Ольга Валль Похититель сов

– Смотри, папаш. Снова совы.

– Это графские. Наверное, пожертвование большое сделали. А может, на ее деньги и вообще весь собор построили. Я три года назад здесь был, нас тогда к ней в замок позвали представление делать. Она такая сухая старуха, манерная, но добрая… Все нашим фокусам смеялась. Эсра тогда совсем малышкой была, она ей денег дала и платье. Ты на кукле у его остатки видел. А юбку с этого платья моя мамаша Магри себе на тряпичные цветы для костюма перешила. Ну тот, в котором она ветреную жену со мной в спектакле играет.

– А совы?

– А про сов я ничего не знаю.

– Узнать бы.

– Постарайся завтра выступить получше, – оборвал его папаша Элбан. – Я договорился: завтра на праздник большой человек из магистрата придет. Если ему понравится, он нас управляющему представит. Вдруг снова будет удача и снова в замок пригласят.

Глава 3

Собираться начали, как только рассвело. Еще накануне мамаша с девушками собрала две корзины с едой: положили ножи, сыра, два каравая хлеба, бутыли с молоком, утром только по паре кусков подсушенного мяса добавили. Папаша хотел успеть в первый день показать три представления, а на пустой желудок это сделать тяжело. Адам поводил носом: пахло вкусно, и хотелось есть. Чтобы заглушить голод, он выпил из колодца почти полведра – немного отпустило. Но запах —зараза! —дразнил. Перед выходом дороге папаша выдал всем по куску хлеба с сыром, чтобы пока дошли, пожевали. А на площади уже с утра Рубен с Маркусом разгрузили реквизит, по сцене расставили и в возке переоделись. Папаша передал им сумку с завтраком и махнул рукой остальным: мол, готовьтесь.

День был будним, но после утренней мессы народ уже подтягивался на площадь, и как часы на ратуше пробили десять ударов, со всей возможной важностью в забавном разноцветном наряде старика Панталоне папаша Элбан вышел на сцену, расшаркался перед зрителями и истошно завопил:

– Представление! Представление скоро начинается!

– Ах ты, старый осел, чего тут разоряешься? – вышла, нарочно переваливаясь мамаша Магри. – Зятя нашего разбудишь, вот уж он тебя палкой!

Папаша заскакал по помосту и начал кричать по-ослиному. Прохожие засмеялись и начали останавливаться у помоста. Через несколько минут папаша аккуратно отодвинул кулису, убедился, что публика прибывает и не расходится и махнул рукой: можно начинать! На сцену выбежали дочери Маркуса, одна заиграла на флейте, другая закружилась в танце, иногда останавливаясь, чтобы пропеть куплет незамысловатой песенки. В платьицах, сшитых из разноцветных лоскутков, они были очаровательны. Зрители хлопали ладошами в такт и подпевали.

Девушки закончили петь, но с помоста не ушли, а подхватили еще и по бубну. Настала очередь Адама и Рубена. Худощавый Адам был одет в бутафорские доспехи, подпоясан деревянным мечом, а для солидности углем ему нарисовали усы. Юноша гордо прошел по сцене взад-вперед, потом упал на одно колено и воздел руки к кулисе. Над ней показалась кукла, одетая точь-в-точь как святые мученицы, нарисованные на витражах собора.

– О моя прекрасная леди! – старательно декламировал свою роль Адам. – Клянусь тебе святым сердцем Господа нашего, что прославлю твое имя в крестовом походе. Молю только о знаке любви! Он будет сохранять меня долгими дорогами… э-э-э

– Темными ночами у костров, – раздался шепот сбоку, подсказывающего Маркуса.

– Темными ночами у дальних костров, – продолжил Адам. – И защитит силой твоей молитвы от сарацинов!

– О мой рыцарь, – пропищала мамаша за куклу. – Прими этот платок, а я буду молиться Деве Марии, чтобы хранила тебя в твоем походе.

Из-за кулисы вылетел платок, Адам со всей серьезностью прижал его к груди, поклонился зрителям, кукла исчезла, а на сцену выскочил Рубен, наряженный в пышные шаровары, смотанную из полотенца чалму, широкую рубаху Маркуса, и не менее Адама раскрашенный. Кроме усов Рубену нарисовали черную бороду и густые-густые брови. Он изображал сарацина.

– Я зарублю тебя, неверный! – закричал Рубен, потрясая своей деревянной саблей.

– Мы отберем у вас святой Иерусалим! – закричал ему в ответ Адам и бросился вперед.

Девушки, стоявшие по обе стороны на помосте, постукивали в бубны, стараясь попадать в такт ударам. Правда, зрители мало обращали на них внимания, с интересом следя за поединком рыцаря и сарацина. Когда сарацин начал теснить рыцаря, горожане начали кричать, подсказывая, как правильно ударить, какую подсечку сделать или как правильно отбить выпад. Наконец, под радостные вопли меч Адама оказался под мышкой у Рубена. Тот картинно схватился рукой за сердце и упал на помост под ликующие возгласы и аплодисменты.

Девушки сразу же спрыгнули с обеих сторон и, развернув бубны вогнутой стороной, пошли по толпе собирать деньги за представление. Адам помог Рубену встать, и они вместе раскланивались перед аплодирующими зрителями.

Следующим на помост вышел силач Маркус. Пока тот поднимал тяжелые грузы, а потом боролся с кем-то желающим из толпы, Адам и Рубен снимали костюмы, смывали сажу и готовились к следующему выходу. Рубен выступал в бытовой сценке про неверную жену, которую внезапно вернувшийся старый муж, застал с воздыхателем. Они играли ее с папашей и мамашей. У Рубена получалось замечательно показывать, как он, молодой и широкоплечий парень, смог завлечь красотку, а старый муж, которого изображал папаша Элбан, ничего не может с этим сделать и только пыжится. А Адам готовился показывать фокусы с исчезающими луковицами. Для этого папаша купил у горшечника три одинаковые чаши. Адам выставлял их на стол, клал луковицу в одну из чашек, накрывал платком, махал руками, а потом показывал зрителям, что луковица якобы исчезла.

В августе ему выступать нравилось больше, чем в июне. Когда поспевали яблоки и сливы, он всегда просил у зрителей какой-нибудь фрукт, и, к удивлению хозяина, сначала делала так, чтоб предмет «исчезал», а потом как бы появлялся в неожиданных местах. После представления он оставлял этот «реквизит» себе и лакомился вместе с малышкой Эсрой.

Обычно такие фокусы всем очень нравились, только однажды его чуть не побили… Дело было в южном Лангедоке, и кто-то из зрителей решил, что фокусы Адама – это ухищрения дьявола. Вечером к артистам пришли стражники святой инквизиции и всех препроводили в местную тюрьму. Адам даже не знал, сколько стоила папаше Элбану их свобода, но помня эту историю, теперь каждое свое выступление Адам начинал со слов: «Именем Господа нашего». На всякий случай.