Олли Улиш Невеста хромого льва

Пролог

Кассиан де Вольф не верил в справедливость войны. Он верил в выгоду.

Третий год тянулась пограничная распря между королевством Вальден и мятежными баронами Восточной марки. Формально — за право сбора пошлин на Большом тракте. На деле — за землю, амбары и каждую деревню, которая могла прокормить солдат. Кассиан знал это, потому что его отец, старый герцог, научил главному: «Война — это торг. Только вместо монет — кровь, и размениваться тут надо умело».

Двадцать два года, шесть кампаний, три осады, двенадцать убитых им лично офицеров противника. Кас воевал с той отстранённой жестокостью, которая у стариков называется доблестью, а у молодых — даром. Он не ненавидел врага. Просто был отлично подготовлен. Быстрее резал, точнее колол, хладнокровнее оценивал местность. В лагере его уважали, в замке боялись, а он сам считал, что война — это грязное, но нужное ремесло. Как бойня. Как выделка кожи.

Отвратительно. Но прибыльно.

Осенняя кампания обещала быть короткой. Мятежные бароны зажали свои силы в излучине реки Ворн, и Кас повёл авангард в обход, чтобы ударить с тыла. Он любил такие манёвры — стремительные, дерзкие, когда всё висит на волоске, а победа пахнет мокрой глиной и утренним туманом. Три сотни всадников, он сам во главе с поднятым мечом. Хороший день, чтобы победить.

— Держать строй! — крикнул он, и голос не дрогнул.

Лощина была ошибкой. Кассиан понял это, когда воздух разрезал первый свист — катапульты противника работали слишком точно для такого расстояния. Кто-то продал карту. И это были свои. Мысль мелькнула и погасла, потому что следом взорвалась земля.

Удар швырнул его в седле. Конь встал на дыбы, закричал — именно закричал, по-человечески высоко и жалобно, — и рухнул на левый бок, придавив ногу Каса к каменистой почве. Боль пришла не сразу. Сначала была вспышка — белая, ослепляющая, — а потом тишина. Такая полная, будто кто-то выключил звук. Кассиан увидел, как солдаты разбегаются, как падает рядом его знаменосец с пробитым горлом, как небо медленно затягивается дымом. И только потом опустил взгляд.

Ноги ниже колена не было.

Она лежала в трёх шагах — сапог всё ещё на ней, шнуровка цела, даже шпора блестит. Кость торчала из рваной плоти белым обломком, как сломанная ветка после бури. Крови было так много, что она пропитала плащ, кольчугу, даже землю вокруг, превратив глину в чёрное месиво. Кассиан подумал с удивительной ясностью: «Интересно, сколько в человеке крови. Наверное, ведро. Может быть, два».

Потом ясность кончилась.

Он закричал — не от боли (та пришла позже, огромной волной), а от унижения. Герцог Вольфхолла, лучший меч королевства, победитель трёх осад, лежит в грязи, придавленный дохлой лошадью, и смотрит на свою собственную ногу, как кусок мяса на бойне. Это было неправильно. Это было ужасно и так обидно, что он заорал, захлёбываясь слюной, и бил кулаком в бок мёртвого коня, пока кто-то не оттащил его.

— Ваша милость! Ваша милость, не двигайтесь!

Реджинальд. Откуда здесь Реджинальд? Дворецкий должен был сидеть в замке, варить пиво и считать свечи. Но он был здесь — в грязной дорожной одежде, с окровавленными руками, и уже рвал рубаху на жгуты.

— Потерпите, — сказал старик ровно, хотя руки тряслись. — Потерпите, сейчас перетянем.

Кас не помнил, как его тащили. Только отдельные моменты: небо, потом деревянный настил повозки, чей-то голос: «Рана выше колена, кость раздроблена, надо резать». Потом темнота.

Он выплыл из неё через три дня, а может, через неделю — время спуталось, как скрученная верёвка. Над ним склонился Реджинальд, уже чистый, выбритый, в привычном чёрном камзоле. Глаза слуги были красными, но голос — ровным, как всегда.

— Ваша милость. Вы в Вольфхолле. Лекари сделали всё, что могли. Вы живы. Всё остальное — поправимо.

