Полная версия:
Остромир Дан МОРЪ книга II
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Это что? — спросил Рябинин, беря одну нашивку в здоровую руку. Поднёс к свету коптилки, повертел. — Не нашивки СС. Не «Мёртвая голова». Не руны. Что за чертовщина?
— Не знаю, товарищ подполковник, — ответил Озеров. — Но они есть. У пятерых из пятнадцати убитых.
— А золото? — Рябинин отложил нашивку, посмотрел на Озерова в упор.
— Коронки, — тихо сказал Михаил. — Зубные. В мешках. Много.
Капитан с повязкой, чья фамилия была Сомов, тихо выругался сквозь зубы.
— Я читал рапорты, — сказал Рябинин, и голос его стал глуше. — Ещё в сорок третьем. Про концлагеря. Там это… обычное дело. Золото выдирали у заключённых, у живых и у мёртвых. Отправляли в рейхсбанк. А людей — в печи. — Он помолчал. — Но чтобы у полевых частей, на передовой…
Он не договорил. Все понимали, что это значит. Война, которую они знали, имела свои правила — жестокие, кровавые, но всё же правила. То, что пришло с этими нашивками и мешками с коронками, лежало за гранью этих правил.
— Машину сожгли? — спросил Рябинин.
— Вместе с мешками, — ответил Озеров.
Подполковник долго смотрел на него. Потом кивнул — жёстко, одобрительно.
— Правильно сделал. Нечего нам с этим золотом дело иметь. Не наше оно. Не по праву.
Он собрал нашивки в одну стопку, сунул в полевую сумку.
— Отправлю в штаб армии. Пусть там разбираются. А у меня для тебя другое дело.
Он развернул карту, прижал её к столу краем бинокля.
— Тут, — он ткнул пальцем в точку в двадцати километрах южнее, — три дня назад ушла разведгруппа. Пять человек. Капитан Семён Шубин и его бывалые ребята, опытные. Были на особом задании — проверяли информацию о крупной переброске немецких войск к линии фронта. Связи с ними нет вторые сутки.
— Может, рация вышла? — спросил Озеров, хотя сам понимал, что звучит это неубедительно.
— Может, и вышла, — Рябинин поднял глаза. — Но Шубин — мужик надёжный. У него инструкция: каждые шесть часов выходить на связь.
Он помолчал, постукивая карандашом по карте. Жест был нервным, несвойственным этому обычно сдержанному человеку.
— Они не могли просто так пропасть. Опытные разведчики. Что-то случилось. Может, наткнулись на что-то… важное.
Он посмотрел на Озерова тяжело, с той особой прямотой, которую позволяют себе только фронтовики.
— Даю тебе три часа на сборы. Возьми самых опытных. Шубина найти — живым или мёртвым. И выясни, что он узнал.
— Разрешите идти? — спросил Озеров.
— Иди. — Рябинин протянул ему сложенный листок — координаты, пароли, явки. — И вот ещё что, — добавил он, когда Михаил уже повернулся к выходу. — Те немцы, которых вы вчера положили… с этими нашивками… они шли с юга. С той же стороны, куда ушёл Шубин. Надеюсь, что это не совпадение.
Озеров кивнул, не оборачиваясь. Вышел в сырой, тяжелый сумрак зимнего дня, глубоко вдохнул, воздух обжёг лёгкие холодом и запахом пороховой гари.
Три часа. Мало. Но достаточно, чтобы подготовиться. Он знал, кого возьмёт: Журавля — надёжного, чуткого, видящего лес; Копылова — старого цыганского волка, который выживал там, где другие умирали; Змеева — быстрого, злого, безжалостного. Ещё двоих — из тех, кто вернулся с ним сегодня, кто ещё не успел отогреться, но уже готов был идти снова.
Он прошёл к своей землянке, на ходу проверяя автомат, перебирая в голове маршрут. В кармане ватника, лежали нашивка, одну он оставил себе. Не сказал Рябинину. Зачем, не знал сам.
