Владимир Владимирович Маяковский Поэмы Серебряного века
- Рейтинг Livelib:4.5
Полная версия:
Владимир Владимирович Маяковский Поэмы Серебряного века
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Поэмы Серебряного века
Художественное оформление А. Зининой
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Александр Блок
Возмездие
Юность – это возмездие.
ИбсенПрологЖизнь – без начала и конца.Нас всех подстерегает случай.Над нами – сумрак неминучий,Иль ясность божьего лица.Но ты, художник, твёрдо веруйВ начала и концы. Ты знай,Где стерегут нас ад и рай.Тебе дано бесстрастной меройИзмерить всё, что видишь ты.Твой взгляд – да будет твёрд и ясен.Сотри случайные черты —И ты увидишь: мир прекрасен.Познай, где свет, – поймёшь, где тьма.Пускай же всё пройдёт неспешно,Что в мире свято, что в нём грешно,Сквозь жар души, сквозь хлад ума.Так Зигфрид правит меч над горном:То в красный уголь обратит,То быстро в воду погрузит —И зашипит, и станет чёрнымЛюбимцу вверенный клинок…Удар – он блещет, Нотунг верный,И Миме, карлик лицемерный,В смятеньи падает у ног!Кто меч скует? – Не знавший страха.А я беспомощен и слаб,Как все, как вы, – лишь умный раб,Из глины созданный и праха, —И мир – он страшен для меня.Герой уж не разит свободно, —Его рука – в руке народной,Стоит над миром столб огня,И в каждом сердце, в мысли каждой —Свой произвол и свой закон…Над всей Европою дракон,Разинув пасть, томится жаждой…Кто нанесёт ему удар?..Не ведаем: над нашим станом,Как встарь, повита даль туманом,И пахнет гарью. Там – пожар.Но песня – песнью всё пребудет,В толпе всё кто-нибудь поёт.Вот – голову его на блюдеЦарю плясунья подаёт;Там – он на эшафоте чёрномСлагает голову свою;Здесь – именем клеймят позорнымЕго стихи… И я пою, —Но не за вами суд последний,Не вам замкнуть мои уста!..Пусть церковь тёмная пуста,Пусть пастырь спит; я до обедниПройду росистую межу,Ключ ржавый поверну в затвореИ в алом от зари притвореСвою обедню отслужу.Ты, поразившая Денницу,Благослови на здешний путь!Позволь хоть малую страницуИз книги жизни повернуть.Дай мне неспешно и нелживоПоведать пред Лицом ТвоимО том, что мы в себе таим,О том, что в здешнем мире живо,О том, как зреет гнев в сердцах,И с гневом – юность и свобода,Как в каждом дышит дух народа.Сыны отражены в отцах:Коротенький обрывок рода —Два-три звена, – и уж ясныЗаветы тёмной старины:Созрела новая порода, —Угль превращается в алмаз.Он, под киркой трудолюбивой,Восстав из недр неторопливо,Предстанет – миру напоказ!Так бей, не знай отдохновенья,Пусть жила жизни глубока:Алмаз горит издалека —Дроби, мой гневный ямб, каменья!Первая главаВек девятнадцатый, железный,Воистину жестокий век!Тобою в мрак ночной, беззвёздныйБеспечный брошен человек!В ночь умозрительных понятий,Матерьялистских малых дел,Бессильных жалоб и проклятийБескровных душ и слабых тел!С тобой пришли чуме на сменуНейрастения, скука, сплин,Век расшибанья лбов о стенуЭкономических доктрин,Конгрессов, банков, федераций,Застольных спичей, красных слов,Век акций, рент и облигаций,И малодейственных умов,И дарований половинных(Так справедливей – пополам!),Век не салонов, а гостиных,Не Рекамье, – а просто дам…Век буржуазного богатства(Растущего незримо зла!).Под знаком равенства и братстваЗдесь зрели тёмные дела…А человек? – Он жил безвольно:Не он – машины, города,«Жизнь» так бескровно и безбольноПытала дух, как никогда…Но тот, кто двигал, управляяМарионетками всех стран, —Тот знал, что делал, насылаяГуманистический туман:Там, в сером и гнилом тумане,Увяла плоть, и дух погас,И ангел сам священной брани,Казалось, отлетел от нас:Там – распри кровные решаютДипломатическим умом,Там – пушки новые мешаютСойтись лицом к лицу с врагом,Там – вместо храбрости – нахальство,А вместо подвигов – «психоз»,И вечно ссорится начальство,И длинный громоздко́й обозВоло́чит за собой команда,Штаб, интендантов, грязь кляня,Рожком горниста – рог РоландаИ шлем – фуражкой заменя…Тот век немало проклиналиИ не устанут проклинать.И как избыть его печали?Он мягко стлал – да жёстко спать…Двадцатый век… Ещё бездомней,Ещё страшнее жизни мгла(Ещё чернее и огромнейТень Люциферова крыла).Пожары дымные заката(Пророчества о нашем дне),Кометы грозной и хвостатойУжасный призрак в вышине,Безжалостный конец Мессины(Стихийных сил не превозмочь),И неустанный рёв машины,Кующей гибель день и ночь,Сознанье страшное обманаВсех прежних малых дум и вер,И первый взлёт аэропланаВ пустыню неизвестных сфер…И отвращение от жизни,И к ней безумная любовь,И страсть и ненависть к отчизне…И чёрная, земная кровьСулит нам, раздувая вены,Все разрушая рубежи,Неслыханные перемены,Невиданные мятежи…Что́ ж человек? – За рёвом стали,В огне, в пороховом дыму,Какие огненные далиОткрылись взору твоему?О чём – машин немолчный скрежет?Зачем – пропеллер, воя, режетТуман холодный – и пустой?