Кас не ответил. Он медленно приподнялся на локтях — голова закружилась, в ушах зашумело — и посмотрел вниз, туда, где под тонким шерстяным одеялом угадывалось тело. Одеяло было ровным. Слишком ровным. Левая нога кончалась там, где раньше начиналась икра, — и дальше была только пустота. Пустота под одеялом, и ещё большая внутри. Там, где раньше было «он — воин».

Он не закричал. Не заплакал.

Он просто сидел и смотрел на свою культю, обёрнутую бинтами с желтоватыми пятнами сукровицы, пока Реджинальд не вышел за лекарем. А потом, когда комната опустела, сжал зубы так сильно, что хрустнула челюсть, и с размаху ударил кулаком в стену — раз, другой, третий, пока костяшки не разбились в кровь, оставляя на тёсаных камнях тёмные пятна.

Война кончилась. Для него она кончилась здесь, в этой постели, под одеялом и страшной пустотой там, где должна была быть нога.

Он выжил.

Но мир больше не будет прежним.

Глава 1. Письмо из замка

Дом барона Эдгара Морвуда пах кислыми щами и отчаянием.

Элинор поняла это в тот миг, когда переступила порог кухни. Было ранее утро. Она шла босиком, в застиранной рубашке, с распущенными волосами и единственной мыслью: «Сегодня надо доесть вчерашнюю кашу, потому что новой не будет». Запах въелся в доски, в шторы, даже в молитвенник над дверью — дар покойной бабки, единственная вещь, которую ещё не успели продать.

Отец сидел за столом с пустой кружкой. Он всегда сидел с кружкой горячей воды по утрам, а по вечером пил что покрепче — с тех пор как вернулся с войны с больными лёгкими и привычкой заливать боль дешёвым элем. Элинор уже не просила его взять себя в руки. Она просто наливала ему воду, ставила хлеб (если был) и шла доить козу, которая, по иронии судьбы, кормила лучше, чем все баронские угодья за последний год.

— Дочка, — окликнул он её, когда она уже взялась за дверную скобу. — Ты слышала? Гонец из столицы пришёл. Привез письмо на имя твоей матери.

Элинор замерла.

Гонец из столицы — это было так же невероятно, как снег в июле или новый камзол на отце. Кому могло понадобиться писать в их забытую богами дыру, где даже сборщики налогов появлялись не чаще одного раза в полгода, потому что брать всё равно было нечего?

— И что пишут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю. Мать в спальне, плачет. — Он помолчал. — Может, дядя умер и оставил наследство.

Дядя не умер. И наследства не было.

Элинор нашла мать в маленькой комнате на втором этаже — той самой, где когда-то висели фамильные портреты, а теперь зияли гвозди в стене. Леди Морвуд сидела на краю кровати, сжимая в руках лист плотной бумаги с сургучной печатью. На печати был изображен волк — герб Вольфхолла.

— Мама? — Элинор опустилась рядом. — Что случилось? Нас выселяют? Требует сразу весь долг?

Мать покачала головой. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась — той странной, испуганной улыбкой, когда человек не знает, плакать ему или смеяться.

— Читай, — прошептала она и протянула письмо.

Элинор взяла лист. Бумага была дорогой — с водяными знаками, плотная, чуть шершавая. Такие не продают на рынке, их привозят из заморских мастерских. Почерк — каллиграфический, с завитушками:

«Леди Элинор Морвуд, дочери барона Эдгара Морвуда из Вестхолла.

Именем герцога Каса де Вольф, повелителя Вольфхолла и земель Восточной марки, вы приглашены к участию в отборе невест. Отбор продлится один месяц в родовом замке герцога. Участие подразумевает проживание, содержание и оплату дороги. Девушка, которая покорит сердце герцога станет герцогиней Вольфхолл.

Прибытие — до первого снега.

С уважением, Реджинальд Олдкотт, дворецкий Вольфхолла».

Элинор перечитала письмо трижды. Потом четвёртый раз — на всякий случай.

— Это ошибка, — сказала она твёрдо. — Нас забыли вычеркнуть из списков. Или перепутали с другой Элинор. Мы — даже не бароны по-настоящему, отец проиграл титул в кости вместе с деревней. Какая невеста? Я не умею танцевать, у меня одно платье на выход, и я никогда в жизни не держала в руках веера.