Окоп, в котором расположились его бойцы, был вырыт на склоне, у самого корня старой ели. Ствол дерева, расщеплённый осколком, нависал над бруствером, как сломанное копьё. Внутри было тесно, на четверых, а их набилось семеро, включая легкораненых, которые отогревались после перевязки. Земляные стены обмерзли, но в глубине, где горела жестяная банка с трофейным парафином, было почти тепло.
Пахло щами, жидкими, но наваристыми, с капустой и консервой. Полевая кухня, приткнувшаяся за бугром, дала второе за день: перед наступлением всегда кормили горячим. Хлеба не было, сухари, размоченные в баланде, но ели жадно, хлебая из общих котелков, передавая по кругу. Кто-то уже докуривал последнюю самокрутку, кто-то зашивал распоровшийся ватник, на фронте эти дела не терпели отлагательств.
Озеров спустился к ним, перешагивая через ноги, присел на пустой ящик из-под снарядов. Усталость навалилась сразу, как только он оказался в тепле, потяжелели веки, заболели суставы.
— Слушай сюда, — сказал он негромко. Говорить громко здесь не привыкли — звук в лесу летит далеко. — Через три часа выходим. Шубина искать. Идём на юг, километров двадцать. Время — сутки, может, больше.
Он обвёл взглядом лица.
— Журавль, Копылов, Змеев, Сухоруков и Белоусов. — Вы со мной.
Те сидели в дальнем углу, кивнули, услышав фамилии.
— До этого — отдыхать. Всем спать. По два часа, потом смена. Выход в двадцать ноль-ноль.
— А поесть? — лениво спросил Журавль, облизывая ложку. — Командир, мы только с дороги, а ты опять гнать. Давай хоть суп доедим.
— Ешь, — сказал Озеров. — Я не отнимаю.
— Спать, говоришь, два часа, — Журавль хмыкнул, отставил котелок. — А ты сам? Тоже спать будешь или опять на штаб работать?
— Буду, — ответил Озеров, и в голосе его не было шутки.
Журавль посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул:
— Ну, раз командир спит, значит, и мы спим. Змей, кончай дымить, место занимай. Косой, подвинься.
Змеев затушил самокрутку о каблук, закашлялся, дым был крепкий, самосад. Косогоров молча подвинулся к стене, освобождая место на нарах.
Озеров выбрал угол у самого выхода, где было холоднее, но можно было вытянуть ноги. Расстегнул ватник, поправил образок на груди, тёмный и стёртый. Пальцы нащупали его, он убрал руку, застегнулся.
— Командир, — позвал Журавль из темноты окопа. Голос его звучал приглушённо, почти сонно. — А Шубина того… ты его знаешь?
— Встречались, — ответил Озеров. — Под Смоленском ещё. Надёжный мужик.
— Надёжные тоже пропадают, — сказал Журавль, и в голосе его вдруг не осталось обычной лёгкости. — Война, она… она всех равняет. И надёжных, и не очень.
— Помолчи, Коля, — сказал Копылов с верхних нар. — Дай людям отдохнуть. Спать надо, а не языками молоть. Завтра наговоришься.
Журавль хотел ответить, но только вздохнул, устраиваясь поудобнее. Окоп затих. Только ветер шевелил ветки над головой.
Озеров закрыл глаза. Усталость навалилась тяжело, как мешок с песком, тело отключалось само, без разрешения. Он знал, что два часа, это мало, но это было всё, что он мог себе позволить. Впереди был лес, двадцать километров по незнакомой местности, и люди, которые ждали, живые или мёртвые.
Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Вчерашний бой. Золото в мешках. Знак, вышитый серебром.
Он провалился в сон быстро, как падают в холодную воду, без мыслей, в пустоту, где не было ни войны, ни леса.