Теперь – за мной, читатель мой,В столицу севера больную,На отдалённый финский брег!Уж осень семьдесят восьмуюДотягивает старый век.В Европе спорится работа,А здесь – по-прежнему в болотоГлядит унылая заря…Но в половине сентябряВ тот год, смотри, как солнца много!Куда народ валит с утра?И до заставы всю дорогуГорохом сыплется ура,И Забалканский, и СеннаяКишат полицией, толпой,Крик, давка, ругань площадная…За самой городской чертой,Где светится золотоглавыйНоводевичий монастырь,Заборы, бойни и пустырьПеред Московскою заставой, —Стена народу, тьма карет,Пролётки, дрожки и коляски,Султаны, кивера и каски,Царица, двор и высший свет!И пред растроганной царицей,В осенней солнечной пыли,Войска проходят вереницейОт рубежей чужой земли…Идут, как будто бы с парада.Иль не оставили следаНедавний лагерь у Царьграда,Чужой язык и города?За ними – снежные Балканы,Три Плевны, Шипка и Дубняк,Незаживающие раны,И хитрый и неслабый враг…Вон – павловцы, вон – гренадёрыПо пыльной мостовой идут;Их лица строги, груди серы,Блестит Георгий там и тут,Разрежены их батальоны,Но уцелевшие в боюТеперь под рваные знамёнаСклонили голову свою…Конец тяжёлого похода,Незабываемые дни!Пришли на родину они,Они – средь своего народа!Чем встретит их родной народ?Сегодня – прошлому забвенье,Сегодня – тяжкие виденьяВойны – пусть ветер разнесёт!И в час торжественный возвратаОни забыли обо всём:Забыли жизнь и смерть солдатаПод неприятельским огнём,Ночей, для многих – без рассвета,Холодную, немую твердь,Подстерегающую где-то —И настигающую смерть,Болезнь, усталость, боль и голод,Свист пуль, тоскливый вой ядра,Зальдевших ложементов холод,Негреющий огонь костра,И даже – бремя вечной розниСреди штабных и строевых,И (может, горше всех других)Забыли интендантов козни…Иль не забыли, может быть? —Их с хлебом-солью ждут подносы,Им речи будут говорить,На них – цветы и папиросыЛетят из окон всех домов…Да, дело трудное их – свято!Смотри: у каждого солдатаНа штык надет букет цветов!У батальонных командиров —Цветы на сёдлах, чепраках,В петлицах выцветших мундиров,На конских чёлках и в руках…Идут, идут… Едва к закатуПридут в казармы: кто – сменятьНа ранах корпию и вату,Кто – на вечер лететь, пленятьКрасавиц, щеголять крестами,Слова небрежные ронять,Лениво шевеля усамиПеред униженным «штрюком»,Играя новым темлякомНа алой ленточке, – как дети…Иль, в самом деле, люди этиТак интересны и умны?За что они вознесеныТак высоко, за что в них вера?В глазах любого офицераСтоят видения войны.На их, обычных прежде, лицахГорят заёмные огни.Чужая жизнь свои страницыПеревернула им. ОниВсе крещены огнём и делом;Их речи об одном твердят:Как Белый Генерал на беломКоне, средь вражеских гранат,Стоял, как призрак невредимый,Шутя спокойно над огнём;Как красный столб огня и дымаВзвился над Горным Дубняком;О том, как полковое знамяИз рук убитый не пускал;Как пушку горными тропамиТащить полковник помогал;Как царский конь, храпя, запнулсяПред искалеченным штыком,Царь посмотрел и отвернулся,И заслонил глаза платком…Да, им известны боль и голодС простым солдатом наравне…Того, кто побыл на войне,Порой пронизывает холод —То роковое всё равно,Которое подготовляетЧреду событий мировыхЛишь тем одним, что не мешает…Всё отразится на такихПолубезумною насмешкой…И власть торопится скорейВсех тех, кто перестал быть пешкой,В тур превращать, или в коней…А нам, читатель, не присталоСчитать коней и тур никак,С тобой нас нынче затесалоВ толпу глазеющих зевак,Нас вовсе ликованье этоЗаставило забыть вчера…У нас в глазах пестрит от света,У нас в ушах гремит ура!И многие, забывшись слишком,Ногами штатскими пылят,Подобно уличным мальчишкам,Близ марширующих солдат,И этот чувств прилив мгновенныйЗдесь – в петербургском сентябре!Смотри: глава семьи почтенныйСидит верхом на фонаре!Его давно супруга кличет,Напрасной ярости полна,И, чтоб услышал, зонтик тычет,Куда не след, ему она.Но он и этого не чуетИ, несмотря на общий смех,Сидит, и в ус себе не дует,Каналья, видит лучше всех!..Прошли… В ушах лишь стонет эхо,А всё – не разогнать толпу;Уж с бочкой водовоз проехал,Оставив мокрую тропу,И ванька, тумбу огибая,Напёр на барыню – орётУже по этому случаюБегущий подсобить народ(Городовой – свистки даёт) …Проследовали экипажи,В казармах сыграна заря, —И сам отец семейства дажеПолез послушно с фонаря,Но, расходясь, все ждут чего-то…Да, нынче, в день возврата их,Вся жизнь в столице, как пехота,Гремит по камню мостовых,Идёт, идёт – нелепым строем,Великолепна и шумна…Пройдёт одно – придёт другое,Вглядись – уже не та она,И той, мелькнувшей, нет возврата,Ты в ней – как в старой старине…Замедлил бледный луч закатаВ высоком, невзначай, окне.Ты мог бы в том окне приметитьЗа рамой – бледные черты,Ты мог бы некий знак заметить,Которого не знаешь ты,Но ты проходишь – и не взглянешь,Встречаешь – и не узнаёшь,Ты за другими в сумрак канешь,Ты за толпой вослед пройдёшь.