— Научишься, — мать вытерла слёзы и вдруг стала жёсткой, собранной, совсем не похожей на ту женщину, которая плакала минуту назад. — Ты поедешь. Это не обсуждается.

— Но…

— Элинор. — Мать взяла её за руки. — Посмотри на этот дом. Посмотри на отца. Через месяц приедет сборщик налогов, а у нас нет даже серебряной ложки, чтобы откупиться. Земля никуда не годится, коза старая, долги такие, что нас скоро отправят по миру. Всех троих. Даже если мы продадим последние штаны отца — уже ничего не спасет.

— Я знаю. — Элинор опустила голову. — Но герцог… он же хромой. И жестокий. Говорят, его первая невеста сбежала и умерла при странных обстоятельствах.

— Говорят, что король — свинья, но это не мешает ему править. — Мать вздохнула. — Дочка, я не отправляю тебя в объятия чудовища. Я отправляю тебя на месяц, чтобы увидеть все своими глазами. Всего на месяц. Если не выиграешь — вернёшься, и мы придумаем что-то ещё. Но если не поедешь совсем — мы точно пропали.

Элинор молчала. В окно било бледное осеннее солнце, высвечивая трещины на штукатурке и пыль на подоконнике. Дом умирал — она чувствовала это в каждой половице, каждой прогнившей балке. И она умирет вместе с ним — тихо, незаметно, в застиранных рубашках и с запахом кислых щей.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду.

Мать обняла её и заплакала снова — расслабив плечи, почти со вздохом облегчения. А Элинор смотрела на печать с волком и думала о том, что герцог Вольфхолла, наверное, даже не знает, как пахнет дом, где нет денег на дрова и последнюю курицу зарезали на именины.

Она представила — вдруг, на секунду — огромный замок, тёплые залы. Слуги меняют простыни каждый день, а столы ломятся от еды. И тут же одёрнула себя.

Не для неё это всё. Ох не для неё.

Но поехать стоило хотя бы для того, чтобы увидеть, как живут люди в достатке и с надежной крышей над головой.

Сборы заняли пару часов, потому что собирать было почти нечего. Мать достала из сундука платье бабушки — тёмно-синее, шерстяное, с вышивкой по вороту. Платье пахло нафталином и чужими надеждами. Элинор примерила — в талии болталось, в груди жало. Пришлось ушивать наспех, кривыми стежками, потому что нормальной иголки в доме не нашлось.

— Главное — держать спину прямо, — наставляла мать, пока укладывала в мешок сменную рубашку (дырявую, но чистую), гребень (без трёх зубьев) и маленький мешочек с сушёной мятой — от головной боли. — Ты — дочь барона. Пусть баронство это — пустые земли и почти утерянный титул, но благородной крови и воспитания у тебя не отнять.

— Крови не отнять, — повторила Элинор без особой веры.

Отец в день отъезда стоял у крыльца, опираясь на палку, и молчал. Потом сунул ей в ладонь потёртый серебряный шиллинг — последний, наверное, который у него остался.

— Возьми, — сказал он хрипло. — Там пригодится.

Элинор хотела отдать обратно, но он сжал её пальцы и ушёл в дом, не оборачиваясь.

Карета, которую прислал герцог, оказалась не каретой, а простой повозкой с тентом — для четырех пассажирок. Кроме Элинор, в ней сидели ещё две девушки: одна лет двадцати пяти, с острым взглядом и руками, привыкшими приказывать; вторая — молоденькая, с кудряшками и глуповатой улыбкой. Третья, как сказал возница, подсядет позже.

— Леди Маргарет, дочь графа Годвина, — представилась старшая, даже не кивнув. — А вы, полагаю, та самая Морвуд, о которой все говорят? Бедная, как церковная мышь, и с таким же приданым?

— Элинор, — ответила она спокойно. — Просто Элинор.

— Очаровательно, — Маргарет отвернулась к окну.

Младшая хихикнула.

— А я Сесилия. Вы не бойтесь, они все там страшные только с виду. Мой папа говорит, что герцог просто гордый, а не злой.

Элинор улыбнулась в ответ, хотя на душе скребли кошки.