А за стенами окопа, над лесом, оседал серый, безрадостный закат. Декабрьский день был коротким, холодным и, как всегда на войне, непредсказуемым.
Глава вторая
Тишина. Звенящая, неподвижная тишина, какая бывает только глубоко под землёй, или под толщей того, что на неё рухнуло.
Он не понимал, где находится. Тело зажато со всех сторон, пошевелиться невозможно, ни руку вытянуть, ни ногу подогнуть. Что-то тяжёлое лежит на груди, на плечах, на ногах, придавило, расплющило, вдавило в землю. Дышать трудно, рёбра не разгибаются, воздух входит тонкой, жалкой струйкой.
Пахнет землёй и кровью. Земля здесь сырая, глубинная, с запахом глины и корней. Кровь, старая, густая, она везде, она пропитала одежду, смешалась с грязью, засохла на лице коркой.
Он пытается открыть глаза, но веки слиплись. Пробует рукой, не двигается. Правая рука зажата, левая? Левая свободна? Нет, тоже придавлена, но, кажется, можно пошевелить пальцами.
Он собирает силы. Медленно, по миллиметру, вытягивает левую руку из-под тяжести, которая на ней лежит. Что-то скользкое, мокрое. Ткань? Кожа? Он не понимает. Пальцы нащупывают край, хватаются, тянут. Из последних сил он отгибает то, чем придавлен, — тело. Человеческое тело. Оно тяжёлое, мёртвое, неестественно подвижное, как мешок с мокрой глиной.
Он отбрасывает его в сторону, освобождая грудь, и воздух врывается в лёгкие судорожным, жадным вдохом. Боль, острая, режущая, пронзает левый бок. Ранен. Он ранен, и рана, кажется, серьёзная, потому что каждое движение отдаёт огнём, разливается по телу горячей, пульсирующей волной.
Вторая рука не слушается. Он пытается поднять её, оттолкнуться, но пальцы правой руки не двигаются, кисть висит плетью, и боль в плече подсказывает, вывих, а может, и хуже.
Он карабкается. Движение за движением, цепляясь здоровой рукой за край, за что-то скользкое, твёрдое, доску? камень? — подтягивая тело. Снег? Нет, не снег. Грязь. Мёрзлая, комковатая, перемешанная с пеплом и ещё чем-то, во что он старается не вглядываться.
Он вытирает лицо. Кровь и грязь, они залепили глаза, рот, ноздри. Плюёт, трёт рукавом, щурится, пытаясь разглядеть что-то вокруг.
Вокруг — тела. Их много. Они лежат вперемешку, вповалку, как поленья в поленнице. Он не может разобрать, лица стёрты, разбиты, обожжены. Он лежит среди них, на дне ямы, и стены её уходят вверх на два, на три человеческих роста.
Яма с трупами.
Он знает это место. Он был здесь. Это было…Амбар. Огонь. Крики. И потом — темнота, и этот запах, тяжесть мёртвых тел, придавивших его к земле.
Он хватается за стену, пытается подняться, но ноги скользят, и он падает на колени, упираясь руками во что-то мягкое, податливое. Потом снова, встаёт, цепляясь здоровой рукой за корни, торчащие из глинистого среза.
И в этот момент, когда он уже почти выбрался, когда пальцы левой руки нащупали край ямы, кто-то хватает его за правую. Ту, что не слушается. Холодные, цепкие пальцы смыкаются на запястье, сжимают мёртвой хваткой.
Он оборачивается.
Лицо под ним — серое, землистое, с провалившимися глазами. Но глаза эти смотрят, и губы шевелятся.
— Товарищ командир…
Голос глухой, как из-под воды.
— Товарищ командир, вставайте. Просыпайтесь.
— …просыпайтесь.
Озеров открыл глаза.