Ступай, прохожий, без вниманья,Свой ус лениво теребя,Пусть встречный человек и зданье —Как все другие – для тебя.Ты занят всякими делами,Тебе, конечно, невдомёк,Что вот за этими стенамиИ твой скрываться может рок…(Но, если б ты умом раскинул,Забыв жену и самовар,Со страху ты бы рот разинулИ сел бы прямо на тротуар!)Смеркается. Спустились шторы.Набита комната людьми,И за прикрытыми дверьмиИдут глухие разговоры,И эта сдержанная речьПолна заботы и печали.Огня ещё не зажигалиИ вовсе не спешат зажечь.В вечернем мраке тонут лица,Вглядись – увидишь ряд одинТеней неясных, вереницуКаких-то женщин и мужчин.Собранье не многоречиво,И каждый гость, входящий в дверь,Упорным взглядом молчаливоОсматривается, как зверь.Вот кто-то вспыхнул папироской:Средь прочих – женщина сидит:Большой ребячий лоб не скрытПростой и скромною причёской,Широкий белый воротникИ платье чёрное – всё просто,Худая, маленького роста,Голубоокий детский лик,Но, как бы что найдя за далью,Глядит внимательно, в упор,И этот милый, нежный взорГорит отвагой и печалью…Кого-то ждут… Гремит звонок.Неспешно отворяя двери,Гость новый входит на порог:В своих движениях уверенИ статен; мужественный вид;Одет совсем как иностранец,Изысканно; в руке блеститВысокого цилиндра глянец;Едва приметно затемнёнВзгляд карих глаз сурово-кроткий;Наполеоновской бородкойРот беспокойный обрамлён;Большеголовый, темновласый —Красавец вместе и урод:Тревожный передёрнут ротМеланхолической гримасой.И сонм собравшихся затих…Два слова, два рукопожатья —И гость к ребёнку в чёрном платьеИдёт, минуя остальных…Он смотрит долго и любовно,И крепко руку жмёт не раз,И молвит: «Поздравляю васС побегом, Соня… Софья Львовна!Опять – на смертную борьбу!»И вдруг – без видимой причины —На этом странно-белом лбуЛегли глубоко две морщины…Заря погасла. И мужчиныВливают в чашу ром с вином,И пламя синим огонькомПод полной чашей побежало.Над ней кладут крестом кинжалы.Вот пламя ширится – и вдруг,Взбежав над жжёнкой, задрожалоВ глазах столпившихся вокруг…Огонь, борясь с толпою мраков,Лилово-синий свет бросал,Старинной песни гайдамаковНапев согласный зазвучал,Как будто – свадьба, новоселье,Как будто – всех не ждёт гроза, —Такое детское весельеЗажгло суровые глаза…Прошло одно – идёт другое,Проходит пёстрый ряд картин.Не замедляй, художник: вдвоеЗаплатишь ты за миг одинЧувствительного промедленья,И, если в этот миг тебяГрозит покинуть вдохновенье, —Пеняй на самого себя!Тебе единым на потребуДа будет – пристальность твоя.В те дни под петербургским небомЖивёт дворянская семья.Дворяне – все родня друг другу,И приучили их векаГлядеть в лицо другому кругуВсегда немного свысока.Но власть тихонько ускользалаИз их изящных белых рук,И записались в либералыЧестнейшие из царских слуг,А всё в брезгливости природнойМеж волей царской и народнойОни испытывали больНередко от обеих воль.Всё это может показатьсяСмешным и устарелым нам,Но, право, может только хамНад русской жизнью издеваться.Она всегда – меж двух огней.Не всякий может стать героем,И люди лучшие – не скроем —Бессильны часто перед ней,Так неожиданно суроваИ вечных перемен полна;Как вешняя река, онаВнезапно тронуться готова,На льдины льдины громоздитьИ на пути своём крушитьВиновных, как и невиновных,И нечиновных, как чиновных…Так было и с моей семьёй:В ней старина ещё дышалаИ жить по-новому мешала,Вознаграждая тишинойИ благородством запоздалым(Не так в нём вовсе толку мало,Как думать принято теперь,Когда в любом семействе дверьОткрыта настежь зимней вьюге,И ни малейшего трудаНе стоит изменить супруге,Как муж, лишившийся стыда).И нигилизм здесь был беззлобен,И дух естественных наук(Властей ввергающий в испуг)Здесь был религии подобен.«Семейство – вздор, семейство – блажь», —Любили здесь примолвить гневно,А в глубине души – всё та ж«Княгиня Марья Алексевна»…Живая память стариныДолжна была дружить с неверьем —И были все часы полныКаким-то новым «двоеверьем».И заколдован был сей круг:Свои словечки и привычки,Над всем чужим – всегда кавычки,И даже иногда – испуг;А жизнь меж тем кругом менялась,И зашаталось всё кругом,И ветром новое врывалосьВ гостеприимный старый дом:То нигилист в косовороткеПридёт и нагло спросит водки,Чтоб возмутить семьи покой(В том видя долг гражданский свой),А то – и гость весьма чиновныйВбежит совсем не хладнокровноС «Народной Волею» в руках —Советоваться впопыхах,Что́ неурядиц всех причиной?Что́ предпринять пред «годовщиной»?Как урезонить молодёжь,Опять поднявшую галдёж? —Всем ведомо, что в доме этомИ обласкают, и поймут,И благородным мягким светомВсё осветят и обольют…Жизнь старших близится к закату.(Что ж, как полудня ни жалей,Не остановишь ты с полейПолзущий дым голубоватый.)