Ольга Рёснес Двенадцать сказок

– И куда же ты, собственно, намерен идти? – на всякий случай интересуется Странник, совсем размякнув от тепла и еды.

– Туда, куда и все, да, вместе со всеми, к тотальному изобилию всех благ!

– Это и мне, пожалуй, подходит, – пытаясь без отвращения взглянуть на горбуна, признаётся Странник, – а то на мне только старые штаны да рубаха, еще из дома…

– Для начала выдерни из шляпы это гадкое перо, – едва разжимая сухие губы, неприязненно приказывает горбун, – иначе нам не по пути! Перо моего соперника!

Выдернув из-под ленты перо, Странник прячет его за пазуху, а горбун, отвернувшись, шарит в темноте костистой рукой и наконец вытаскивает из углубления в стене тяжелый сундук и пытается на него залезть, чтоб быть повыше ростом.

– Ну-ка подсади меня, – оборачивается он к Страннику, и тот хватает горбуна за подмышки, пытается поднять… нет, он не в силах! В таком убогом, иссохшем теле такая непомерная тяжесть… пытается снова, но нет…

– Слабак, как и все остальные, – ехидно замечает горбун, – но со мной ты кое-чему научишься, станешь, хе-хе, сообразительнее, открой-ка этот сундук!

На этот раз Странник не оплошал, и не зря ведь старался: сундук доверху набит самой изысканной, какая только бывает, одеждой.

– Со мной ты не будешь нищенствовать, – усмехается горбун, – примерь-ка это! Ты должен выглядеть, как и я, прилично!

Только теперь Странник замечает, что скрюченное тело горбуна плотно обтянуто скользкой жабьей кожей и отливает металлом, и ему становится не по себе: «С кем я связался?» И горбун, заметив его недоумение, торопливо добавляет:

– Старую одежду брось в печку и следуй за мной!

Бросив в печку прилепившийся к башмаку сухой лист, Странник прячет изношенную одежду под камень, на случай особой нужды, выбрав себе из сундука что получше. И лезет следом за хозяином в узкий, между камнями, проём.

Ему приходится ползти на четвереньках, низко опустив голову, и вскоре они оказываются перед железной дверью с тремя засовами. «Мышеловка, – в страхе думает Странник, – ловушка!» Попятившись было назад, он замечает, что проход стал еще уже, не просунешь и ногу. И страх тут же подсказывает ему, что никогда больше не увидеть ему дневной свет.

– Страх – твой верный советчик, – удовлетворённо усмехается хозяин пещеры, прячась в темноте, – поскольку страх всегда там, где есть я, а я, видишь ли, теперь везде!

– И за этой дверью тоже? – полагая, что ему нечего уже терять, тоже усмехается Странник.

– Не смей при мне усмехаться, – холодно одёргивает его горбун, – сейчас сам увидишь!

Железная дверь тут же открывается, и яркий свет бьёт Страннику в глаза. Но это вовсе не солнечный свет, но растворившийся в воздухе холод, навязчивое выпотевание тревоги и страха. Пепельно-серая, до самого горизонта, равнина, не зима и не лето, не ночь и не день.

– Видишь, как разумно всё тут у меня устроено? – угрюмо поясняет горбун, – Здесь нет никакой нужды в солнце, и если говорить о здешней жизни… – он презрительно сплевывает, – то это одно непрерывное, тотальное счастье! Ты хочешь быть счастливым?

– Кто же не хочет… – уклончиво отвечает Странник, всматриваясь в холодный, залитый мертвенным светом пейзаж. И то, что он успевает разглядеть, вызывает у него тревожное любопытство: сплошная копошащаяся масса сплетающихся друг с другом пауков, со всех сторон, до самого горизонта. Местами среди этой паучьей мешанины торчат руки, ноги и головы людей, но их постепенно засасывает зыбкое паучье месиво, и сами эти люди только этого и хотят, вожделея собственной гибели.

Заметив на голове Странника старую, с потрепанной лентой, шляпу, горбун услужливо предлагает:

– Надень-ка лучше вот эту корону, она тебе больше к лицу.