Над ним сырая, тяжёлая тьма землянки, разбавленная оранжевым отсветом догорающей свечи. Где-то капала вода, мерно, убаюкивающе. Пахло махоркой, шинельным сукном и ещё чем-то горьким, лекарственным.
— Командир, — голос Копылова прозвучал рядом, тихо, настойчиво. — Вставайте. Пора.
Михаил сидел на нарах, тяжело дыша, пытаясь отделить сон от яви. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он посмотрел на свои пальцы, целые, живые, двигаются. Правой рукой пощупал левый бок, рёбра целы, крови нет.
— Сколько время? — спросил он, голос прозвучал хрипло, чужим.
— Без четверти двадцать, — ответил Копылов. Он стоял у входа, уже в маскхалате, с автоматом через плечо. — Все собрались. Ждём только вас.
Михаил кивнул, спустил ноги с нар. Тело ломило, голова была тяжёлой, но это была обычная, привычная усталость, та, что проходит через полчаса хода. Он нашарил сапоги, натянул, проверил, сухо ли внутри. Сухо.
В слабом свете он увидел своих — Журавль у выхода перематывал портянку, Змеев точил нож, Косогоров проверял автомат, сухо щёлкая затвором. Сухоруков и Белоус ждали наверху, снаружи.
— Все в сборе, — сказал Копылов. — Журавль тропу знает, я по компасу веду. Если без задержек — к утру будем на месте.
Озеров встал, поправил ватник, забросил за спину вещмешок.
— Выходим, — сказал он.
Лес встретил их темнотой и тишиной. Но тишина эта была неполной, с запада, откуда они пришли, доносилась глухая, размеренная канонада. Артиллерия работала всю ночь, не стихая ни на минуту. Снаряды рвались где-то за горизонтом, и слабые, оранжевые вспышки то и дело подсвечивали низкие облака, превращая их в кровавые, тлеющие раны. Света было ровно столько, чтобы не дать глазам привыкнуть к темноте, и ни на миг больше.
Они шли цепочкой, растянувшись на десяток метров, так, чтобы не потерять друг друга из виду, но и не сбиваться в кучу, удобную для пулемёта или гранаты. Журавль вёл, чутьё у него было звериное: он выбирал тропу между деревьями, обходил открытые пространства, не шумёл, не ломал веток. За ним: Копылов, потом Озеров, дальше остальные. Замыкал Белоус, он лучше всех читал след и мог заметить погоню раньше, чем она приблизится на выстрел.
Шли без света. Луна спряталась за низкими, тяжёлыми облаками, и лес казался сплошной, непроницаемой стеной. Но глаза привыкли, различали стволы, кусты, бугры на земле. Ноги ставили осторожно, с носка, чтобы не хрустнула ветка, не звякнула пустая гильза под сапогом. Дышали носом, пар выдаёт. Остановки, короткие, по сигналу ведущего, молча, присесть, прислушаться, и снова вперёд.
Не быстро, но верно. Каждый шаг, проверка: не провалиться ли в яму, не наступить ли на мину. Скорость: километр, редко два в час. За ночь, если повезёт, отмахают пятнадцать. Если нет, меньше.
Первый километр дался легко. Лес здесь был старый, сосновый, с высокими, чистыми стволами и редким подлеском. Снег лежал плотно, наст держал, нога проваливалась неглубоко, и шли почти бесшумно.
Потом лес сменился. Пошли берёзы и осины, кривые, низкие, с обломанными ветвями. Здесь война прошлась недавно. Снег был изрыт воронками, перемешан с землёй и щепой, идти стало труднее, нога то и норовила соскользнуть в яму, подмёрзшая корка ломалась с сухим, неприятным треском.
Журавль поднял руку — стоп. Присели, замерли. Озеров прислушался: впереди, шагах в пятидесяти, кто-то скрипел — металл, ветер? Нет, скрип был неравномерный, тяжёлый.
— Техника, — прошептал Копылов, придвинувшись ближе. — Битая.