Повозка тронулась. За окном поплыли серые поля, голые деревья, редкие деревни с покосившимися крышами. Где-то там, впереди, ждал Вольфхолл — замок, о котором слагали легенды. И человек, который потерял ногу на войне и, говорят, потерял душу вместе с ней.

«Всего месяц», — напомнила себе Элинор.

Она не знала тогда, что месяц перевернёт её жизнь. И что из Вольфхолла она вернётся совсем другой — или не вернётся никогда.

Глава 2. Дорога в Вольфхолл

Дорога в Вольфхолл была долгой, скучной и полной слухов.

Повозка, которую герцогское великодушие назвало «каретой для леди», на деле оказалась телегой на рессорах — с кожаным верхом, который пропускал холодный ветер, и деревянными лавками, на которых за первые два часа пути Элинор набила себе синяк на пояснице. Снаружи моросил дождь, внутри пахло мокрой шерстью и лошадиным потом, а единственным развлечением были разговоры — точнее, тот странный женский ритуал, когда знакомство маскируется под допрос.

— Итак, — леди Маргарет откинулась на спинку, сложив руки на груди, — кто мы и зачем едем? Я, например, потому что мой отец считает, что хромой герцог — это лучше, чем голодный граф.

Она сказала это с такой прямотой, что Сесилия поперхнулась воздухом.

— Маргарет! Нельзя же так…

— Почему? — Та пожала плечами. — Все думают одинаково, просто я говорю вслух. Мы не идиотки. Герцогу нужна жена, которая родит ему наследника, пока он ещё может. Нам нужны его деньги и земли. Честная сделка, без романтических соплей.

Элинор промолчала. Ей показалось, что в этой сделке кто-то теряет больше, чем получает, но спорить не хотелось.

Сесилия, напротив, оживилась:

— А я слышала, он красивый! Моя кузина видела его на турнире три года назад — говорит, высокий, плечи широкие, волосы тёмные. И взгляд такой… ну, знаете, как у хищника перед прыжком.

— И одна нога деревянная, — добавила Маргарет сухо. — Или железная. Слухи расходятся.

— Железная? — Сесилия округлила глаза. — Как же он на ней ходит? Это же тяжело.

— Он её вообще не носит. Передвигается на костылях, как калека. — Маргарет поморщилась. — Хотя, если честно, мне всё равно. Мужчина может быть без ноги, руки и даже глаза — лишь бы кошелёк был полон.

Элинор не выдержала:

— А если он сам окажется не дурак? И поймёт, что вы смотрите только на кошелёк?

Тишина в повозке стала плотной, как кисель. Маргарет медленно повернула голову и уставилась на Элинор с интересом, который мог бы напугать менее выдержанную особу.

— Вы смелая, — сказала она наконец. — Или глупая. В любом случае, это забавно.

— Я просто спросила.

— А я отвечу: герцог знает, зачем мы едем. Он не мальчик. Если бы он хотел любви, искал бы пастушку, а не дочерей разорившихся аристократов. — Маргарет усмехнулась. — Так что не стройте из себя недотрогу, милая Морвуд. Мы все здесь по одной причине: нам нужны его деньги, ему нужна жена для принятого уклада жизни. Всё просто.

Сесилия хихикнула, прикрыв рот рукой. Элинор почувствовала, как краснеет, но не от смущения — от злости. Не потому, что Маргарет была неправа. А потому, что она была права, и эта правота пахла так же мерзко, как мокрая шерсть вокруг.

— А что говорят о первой невесте? — спросила она, чтобы сменить тему. — Правда, что она сбежала?

Маргарет и Сесилия переглянулись.

— Разное говорят, — ответила младшая уже тише. — Кто — что сбежала. Кто — умерла. А другие, что герцог её… ну, сам понимаете.

— Не понимаю, — твёрдо сказала Элинор.

— Ну, что он её убил, — выдохнула Сесилия, будто произнесла проклятие. — В приступе ярости. Он же воин, а после ранения, говорят, характер у него ужасный. Слуги всего боятся. В замке не слышно смеха, а по ночам слышны шаги и стоны.

— Стоны — это он от боли, — поправила Маргарет с неожиданным знанием дела. — У таких ранений нервные боли бывают. Мой дядя потерял руку, так он выл по ночам как зверь.