Глава семьи – сороковыхГодов соратник; он поныне,В числе людей передовых,Хранит гражданские святыни,Он с николаевских времёнСтоит на страже просвещенья,Но в буднях нового движеньяНемного заплутался он…Тургеневская безмятежностьЕму сродни; ещё вполнеОн понимает толк в вине,В еде ценить умеет нежность;Язык французский и ПарижЕму своих, пожалуй, ближе(Как всей Европе: поглядишь —И немец грезит о Париже),И – ярый западник во всём —В душе он – старый барин русский,И убеждений склад французскийСо многим не мирится в нём;Он на обедах у БореляБрюжжит не плоше Щедрина:То – недоварены форели,А то – уха им не жирна.Таков закон судьбы железной:Нежданный, как цветок над бездной,Очаг семейный и уют…В семье нечопорно растутТри дочки: старшая томитсяИ над кипсэком мужа ждёт,Второй – всегда не лень учиться,Меньшая – скачет и поёт,Велит ей нрав живой и страстныйДразнить в гимназии подругИ косоплёткой ярко-краснойВводить начальницу в испуг…Вот подросли: их в гости водят,В карете возят их на бал;Уж кто-то возле окон ходит,Меньшой записку подослалКакой-то юнкер шаловливый —И первых слёз так сладок пыл,А старшей – чинной и стыдливой —Внезапно руку предложилВихрастый идеальный малый;Её готовят под венец…«Смотри, он дочку любит мало, —Ворчит и хмурится отец, —Смотри, не нашего он круга…»И втайне с ним согласна мать,Но ревность к дочке друг от другаОни стараются скрывать…Торопит мать наряд венчальный,Приданое поспешно шьют,И на обряд (обряд печальный)Знакомых и родных зовут…Жених – противник всех обрядов(Когда «страдает так народ»).Невеста – точно тех же взглядов:Она – с ним об руку пойдёт,Чтоб вместе бросить луч прекрасный,«Луч света в царство темноты»(И лишь венчаться не согласнаБез флёрдоранжа и фаты).Вот – с мыслью о гражданском браке,С челом мрачнее сентября,Нечёсаный, в нескладном фракеОн предстоит у алтаря,Вступая в брак «принципиально», —Сей новоявленный жених.Священник старый, либеральный,Рукой дрожащей крестит их,Ему, как жениху, невнятныПроизносимые слова,А у невесты – головаКружи́тся; розовые пятнаПылают на её щеках,И слёзы тают на глазах…Пройдёт неловкая минута —Они воротятся в семью,И жизнь, при помощи уюта,В свою вернётся колею;Им рано в жизнь; ещё не скороЗдоровым горбиться плечам;Не скоро из ребячьих споровС товарищами по ночамОн выйдёт, честный, на соломеВ мечтах почиющий жених…В гостеприимном добром домеНайдётся комната для них,А разрушение укладаЕму, пожалуй, не к лицу:Семейство просто будет радоЕму, как новому жильцу,Всё обойдётся понемногу:Конечно, младшей по нутруНародницей и недотрогойДразнить замужнюю сестру,Второй – краснеть и заступаться,Сестру резоня и уча,А старшей – томно забываться,Склонясь у мужнина плеча;Муж в это время спорит втуне,Вступая в разговор с отцомО соцьялизме, о коммуне,О том, что некто – «подлецом»Отныне должен называтьсяЗа то, что совершил донос…И вечно будет разрешаться«Проклятый и больной вопрос»…Нет, вешний лёд круша, не смоетИх жизни быстрая река:Она оставит на покоеИ юношу, и старика —Смотреть, как будет лёд носиться,И как ломаться будет лёд,И им обоим будет сниться,Что их «народ зовёт вперёд»…Но эти детские химерыНе помешают наконецКой-как приобрести манеры(От этого не прочь отец),Косоворотку на манишкуСменить, на службу поступить,Произвести на свет мальчишку,Жену законную любить,И, на посту не стоя «славном»,Прекрасно исполнять свой долгИ быть чиновником исправным,Без взяток видя в службе толк…Да, этим в жизнь – до смерти рано;Они похожи на ребят:Пока не крикнет мать, – шалят;Они – «не моего романа»:Им – всё учиться, да болтать,Да услаждать себя мечтами,Но им навеки не понятьТех, с обречёнными глазами:Другая стать, другая кровь —Иная (жалкая) любовь…Так жизнь текла в семье. КачалиИх волны. Вешняя рекаНеслась – темна и широка,И льдины грозно нависали,И вдруг, помедлив, огибалиСию старинную ладью…Но скоро пробил час туманный —И в нашу дружную семьюЯвился незнакомец странный.Встань, выйди по́утру на луг:На бледном небе ястреб кружит,Чертя за кругом плавный круг,Высматривая, где похужеГнездо припрятано в кустах…Вдруг – птичий щебет и движенье…Он слушает… ещё мгновенье —Слетает на прямых крылах…Тревожный крик из гнёзд соседних,Печальный писк птенцов последних,Пух нежный по́ ветру летит —Он жертву бедную когтит…И вновь, взмахнув крылом огромным,Взлетел – чертить за кругом круг,Несытым оком и бездомнымОсматривать пустынный луг…Когда ни взглянешь, – кружит, кружит…Россия-мать, как птица, тужитО детях; но – её судьба,Чтоб их терзали ястреба.На вечерах у Анны ВревскойБыл общества отборный цвет.Больной и грустный ДостоевскийХодил сюда на склоне летСуровой жизни скрасить бремя,Набраться сведений и силДля «Дневника». (Он в это времяС Победоносцевым дружил.)С простёртой дланью вдохновенноПолонский здесь читал стихи.