Они осторожно двинулись дальше, и вскоре лес расступился, открывая поле, сплошь изрытое воронками. Посреди него, накренившись на бок, торчал танк. Т-34, наш, по силуэту узнал сразу. Башня была сбита, люк открыт, вокруг валялись гильзы, какие-то тряпки, пустая фляга. Гусеница слетела, лениво свешиваясь вниз, и ветер шевелил её, заставляя скрипеть на морозе.
Озеров подошёл ближе. Внутри было пусто, экипаж ушёл или его вытащили. На броне, следы от пуль и осколков, ржавые потёки. Кто-то нацарапал на башне: «За Сталина!».
— Немец его сжёг, — тихо сказал Косогоров, оглядывая танк. — Кумулятивным, наверное. Снаряд вошёл сюда, — он показал на оплавленную дыру в борту, — и всё внутри выгорело.
— Пошли, — сказал Озеров. — Нечего тут стоять.
Они обошли танк и двинулись дальше, вниз, к низине, где чернели обгорелые остовы домов.
Деревня была мёртвой. Она лежала в ложбине, меж двух пологих холмов, и от неё осталось немного, печные трубы, торчащие из снега, как каменные пальцы, да груды кирпича, перемешанного с золой и головешками.
Журавль остановился у первой трубы, присел на корточки, провёл рукой по обугленному кирпичу.
— Недавно, — сказал он. — Месяц, может, два. Ещё гарью пахнет.
— Немцы? — спросил Змеев.
— Кто ж ещё, — ответил Копылов. — У них тут приказ: при отступлении всё жечь. Землю выжженную оставлять.
Они прошли через деревню молча. Никто не говорил лишнего. Каждый думал о своём, может, о том, что его дом уцелел, а может, о том, что и его родная деревня выглядит сейчас так же.
За деревней дорога уходила в лес, и здесь следов войны стало больше. Разбитые грузовики, наши, немецкие, всё вперемешку, валялись в кюветах, подмёрзшие, занесённые снегом. Один «студебеккер» лежал на боку, колёса кверху, и ветер раскачивал обрывки брезента, как траурные флаги.
Возле него, в воронке от бомбы, застряла полевая пушка, ЗиС-3, с погнутым стволом и разбитым щитом. Рядом валялись ящики со снарядами, разбитые, пустые. Кто-то уже всё выгреб, что могло пригодиться.
— Бой здесь был, — сказал Копылов, оглядываясь. — Сильный. Наши прорывались, а немцура сопротивлялась.
Они двинулись дальше, углубляясь в лес. Дорога, по которой шли, была разбита в хлам, колёса и гусеницы перемешали грязь со снегом, выбили колеи глубиной в полметра. Теперь всё это замёрзло, и приходилось обходить по целине, проваливаясь в сугробы, цепляясь за ветки.
Время тянулось медленно. Озеров смотрел на компас, сверял маршрут, пятнадцать километров до квадрата, где пропала группа Шубина. Они прошли уже около пяти. Если так пойдёт и дальше, к утру будут на месте.
Лес вокруг менялся. Сосны кончились, пошёл ельник, густой, мрачный, с низкими, нависающими ветвями, под которыми царил полумрак даже днём. Здесь, под елями, снег был рыхлым, не держал, нога проваливалась по щиколотку, по колено, и шли тяжело, вытаскивая ноги из белой, липкой массы.
Журавль остановился, поднял руку. Все замерли.
— Следы, — сказал он, кивнув в сторону. — Недавние.
Озеров подошёл. На снегу, в просвете между ёлками, виднелась цепочка следов. Человек пять, не меньше. Шли плотно, не рассыпаясь, торопились.
Журавль присел, рассмотрел отпечатки.
— Наши. — он показал на серый лоскут, примёрзший к снегу, — наш, солдатский.
Озеров нахмурился. Группа Шубина — пять человек. Здесь следов больше.