Элинор запомнила это. Не потому, что хотела использовать — а потому, что впервые услышала в словах Маргарет не насмешку, а что-то похожее на сочувствие.

Повозка тем временем выехала на большак, и дождь усилился. За кожаным пологом ничего не было видно, кроме серого неба и земли, сливающихся в одно бесконечное уныние. Элинор вспомнила свой дом, отца с пустой кружкой, мать, которая плакала и улыбалась одновременно. Интересно, они сейчас думают о ней? Молятся? Или уже привыкли, что дочери нет?

— А вы, — обратилась к ней Сесилия, — что слышали о герцоге?

— Ничего, — честно ответила Элинор. — У нас редко бывают новости.

— Совсем ничего?

— Слышала, что он хромой. И что замок большой.

Сесилия разочарованно вздохнула. Маргарет фыркнула.

— И вы едете, ничего не зная? Вы или очень храбрая, или совсем отчаянная.

— Отчаянная, — ответила Элинор без улыбки.

Она не стала рассказывать, что последний шиллинг отца лежит в её мешке, завернутый в носовой платок, и что она мысленно уже десять раз потратила его на хлеб, соль, новые нитки для матери. Не стала говорить, что перед отъездом молилась не о победе, а о том, чтобы не опозориться. И что в глубине души она боялась не герцога-калеку, а того, что окажется самой жалкой среди всех этих нарядных леди в шёлке и кружевах.

К обеду в повозку подсела ещё одна пассажирка.

Сначала остановились у придорожной гостиницы — грязной, прокуренной, с пьяными возницами у крыльца. Маргарет отказалась выходить («Я не буду есть в месте, где мухи падают замертво от запаха»), Сесилия поколебалась, но осталась из солидарности. Элинор вышла. У неё не было права брезговать.

Внутри она купила краюху чёрного хлеба и кружку кислого эля — на монеты, которые мать сунула на дорогу. Ела стоя, у стойки, пока мимо не прошла женщина в тёмно-зелёном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо.

— Вы леди Элинор? — спросила женщина тихо.

Элинор замерла с хлебом у рта.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я тоже еду в Вольфхолл. — Женщина приподняла капюшон. Под ним оказалось бледное, острое лицо с тёмными глазами и тонкими губами — красивое, но какое-то… неживое, что ли. Как у куклы. — Меня зовут Изабель. Вы не против, если я сяду в вашу повозку? Остальные уже заняты.

— Садитесь, — ответила Элинор, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Изабель кивнула и исчезла так же бесшумно, как появилась.

Когда Элинор вернулась в повозку, новая пассажирка уже сидела в углу, сложив руки на коленях. На пальце у неё блестело странное кольцо — серебряное, с чёрным камнем, похожим на уголь. Маргарет косилась на него с подозрением, Сесилия — с любопытством.

— Леди Изабель, — представилась женщина сама, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я буду четвёртой.

— Пятой, — поправила Маргарет. — Нас должно быть пять. Кто-то приедет позже.

— Да, — согласилась Изабель и замолчала.

Она больше не проронила ни слова до самого вечера, только смотрела в щель между пологами, на мокрые поля и редкие деревья. Элинор поймала себя на мысли, что в её молчании есть что-то пугающее — не враждебное, нет, скорее… отстранённое. Будто Изабель смотрит на этот мир из другого окна.

— Что о ней слышно? — шёпотом спросила Сесилия, когда стемнело и повозка остановилась на ночлег.

— Ничего, — так же шёпотом ответила Маргарет. — Её никто не знает. Говорят, незаконнорождённая. Или ещё хуже.

— Что может быть хуже?

— То, о чём не говорят вслух, — отрезала Маргарет и натянула плащ на плечи.

Где-то там, в темноте, ждал Вольфхолл. Ждал герцог с железной ногой и, возможно, с чужой кровью на руках. Ждали испытания, слухи, чужие улыбки и чужие козни.

«Ты справишься», — сказала она себе. И не поверила.

Зато поверила в другое: обратной дороги не будет. Даже если её выгонят в первый же день — возвращаться в дом с кислыми щами и отцом у пустой кружки она не хочет. Не может. Не после того, как увидела, что есть другие дороги.

В повозке кто-то всхрапнул. Сесилия, наверное.