Какой-то экс-министр смиренноЗдесь исповедывал грехи.И ректор университетаБывал ботаник здесь Бекетов,И многие профессора,И слуги кисти и пера,И также – слуги царской власти,И недруги её отчасти,Ну, словом, можно встретить здесьРазличных состояний смесь.В салоне этом без утайки,Под обаянием хозяйки,Славянофил и либералВзаимно руку пожимал(Как, впрочем, водится издавнаУ нас, в России православной:Всем, слава богу, руку жмут).И всех – не столько разговором,Сколь оживлённостью и взором, —Хозяйка в несколько минутК себе привлечь могла на диво.Она действительно слылаОбворожительно-красивой,И вместе – добрая была.Кто с Анной Павловной был связан, —Всяк помянет её добром(Пока ещё молчать обязанЯзык писателей о том).Вмещал немало молодёжиЕё общественный салон:Иные – в убежденьях схожи,Тот – попросту в неё влюблён,Иной – с конспиративным делом…И всем нужна она была,Все приходили к ней, – и смелоОна участие бралаВо всех вопросах без изъятья,Как и в опасных предприятьях…К ней также из семьи моейВсех трёх возили дочерей.Средь пожилых людей и чинных,Среди зелёных и невинных —В салоне Вревской был как свойОдин учёный молодой.Непринуждённый гость, привычный —Он был со многими на «ты».Его отмечены чертыПечатью не совсем обычной.Раз (он гостиной проходил)Его заметил Достоевский.«Кто сей красавец? – он спросилНегромко, наклонившись к Вревской: —Похож на Байрона». – СловцоКрылатое все подхватили,И все на новое лицоСвоё вниманье обратили.На сей раз милостив был свет,Обыкновенно – столь упрямый;«Красив, умен», – твердили дамы,Мужчины морщились: «поэт»…Но, если морщатся мужчины,Должно быть, зависть их берёт…А чувств прекрасной половиныНикто, сам чорт, не разберёт…И дамы были в восхищеньи:«Он – Байрон, значит – демон…» – Что ж?Он впрямь был с гордым лордом схожЛица надменным выраженьемИ чем-то, что хочу назватьТяжёлым пламенем печали.(Вообще, в нём странность замечали —И всем хотелось замечать.)Пожалуй, не было, к несчастью,В нём только воли этой… ОнОдной какой-то тайной страстью,Должно быть, с лордом был сравнён:Потомок поздних поколений,В которых жил мятежный пылНечеловеческих стремлений, —На Байрона он походил,Как брат болезненный на братаЗдорового порой похож:Тот самый отсвет красноватый,И выраженье власти то ж,И то же порыванье к бездне.Но – тайно околдован духУсталым холодом болезни,И пламень действенный потух,И воли бешеной усильяОтягчены сознаньем. ТакВращает хищник мутный зрак,Больные расправляя крылья.«Как интересен, как умён», —За общим хором повторяетМеньшая дочь. И уступаетОтец. И в дом к ним приглашёнНаш новоявленный Байро́н.И приглашенье принимает.В семействе принят, как родной,Красивый юноша. ВначалеВ старинном доме над НевойЕго, как гостя, привечали,Но скоро стариков привлёкЕго дворянский склад старинный,Обычай вежливый и чинный:Хотя свободен и широкБыл новый лорд в своих воззреньях,Но вежливость он соблюдалИ дамам ручки целовалОн без малейшего презренья.Его блестящему умуПротиворечия прощали,Противоречий этих тьмуПо доброте не замечали,Их затмевал таланта блеск,В глазах какое-то горенье…(Ты слышишь сбитых крыльев треск? —То хищник напрягает зренье…)С людьми его ещё тогдаУлыбка юности роднила,Ещё в те ранние годаИграть легко и можно было…Он тьмы своей не ведал сам…Он в доме запросто обедалИ часто всех по вечерамЖивой и пламенной беседойПленял. (Хоть он юристом был,Но поэтическим примеромНе брезговал: Констан дружилВ нём с Пушкиным, и Штейн – с Флобером.)Свобода, право, идеал —Всё было для него не шуткой,Ему лишь было втайне жутко:Он, утверждая, отрицалИ утверждал он, отрицая.(Всё б – в крайностях бродить уму,А середина золотаяВсё не давалася ему!)Он ненавистное – любовьюИскал порою окружить,Как будто труп хотел налитьЖивой, играющею кровью…«Талант», – твердили все вокруг, —Но, не гордясь (не уступая),Он странно омрачался вдруг…Душа больная, но младая,Страшась себя (она права),Искала утешенья: чу́ждыЕй становились все слова…(О, пыль словесная! Что нуждыВ тебе? – Утешишь ты едва ль,Едва ли разрешишь ты муки!) —И на покорную рояльВластительно ложились руки,Срывая звуки, как цветы,Безумно, дерзостно и смело,Как женских тряпок лоскутыС готового отдаться тела…Прядь упадала на чело…Он сотрясался в тайной дрожи…(Всё, всё – как в час, когда на ложеДвоих желание сплело…)И там – за бурей музыкальной —Вдруг возникал (как и тогда)Какой-то образ – грустный, дальный,Непостижимый никогда…И крылья белые в лазури,И неземная тишина…Но эта тихая струнаТонула в музыкальной буре…Что ж стало? – Всё, что быть должно:Рукопожатья, разговоры,Потупленные долу взоры…Грядущее отделеноЕдва приметною чертоюОт настоящего… Он сталСвоим в семье. Он красотоюМеньшую дочь очаровал.И царство (царством не владея)Он обещал ей. И емуОна поверила, бледнея…И дом её родной в тюрьмуОн превратил (хотя нималоС тюрьмой не сходствовал сей дом…).