Полная версия:
Ольга Рёснес Двенадцать сказок
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
И уже наутро Фила забывает, что ей нужно возвращаться в рыбацкую избушку на озере, к брату и ослице. Сама хозяйка теперь прислуживает ей, не принуждая ни к какой работе, разве что поиграть на флейте для гостей. А новое платье… Фила впервые смотрит на себя в зеркало: зелёный бархат под цвет её глаз, тёмные на плечах локоны. Стоя перед гостями на стуле, она не замечает, как убегает прочь время, и каждый вечер хозяйка набирает полную кружку монет.
Живя еще с мачехой, Фила не верила, что счастье бывает всамделишным, тёплым и сладким, как пасхальная булочка, и всё, что она раньше о счастье знала, сводилось к воскресному пению в церкви под завывание расстроенной фисгармонии. И сама она пела о том, чего никогда наяву не бывает, и потому становилось ей грустно, и некому было ей об этом сказать. Но теперь у неё есть туфли с серебряными пряжками!.. есть золотая заколка и гребень! А в сундучок под кроватью хозяйка кладёт каждый вечер несколько монет. И ничего такого, что могло бы омрачить это её нежданное счастье, Фила уже и не помнит, и каждый её счастливый день в точности похож на предыдущий.
Тем временем Фил ищет её повсюду, в городе, в поле, в лесу, но кого бы он ни спросил, никто его сестру не видел. Может, Линда что-то о ней знает? У неё снова ослёнок, и Фил доит её и оставляет кружку молока для Филы… вдруг вернётся.
Сундучок Филы становится всё тяжелее и тяжелее. Хозяйка ходит среди гостей с глиняной кружкой, которая к вечеру наполняется доверху мелкой и крупной монетой. На гостей она вовсе не смотрит – для неё все они на одно лицо – лишь звон бросаемых в кружку монет и может ее позабавить: одна или сразу несколько. За одним из столов, где никто не заказал никакой еды, в кружку падает целая пригоршня монет, и звон их особенный: звон золота! Едва глянув на гостя, хозяйка тут же отводит взгляд, в страхе подумав: «Это он…» Совсем еще юный, но одет как воин, и меч при нём. «Слишком молод и хорош собой, чтобы рисковать на войне жизнью и убивать других, – думает она, – к тому же явно не беден, и может, золото это сворованное, вон как блестят его глаза… Гнать его в шею!» И словно желая раздразнить хозяйку, гость встаёт из-за стола и идёт прямо к стойке, явно намереваясь сказать что-то флейтистке, ведь это её игра заставила его так раскошелиться. И хозяйка спешит следом за ним, намереваясь, если надо, вмешаться.
Сняв шляпу, он выдёргивает из-под ленты сорванный по дороге цветок шиповника и протягивает его Филе, и она тут же втыкает его себе в волосы. А ведь они не сказали еще друг другу ни слова. И хозяйка, с полной кружкой монет, задиристо его одёргивает:
– Забирай своё золото и проваливай!
Снисходительно ей улыбнувшись, гость кивает Филе и на ходу произносит:
– Я приду завтра…
– И послезавтра, – еле слышно отвечает она, – всегда…
Теперь у хозяйки нет никаких сомнений: это он! Тот, что намерен украсть у нее послушную, прилежную дочь, которая сама станет когда-нибудь хозяйкой. Ничего этот проходимец не получит!
Он приходит, как и сказал, на следующий день, и сразу к стойке, где Фила с утра уже ждёт его. В зелёном бархатном платье, с золотой заколкой в тёмных волосах, она служит приманкой десяткам глаз, но её игра тут же развеивает всякое нечистое намерение: то, о чём поёт её флейта, невозможно потрогать руками или купить за деньги. Должно быть и он это знает: положив на стул, на котором стоит флейтистка, свежую белую розу, он стремительно идёт прочь, словно опасаясь вдобавок еще что-то сказать, но Фила тут же спрыгивает на пол и бежит следом за ним… Это она должна ему что-то сказать!
Догнав его уже во дворе, Фила теряется от своей же дерзости, она всего лишь маленькая флейтистка, она могла бы сыграть ему, но сказать…
– Я здесь гость, – первый начинает он, отвязывая коня, – но я нашёл тебя и ты, возможно, нашла меня…
– Так оно и есть, – простодушно отвечает Фила и берёт его за руку, – но кто ты?
Заметив спешащую к ним хозяйку, она торопливо отпускает его руку, смотрит ему вслед…
Уже поздний вечер, ушли последние посетители, ворота закрыты. Сидя на постели, Фила берёт черепаховый гребень, роняет на пол заколку… в комнату входит хозяйка.