— Может, другие, — сказал Копылов. — Вон, тут стреляли.
Он показал на дерево — в стволе, на высоте пояса, зияла пулевая пробоина, вокруг неё щепа.
Они осмотрелись. Под елками, в снегу, валялись гильзы, наши, трёхлинейные, и немецкие, 9-миллиметровые. Кто-то стрелял, и стреляли много, с двух сторон.
— Бой был, — сказал Журавль. — Недавно. Пару дней назад.
— Шубин? — спросил Озеров.
— Не знаю, — Пошли дальше. Вдруг найдём что.
Они двинулись по следу, медленно, осторожно, готовые в любой момент лечь и открыть огонь. Лес здесь был густой, видимость, метров пятнадцать, не больше. Ели стояли плотно, ветви переплетались, образуя над головой сплошной, тёмный свод. Снег лежал ровно, нетронуто, только следы, по которым они шли, темнели на белом, как вены на запястье.
Вскоре лес кончился. Они вышли на опушку, и Озеров поднял руку — стоп.
Внизу, в лощине, стояла деревня. Несколько домов, покосившихся, с провалившимися крышами. Трубы не дымили, огней не было.
— Мёртвая, — сказал Копылов. — Давно.
— Вон, — Журавль показал на околицу. — Телега. И лошадь.
Озеров пригляделся. У крайнего дома, привязанная к столбу, стояла лошадь, худая, понуро опустив голову. Рядом, телега, нагруженная чем-то, прикрытым брезентом.
— Странно, — сказал он. — В пустой деревне — лошадь. И телега.
— Может, хозяева вернулись? — предположил Белоусов.
— Или не хозяева, — ответил Копылов.
Они замерли на опушке, всматриваясь в темноту. Деревня молчала. Ни звука, ни движения. Только ветер шевелил брезент на телеге, да где-то далеко, за лесом, ухала артиллерия, глухо, размеренно, как бой часов, отмеряющих время.
Озеров посмотрел на часы. Половина четвёртого. До рассвета, часа три. Если Шубин где-то здесь, он должен был оставить знак. Или его оставили те, кто шёл по его следу.
— Журавль, — позвал он тихо. — Обойди деревню с тыла. Посмотри, что там. Осторожно.
Журавль кивнул и исчез в темноте, бесшумно, как тень.
Остальные залегли на опушке, в кустах, сливаясь со снегом и ветками. Озеров лежал, глядя на деревню, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, снова шевелится холод. Не от погоды. Другой. Глубинный.
Он ждал. Лес молчал. И тишина эта была тяжёлой, звенящей, как в яме, полной мёртвых тел, из которой он только что выбрался.
Озеров лежал, глядя на деревню, и видел, как фигура Журавля, быстрая, пригнутая, почти сливающаяся с тенями, нырнула между домами, мелькнула у стены крайней избы, пропала. Копылов смотрел в прицел, не отрываясь, держа палец на спусковом крючке.
Деревня была мёртвая. Ни огня, ни звука, ни движения. Только ветер гонял позёмку по улице, заметая следы, да лошадь вздыхала тяжело, устало.
Озеров ждал. Прошло пять минут, десять. Потом, вспышка. Короткая, тусклая. Не огонь, отсвет. Из окна крайнего дома, того, где стояла лошадь, мигнул свет, раз, два, три. Пауза. Снова три коротких.
Азбука Морзе. Журавль подавал знак: «Чисто. Можно двигаться».
— Встали, — скомандовал Озеров шёпотом. — За мной. По одному. Змей, Белоус — остаётесь снаружи. Наблюдаете. Если что, один выстрел вверх, отходим к лесу.
Змеев и Белоус кивнули, растворились в тенях у стены крайнего дома. Озеров с остальными двинулся к дому, откуда мигнул свет.
Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то ещё, кислым, тяжёлым. Журавль встретил их у порога, автомат на груди, лицо напряжённое.