Но чуждо, пусто, дико сталоВсё, прежде милое, кругом —Под этим странным обаяньемСулящих новое речей,Под этим демонским мерцаньемСверлящих пламенем очей…Он – жизнь, он – счастье, он – стихия,Она нашла героя в нём, —И вся семья, и все родныеПретят, мешают ей во всём,И всё её волненье множит…Она не ведает сама,Что уж кокетничать не может.Она – почти сошла с ума…А он? —Он медлит; сам не знает,Зачем он медлит, для чего?И ведь нимало не прельщаетАрмейский демонизм его…Нет, мой герой довольно тонокИ прозорлив, чтобы не знать,Как бедный мучится ребёнок,Что счастие ребёнку дать —Теперь – в его единой власти…Нет, нет… но замерли в грудиДоселе пламенные страсти,И кто-то шепчет: погоди…То – ум холодный, ум жестокийВступил в нежданные права…То – муку жизни одинокойПредугадала голова…«Нет, он не любит, он играет, —Твердит она, судьбу кляня, —За что терзает и пугаетОн беззащитную, меня…Он объясненья не торопит,Как будто сам чего-то ждёт…»(Смотри: так хищник силы копит:Сейчас – больным крылом взмахнёт,На луг опустится бесшумноИ будет пить живую кровьУже от ужаса – безумной,Дрожащей жертвы…) – Вот – любовьТого вампирственного века,Который превратил в калекДостойных званья человека!Будь трижды проклят, жалкий век!Другой жених на этом местеДавно отряс бы прах от ног,Но мой герой был слишком честенИ обмануть её не мог:Он не гордился нравом странным,И было знать ему дано,Что демоном и Дон-ЖуаномВ тот век вести себя – смешно…Он много знал – себе на горе,Слывя недаром «чудаком»В том дружном человечьем хоре,Который часто мы зовём(Промеж себя) – бараньим стадом…Но – «глас народа – божий глас»,И это чаще помнить надо,Хотя бы, например, сейчас:Когда б он был глупей немного(Его ль, однако, в том вина?), —Быть может, лучшую дорогуСебе избрать могла она,И, может быть, с такою нежнойДворянской девушкой связавСвой рок холодный и мятежный, —Герой мой был совсем не прав…Но всё пошло неотвратимоСвоим путём. Уж лист, шурша,Крутился. И неудержимоУ дома старилась душа.Переговоры о БалканахУж дипломаты повели,Войска пришли и спать легли,Нева закуталась в туманах,И штатские пошли дела,И штатские пошли вопросы:Аресты, обыски, доносыИ покушенья – без числа…И книжной крысой настоящейМой Байрон стал средь этой мглы;Он диссертацией блестящейСтяжал отменные хвалыИ принял кафедру в Варшаве…Готовясь лекции читать,Запутанный в гражданском праве,С душой, начавшей уставать, —Он скромно предложил ей руку,Связал её с своей судьбойИ в даль увёз её с собой,Уже питая в сердце скуку, —Чтобы жена с ним до звездыДелила книжные труды…Прошло два года. Грянул взрывС Екатеринина канала,Россию облаком покрыв.Все издалёка предвещало,Что час свершится роковой,Что выпадет такая карта…И этот века час дневной —Последний – назван первым марта.В семье – печаль. УпраздненаКак будто часть её большая:Всех веселила дочь меньшая,Но из семьи ушла она,А жить – и путанно, и трудно:То – над Россией дым стоит…Отец, седея, в дым глядит…Тоска! От дочки вести скудны…Вдруг – возвращается она…Что́ с ней? Как стан прозрачный тонок!Худа, измучена, бледна…И на руках лежит ребёнок.Вторая глава<Вступление>IВ те годы дальние, глухие,В сердцах царили сон и мгла:Победоносцев над РоссиейПростёр совиные крыла,И не было ни дня, ни ночиА только – тень огромных крыл;Он дивным кругом очертилРоссию, заглянув ей в очиСтеклянным взором колдуна;Под умный говор сказки чуднойУснуть красавице не трудно, —И затуманилась она,Заспав надежды, думы, страсти…Но и под игом тёмных чарЛаниты красил ей загар:И у волшебника во властиОна казалась полной сил,Которые рукой железнойЗажаты в узел бесполезный…Колдун одной рукой кадил,И струйкой синей и кудрявойКурился росный ладан… Но —Он клал другой рукой костлявойЖивые души под сукно.IIВ те незапамятные годыБыл Петербург ещё грозней,Хоть не тяжеле, не серейПод крепостью катила водыНеобозримая Нева…Штык све́тил, плакали куранты,И те же барыни и франтыЛетели здесь на острова,И так же конь чуть слышным смехомКоню навстречу отвечал,И чёрный ус, мешаясь с мехом,Глаза и губы щекотал…Я помню, так и я, бывало,Летал с тобой, забыв весь свет,Но… право, проку в этом нет,Мой друг, и счастья в этом мало…IIIВостока страшная заряВ те годы чуть ещё алела…Чернь петербургская глазелаПодобострастно на царя…Народ толпился в самом деле,В медалях кучер у дверейТяжёлых горячил коней,Городовые на панелиСгоняли публику… «Ура»Заводит кто-то голосистый,И царь – огромный, водянистый —С семейством едет со двора…Весна, но солнце светит глупо,До Пасхи – целых семь недель,А с крыш холодная капельУже за воротник мой тупоСползает, спину холодя…Куда ни повернись, всё ветер…«Как тошно жить на белом свете», —Бормочешь, лужу обходя;Собака по́д ноги суётся,Калоши сыщика блестят,Вонь кислая с дворов несётся,И «князь» орёт: «Халат, халат!»