Элинор закрыла глаза и представила замок: высокие стены, тёплые залы, огонь в камине. И человека, который будет смотреть на неё холодными глазами и думать: «Ещё одна охотница за деньгами».

— Ну и пусть, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, кто кого пересмотрит.

Завтра они въедут в Вольфхолл. А сегодня — последняя ночь на свободе, под открытым небом, без правил и масок.

Она уснула под стук дождя, и ей приснился волк — огромный, хромой, с серыми глазами. Он смотрел на неё из темноты и не нападал.

Просто ждал.

Глава 3. Хозяин замка

Вольфхолл появился из тумана внезапно — как зверь, вышедший на охоту.

Элинор увидела его первой. Она не спала уже несколько часов, глядя в щель между пологами, как серое утро сменяет чёрную ночь. Дождь кончился, ветер стих, и в повозке стало слышно чужое дыхание — Сесилия посапывала, свернувшись калачиком, Маргарет спала с открытыми глазами, что выглядело жутковато, а Изабель просто сидела в темноте и смотрела в одну точку, как будто не нуждалась во сне вовсе.

А потом туман расступился.

Сначала Элинор увидела стены — серые, огромные, сложенные из тёсаного камня, который темнел от влаги. Потом башни — четыре круглые башни по углам, с узкими бойницами, похожими на прищуренные глаза. Потом ров — широкий, мутный, с редкими кувшинками, которые уже пожухли от холода. И наконец — мост. Подъёмный, дубовый, окованный железом.

Вольфхолл не был красивым. Он был внушительным. Старым. И видимо поэтому смотрел на подъезжающую повозку с тем равнодушным величием, какое бывает у замков, переживших три войны, две осады и дюжину поколений.

— Ничего себе, — выдохнула Сесилия, проснувшись и высунув голову наружу. — Ничего себе! Это больше, чем весь наш город!

— Это крепость, а не дворец, — поправила Маргарет, но в её голосе тоже слышалось уважение. — Эти стены не для веселья строили.

Изабель промолчала. Она смотрела на замок с каким-то странным выражением — не восхищением, не страхом, а скорее… узнаванием. Будто уже была здесь раньше. Элинор заметила это, но ничего не сказала.

Повозка проехала по мосту — колёса застучали по камням — и въехала во внешний двор. Там уже ждали слуги: двое конюхов, кухарка в белом переднике и мужчина в строгом чёрном камзоле, с сединой на висках и лицом, которое ничего не выражало.

— Леди, — он поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на дюйм больше. — Меня зовут Реджинальд Олдкотт, я дворецкий Вольфхолла. Герцог поручил мне встретить вас и проводить в ваши покои.

— А сам герцог? — спросила Маргарет, выбираясь из повозки с грацией, которой Элинор могла только позавидовать. — Мы надеялись представиться лично.

— Его милость появится вечером, за ужином. — Реджинальд сделал знак слугам, и те начали выгружать немногочисленный багаж девушек. — А пока вам предложат отдохнуть с дороги и привести себя в порядок.

Элинор огляделась. Внешний двор был вымощен булыжником, кое-где поросшим мхом. Вдоль стен тянулись хозяйственные постройки — кузница, конюшни, псарня, откуда доносился лай. В воздухе пахло дымом, мокрой шерстью и чем-то сладким — кажется, яблоками или мёдом. Запах был непривычным, но достаточно приятным.

Внутренний двор оказался небольшим, но уютным. Здесь росли старые липы — голые, корявые, но всё ещё живые. Посередине бил фонтан — неработающий, затянутый ряской. А в дальнем конце возвышался главный корпус: высокие окна с цветными стёклами, резные двери, каменные львы у входа.

— Львы? — удивилась Сесилия. — А где волк?

— Волк на гербе, — ответил Реджинальд, не оборачиваясь. — Львы — для величия. Архитектор так решил лет сто назад.

Элинор запомнила этот момент. Львы у входа, волк на гербе. Интересно. Неужели многое в этом замке будет не таким, как ожидалось.

Комнаты для претенденток находились на втором этаже, в восточном крыле — подальше от покоев герцога, но достаточно близко, чтобы чувствовать себя частью замка. Каждой досталась отдельная спальня — просторная, с камином, кроватью под балдахином и маленьким столиком у окна.