— Товарищ командир, — сказал он шёпотом, но в шёпоте этом слышалось удивление. — Я думал, тут никого нет. Но мне попался… местный старик. В комнате сидит.
Он кивнул в глубь дома. Озеров шагнул вперёд, пригибаясь под низкой притолокой, и увидел.
В углу, на коленях, сидел старик. Ему было лет семьдесят пять, а может, и все восемьдесят, лица в полумраке не разобрать, только седая, редкая борода и глубокие тени под глазами. Руки сложены на груди, пальцы трясутся мелко, старчески. Он не пытался бежать, не звал на помощь. Сидел и смотрел перед собой пустыми, ничего не видящими глазами.
— Немец, — констатировал Копылов, поднимая ствол.
— Вижу, — ответил Озеров. — Сухоруков, ко мне.
Сухоруков шагнул вперёд. Невысокий, коренастый, в армию попал в сорок первом, под Ельней. Немецкий выучил в плену, сбежал через три месяца, но языка хватило, чтобы потом работать в разведке. Говорил по-немецки чисто, почти без акцента, и немцы часто принимали его за своего.
— Спроси, кто он и что здесь делает, — сказал Озеров.
Сухоруков опустился на корточки перед стариком, заговорил тихо, ровно. Старик поднял глаза, вздрогнул, но ответил, голос его был слабым, прерывистым.
— Говорит, что он местный, — переводил Сухоруков. — Из деревни в трёх километрах отсюда. Село разбомбили ещё в ноябре, он остался один. Скитается по разбитым деревням, ищет еду. Голодный, говорит, очень. Лошадь нашёл, теперь водит с собой.
Озеров слушал, не сводя глаз со старика. Тот не выглядел опасным, просто старый, больной, напуганный человек.
— Спроси, видел ли он наших. Или немцев.
Старик заговорил снова, быстро, жестикулируя, показывая рукой на юго-запад.
— Говорит, пару дней назад видел отряд немцев, — переводил Сухоруков. — Человек семь, может, больше. Шли колонной, торопились. Туда, — он кивнул в ту же сторону. — На юго-запад. А наших… наших не видел. Говорит, кругом только война, только смерть.
Озеров нахмурился. Семь человек, идут туда же, куда им нужно. Совпадение? Вряд ли.
— Что ещё? — спросил он. — Что он ещё видел?
Сухоруков спросил. Старик ответил, и голос его изменился, стал тише, будто он говорил о чём-то, чего боялся.
— Говорит… — Сухоруков запнулся, подбирая слова. — Говорит, в округе творится что-то странное. Ещё до того, как наши пришли. Несколько лет уже. Деревни пропадают. Целиком. Приходят люди — а там пусто. Дома целы, скотина в стойлах, на столе еда стоит. А людей нет.
Копылов, стоявший у двери, повернул голову.
— Как это — пропадают? — спросил он.
Сухоруков перевёл. Старик говорил долго, сбивчиво, то и дело крестился по-католически.
— Говорит, местные сами начали уходить. Кто куда. Бросили дома, хозяйство. Боялись. Говорят, это проклятие на немецком народе. Фюрер, говорят, навлёк беду. Открыл что-то, что открывать нельзя. А теперь оно ходит по земле и забирает людей.
— Проклятие, — усмехнулся Змеев. — Фантазии у них богатые.
Озеров не ответил. Он смотрел на старика, на его трясущиеся руки, на пустые, испуганные глаза, и думал о другом. О мешках с коронками. О нашивке, которая лежала у него в кармане.
— Спроси, — сказал он тихо, — не видел ли он знак. Озеров достал нашивку ромб, рассечённый крестом.
Сухоруков перевёл. Старик побледнел, даже в полумраке было видно, как кровь отхлынула от его лица. Он заговорил быстро, испуганно, то и дело оглядываясь на тёмные окна.