И встретившись лицом с прохожим,Ему бы в рожу наплевал,Когда б желания того жеВ его глазах не прочитал…IVНо перед майскими ночамиВесь город погружался в сон,И расширялся небосклон;Огромный месяц за плечамиТаинственно румянил ликПеред зарёй необозримой…О, город мой неуловимый,Зачем над бездной ты возник?..Ты помнишь: выйдя ночью белойТуда, где в море сфинкс глядит,И на обтёсанный гранитСклонясь главой отяжелелой,Ты слышать мог: вдали, вдали,Как будто с моря, звук тревожный,Для божьей тверди невозможныйИ необычный для земли…Провидел ты всю даль, как ангелНа шпиле крепостном; и вот —(Сон или явь): чудесный флот,Широко развернувший фланги,Внезапно заградил Неву…И Сам Державный ОсновательСтоит на головном фрегате…Так снилось многим наяву…Какие ж сны тебе, Россия,Какие бури суждены?..Но в эти времена глухиеНе всем, конечно, снились сны…Да и народу не бывалоНа площади в сей дивный миг(Один любовник запоздалыйСпешил, поднявши воротник…).Но в алых струйках за кормамиУже грядущий день сиял,И дремлющими вымпеламиУж ветер утренний играл,Раскинулась необозримоУже кровавая заря,Грозя Артуром и Цусимой,Грозя Девятым января…Третья главаОтец лежит в «Аллее роз»[1],Уже с усталостью не споря,А сына поезд мчит в морозОт берегов родного моря…Жандармы, рельсы, фонари,Жаргон и пейсы вековые, —И вот – в лучах больной зариЗадворки польские России…Здесь всё, что было, всё, что есть,Надуто мстительной химерой;Коперник сам лелеет месть,Склоняясь над пустою сферой…«Месть! Месть!» – в холодном чугунеЗвенит, как эхо, над Варшавой:То Пан-Мороз на злом конеБряцает шпорою кровавой…Вот оттепель: блеснёт живейКрай неба желтизной ленивой,И очи панн чертя́т смелейСвой круг ласкательный и льстивый…Но всё, что в небе, на земле,По-прежнему полно печалью…Лишь рельс в Европу в мокрой мглеПоблёскивает честной сталью.Вокзал заплёванный; дома,Коварно преданные вьюгам;Мост через Вислу – как тюрьма;Отец, сражённый злым недугом, —Всё внове баловню судеб;Ему и в этом мире скудномМечтается о чём-то чудном;Он хочет в камне видеть хлеб,Бессмертья знак – на смертном ложе,За тусклым светом фонаряЕму мерещится заряТвоя, забывший Польшу, боже! —Что́ здесь он с юностью своей?О чём у ветра жадно просит? —Забытый лист осенних днейДа пыль сухую ветер носит!А ночь идёт, ведя мороз,Усталость, сонные желанья…Как улиц гадостны названья!Вот, наконец, «Аллея Роз»!.. —Неповторимая минута:Больница в сон погружена, —Но в раме светлого окнаСтоит, оборотясь к кому-то,Отец… и сын, едва дыша,Глядит, глазам не доверяя…Как будто в смутном сне душаЕго застыла молодая,И злую мысль не отогнать:«Он жив ещё!.. В чужой ВаршавеС ним разговаривать о праве,Юристов с ним критиковать!..»Но всё – одной минуты дело:Сын быстро ищет ворота(Уже больница заперта),Он за звонок берётся смелоИ входит… Лестница скрипит…Усталый, грязный от дороги,Он по ступенькам вверх бежитБез жалости и без тревоги…Свеча мелькает… ГосподинЗагородил ему дорогуИ, всматриваясь, молвит строго:«Вы – сын профессора?» – «Да, сын…»Тогда (уже с любезной миной):«Прошу вас. В пять он умер. Там…»Отец в гробу был сух и прям.Был нос прямой – а стал орлиный.Был жалок этот смятый одр,И в комнате, чужой и тесной,Мертвец, собравшийся на смотр,Спокойный, жёлтый, бессловесный…«Он славно отдохнёт теперь», —Подумал сын, спокойным взглядомСмотря в отво́ренную дверь…(С ним кто-то неотлучно рядомГлядел туда, где пламя свеч,Под веяньем неосторожнымСклоняясь, озарит тревожноЛик жёлтый, туфли, узость плеч, —И, выпрямляясь, слабо чертитДругие тени на стене…А ночь стоит, стоит в окне…)И мыслит сын: «Где ж праздник Смерти?Отцовский лик так странно тих…Где язвы дум, морщины муки,Страстей, отчаянья и скуки?Иль смерть смела бесследно их?» —Но все утомлены. ПокойникСегодня может спать один.Ушли родные. Только сынСклонён над трупом… Как разбойник,Он хочет осторожно снятьКольцо с руки оцепенелой…(Неопытному трудно смелоУ мёртвых пальцы разгибать).И только преклонив колениНад самой грудью мертвеца,Увидел он, какие тениЛегли вдоль этого лица…Когда же с непокорных пальцевКольцо скользнуло в жёсткий гроб,Сын окрестил отцовский лоб,Прочтя на нём печать скитальцев,Гонимых по́ миру судьбой…Поправил руки, образ, свечи,Взглянул на вскинутые плечиИ вышел, молвив: «Бог с тобой».Да, сын любил тогда отцаВпервой – и, может быть, в последний,Сквозь скуку панихид, обедней,Сквозь пошлость жизни без конца…Отец лежал не очень строго:Торчал измятый клок волос;Всё шире с тайною тревогойВскрывался глаз, сгибался нос;Улыбка жалкая кривилаНеплотно сжатые уста…Но разложенье – красотаНеизъяснимо победила…Казалось, в этой красотеЗабыл он долгие обидыИ улыбался суетеЧужой военной панихиды…А чернь старалась, как могла:Над гробом говорили речи;Цветками дама убралаЕго приподнятые плечи;Потом на рёбра гроба лёгСвинец полоскою бесспорной(Чтоб он, воскреснув, встать не мог).