И пока Странник, нагнувшись, прячет мятую шляпу за пазуху, горбун кладет ему на голову отливающий золотом обруч, тут же прирастающий к вискам.

– Не тесно?.. не тяжело? – ехидно справляется горбун.

– Корона как раз моего размера, – уверенно отвечает Странник, – Но что это ты тут у себя развел? Откуда столько пауков?

– Думаешь, людей на свете… то есть в кромешной тьме… меньше? – презрительно усмехается горбун, – Их миллионы, миллиарды! И все они тут у меня счастливы, переплетаясь друг с другом паучьими лапами! И все они хотят лишь одного: больше того же самого. Вот ты, чего бы ты сейчас хотел?

– Хотел бы… – Странник чувствует, что корона давит на виски все сильнее, – хотел бы… да, что я хотел… – он пробует снять корону, но она только сильнее врезается в череп, – хотел бы встретить наяву ту, безымянную, что белее снега…

– Это ты о той, скучнейшей в мире девчонке? – язвительно подсказывает горбун, – Нет ничего проще ее отыскать, она как раз тут! Вон там!

И как это Странник сразу ее не заметил! В белом сверкающем наряде невесты, она наступает босыми ногами на паучьи лапы, и каждый шаг отодвигает ее назад, все дальше и дальше, ноги вязнут в шевелящемся месиве паучьих тел. И на ее снежно-белом лице мертвенно отпечатывается бездумное, сонное удовольствие.

– Но это не она, ты врешь! – яростно наступает на горбуна Странник, чувствуя, что корона давит уже невыносимо, – Она не такая!

– Ты хочешь сказать, что эта твоя девка не от мира сего? – горбун долго, ядовито смеется, – А она именно такая, земная! И тебе я советую тоже быть ближе к земле, и самое лучшее, что может с тобой произойти, так это полностью слиться с почвой, стать чернозёмом, известью, навозом! Тогда ты поймешь, что такое счастье!

Корона на голове Странника становится раскалённой, прожигая насквозь беспокойные мысли, тогда как в теле он ощущает такой холод, что у него сводит колени, трясутся руки, стучат зубы. Кое-как просунув руку за пазуху, он вытаскивает свою старую шляпу, втыкает в нее алое перо и надевает набекрень прямо на корону. И обруч тут же растягивается и лопается, и он срывает его с головы.

– Думаешь так легко от меня отделаться? – снова незримый, из укрытия, с ненавистью кричит горбун, – Дай сюда это проклятое перо! Это я твой хозяин! Твой попутчик!

И все какие есть пауки тянут к Страннику свои ворсистые лапы, и колышущиеся над трясиной руки и головы манят его разделить с ними их не омрачённое никакими тревогами счастье. Но алеющее на шляпе перо не даёт им приблизиться, его пурпурность для них яд, его красота – неодолимое препятствие.

– Одумайся, остановись! Мы будем вместе владеть миром! – кричит горбун вдогонку убегающему Страннику, но тот уже миновал железную дверь.

Оказавшись снова в пещере на вершине холма, Странник достаёт из-под камня свою старую одежду, и хотя это всего лишь штаны и рубаха, он больше не мёрзнет, согреваясь жаркими мыслями о свободе. Он пока еще не знает, какая она, эта свобода, незримо парящая над его одиночеством и тоской, разочарованием и скукой, не знает, как долог еще к ней путь. Спустившись с холма, он видит, что уже весна. Цветет мать-и-мачеха, над ольховыми сережками кружатся первые пчёлы, на лугу пасутся только что прилетевшие с юга серые гуси. Став на обочине просёлочной дороги, Странник кладёт возле ног шляпу, надеясь собрать хоть какую-то мелочь на пропитание. Но за целый день никто так и не бросил в шляпу ни одной монеты, и только под вечер пасущая коз старуха отламывает ему кусок чёрствого хлеба. И едва он собрался его съесть, как к нему подходит нищий.

– Угости хлебушком, дай хоть немного…

Нищий оборван, бос и стар, и во взгляде его такая нужда, что Странник без колебаний отдаёт ему весь кусок. Словно утолив этим свой голод, он бодро идёт дальше, и нищий тащится за ним следом.