Потом, с печалью непритворной,От паперти казённой прочьТащили гроб, давя друг друга…Бесснежная визжала вьюга.Злой день сменяла злая ночь.По незнакомым площадямИз города в пустое полеВсе шли за гробом по пятам…Кладби́ще называлось: «Воля».Да! Песнь о воле слышим мы,Когда могильщик бьёт лопатойПо глыбам глины желтоватой;Когда откроют дверь тюрьмы;Когда мы изменяем жёнам,А жёны – нам; когда, узнавО поруганьи чьих-то прав,Грозим министрам и законамИз запертых на ключ квартир;Когда проценты с капиталаОсвободят от идеала;Когда… – На кладбище был мир.И впрямь пахнуло чем-то вольным:Кончалась скука похорон,Здесь радостный галдёж воронСливался с гулом колокольным…Как пусты ни были сердца,Все знали: эта жизнь – сгорела…И даже солнце погляделоВ могилу бедную отца.Глядел и сын, найти пытаясьХоть в жёлтой яме что-нибудь…Но всё мелькало, расплываясь,Слепя глаза, стесняя грудь…Три дня – как три тяжёлых года!Он чувствовал, как стынет кровь…Людская пошлость? Иль – погода?Или – сыновняя любовь? —Отец от первых лет сознаньяВ душе ребёнка оставлялТяжёлые воспоминанья —Отца он никогда не знал.Они встречались лишь случайно,Живя в различных городах,Столь чуждые во всех путях(Быть может, кроме самых тайных).Отец ходил к нему, как гость,Согбенный, с красными кругамиВкруг глаз. За вялыми словамиНередко шевелилась злость…Внушал тоску и мысли злыеЕго циничный, тяжкий ум,Грязня туман сыновних дум.(А думы глупые, младые…)И только добрый льстивый взор,Бывало упадал украдкойНа сына, странною загадкойВрываясь в нудный разговор…Сын помнит: в детской, на диванеСидит отец, куря и злясь;А он, безумно расшалясь,Верти́тся пред отцом в тумане…Вдруг (злое, глупое дитя!) —Как будто бес его толкает,И он стремглав отцу вонзаетБулавку около локтя…Растерян, побледнев от боли,Тот дико вскрикнул…Этот крикС внезапной яркостью возникЗдесь, над могилою, на «Воле», —И сын очнулся… Вьюги свист;Толпа; могильщик холм ровняет;Шуршит и бьётся бурый лист…И женщина навзрыд рыдаетНеудержимо и светло…Никто с ней не знаком. ЧелоПокрыто траурной фатою.Что́ там? Небесной красотоюОно сияет? Или – тамЛицо старухи некрасивой,И слёзы катятся ленивоПо провалившимся щекам?И не она ль тогда в больницеГроб вместе с сыном стерегла?..Вот, не открыв лица, ушла…Чужой народ кругом толпится…И жаль отца, безмерно жаль:Он тоже получил от детстваФлобера странное наследство —Education sentimentale[2].От панихид и от обеднейИзбавлен сын; но в отчий домИдёт он. Мы туда пойдёмЗа ним и бросим взгляд последнийНа жизнь отца (чтобы устаПоэтов не хвалили мира!).Сын входит. Пасмурна, пустаСырая, тёмная квартира…Привыкли чудаком считатьОтца – на то имели право:На всём покоилась печатьЕго тоскующего нрава;Он был профессор и декан;Имел учёные заслуги;Ходил в дешёвый ресторанПоесть – и не держал прислуги;По улице бежал бочкомПоспешно, точно пёс голодный,В шубёнке, никуда не годной,С потрёпанным воротником;И видели его сидевшимНа груде почернелых шпал;Здесь он нередко отдыхал,Вперяясь взглядом опустевшимВ прошедшее… Он «свёл на нет»Всё, что мы в жизни ценим строго:Не освежалась много летЕго убогая берлога;На мебели, на грудах книгПыль стлалась серыми слоями;Здесь в шубе он сидеть привыкИ печку не топил годами;Он всё берёг и в кучу нёс:Бумажки, лоскутки материй,Листочки, корки хлеба, перья,Коробки из-под папирос,Белья нестираного груду,Портреты, письма дам, родныхИ даже то, о чём в своихСтихах рассказывать не буду…И наконец – убогий светВаршавский падал на киотыИ на повестки и отчёты«Духовно-нравственных бесед»…Так, с жизнью счёт сводя печальный,Презревши молодости пыл,Сей Фауст, когда-то радикальный,«Правел», слабел… и всё забыл;Ведь жизнь уже не жгла – чадила,И однозвучны стали в нейСлова: «свобода» и «еврей»…Лишь музыка – одна будилаОтяжелевшую мечту:Брюзжащие смолкали речи;Хлам превращался в красоту;Прямились сгорбленные плечи;С нежданной силой пел рояль,Будя неслыханные звуки:Проклятия страстей и скуки,Стыд, горе, светлую печаль…И наконец – чахотку злуюСвоею волей нажил он,И слёг в лечебницу плохуюСей современный Гарпагон…Так жил отец: скупцом, забытымЛюдьми, и богом, и собой,Иль псом бездомным и забитымВ жестокой давке городской.А сам… Он знал иных мгновенийНезабываемую власть!Недаром в скуку, смрад и страстьЕго души – какой-то генийПечальный залетал порой;И Шумана будили звукиЕго озлобленные руки,Он ведал холод за спиной…И, может быть, в преданьях тёмныхЕго слепой души, впотьмах —Хранилась память глаз огромныхИ крыл, изломанных в горах…В ком смутно брезжит память эта,Тот странен и с людьми не схож:Всю жизнь его – уже поэтаСвященная объемлет дрожь,Бывает глух, и слеп, и нем он,В нём почивает некий бог,Его опустошает Демон,Над коим Врубель изнемог…Его прозрения глубоки,Но их глушит ночная тьма,