– Я причешу тебя, дочка, – с ласковой грустью произносит она, сев рядом, – чтобы лучше спалось, чтобы забылись все тяготы и заботы… спи, дитя моё, крепко спи!
И она принимается петь свою колыбельную: «Будь то брат или жених, позабудь навеки их…» И сладкий, какой бывает лишь в детстве, сон уносит Филу прочь.
На следующий день гость приходит снова, с охапкой белых роз и зажатым в кулаке золотым колечком. Глядя на него, хозяйка про себя улыбается: зря старается этот недоумок. Она-то знает, как сладка её колыбельная, как ласков её гребень, и теперь у неё вовсе нет сомнений: незваный гость уберётся восвояси.
Увидев Филу во дворе, где она кормит по утрам голубей, гость спешит к ней, едва не уронив только что срезанные розы. Она же будто и не узнаёт его, с опаской отходит в сторону, уступая ему дорогу.
– Но ведь еще вчера… – растерянно произносит он.
– Я никогда тебя раньше не видела, ступай прочь… ступай же!
В отчаянии уронив все свои розы и золотое колечко, гость торопливо идёт прочь, и гуляющий по двору петух тут же и склёвывает колечко, приняв его за червяка. Хозяйка же, видя это, удовлетворённо смеётся: теперь уж точно он сюда не явится.
И снова Фила стоит со своей флейтой на стуле, и посетители бросают в глиняную кружку монеты. Ей уже не вспомнить гостя с белой розой…
Среди зимы Фил едет в город, отвезти воду на постоялый двор, где платят вдвое больше обычного. Изрядно в пути замерзнув, он накрывает Линду овечьей шкурой, а себе заказывает в харчевне тарелку горячего супа. Но не успевает он поесть, как на стул возле стойки забирается совсем еще юная, темноволосая флейтистка… Фила!
– Сестра! Я нашёл мою сестру! – кричит он на всю харчевню и бросается бегом к стойке, – Я нашёл Филу!
Преградив ему дорогу, хозяйка сердито спрашивает:
– И кого же это ты тут нашёл? Доедай свой суп и проваливай!
Только теперь она видит, как он похож на Филу: те же тёмные на плечах локоны, зелёные глаза… «Они близнецы, – думает она, – а это ведь еще хуже, чем богатый гость, близнецы – это неразлучники!» А сама всё смотрит и смотрит на Фила, вот бы ей такого сыночка.
Перестав играть, Фила выжидающе смотрит на подошедшего брата и… не узнаёт его. Он же, напротив, готов тут же ссадить её со стула и увезти домой… в лес.
– Домой? – недоверчиво произносит она, – Но я же дома, а ты… ступай туда, откуда пришёл!
– Пойдём в нашу избушку, что возле озера, там наш дом…
– Ступай туда сам!
– Слышишь, что тебе говорят? – удовлетворённо произносит хозяйка, – Проваливай!
А сама так и пожирает его глазами, до чего же хорош… сынок.
Фил плетётся в конюшню, где привязана ослица, теперь только она одна и может его понять, со своим ослиным упрямством. И по дороге обратно он пытается убедить сам себя, что это вовсе не его сестра… Но разве может он так ошибиться?
Бывая в городе, он всякий раз заходит теперь в харчевню, послушать, как играет флейтистка, и грусть его становится только сильнее, а надежда всё призрачнее. Будь это и в самом деле его сестра, она тут же спрыгнула бы со стула и бросилась бы к нему, но эта… она даже на него не смотрит. Что из того, что она так похожа на Филу?
Но даже и так, принимая чужую девушку за свою сестру, Фил погружается в то счастливое время, какое бывает лишь у живущих вместе близнецов. И всякий раз, наполняя водой бочку, он пытается заглянуть в озёрную глубину, словно там, на дне, таится приговор его сомнениям: это действительно Фила.
Обычно он садится в харчевне возле самой двери, стараясь быть незаметным, да и то ненадолго, ведь Линда его ждёт и может от скуки поднять рёв на всю конюшню. Но вот, как назло, к нему подходит хозяйка с глиняной кружкой, почти доверху полной монет. Она молча стоит и ждёт, и Фил старается на неё не смотреть, собираясь уже уйти. И хозяйка сердито замечает:
– Вот ты сидишь тут чуть ли не каждый день, и ни разу еще не заплатил за музыку, да и заказываешь себе только самый дешёвый, луковый суп! Проваливал бы ты отсюда!
Фил молча кивает, он и сам это знает, только ведь никто, кроме Линды, не понимает, какая боль тянет его сюда, какая тоска заставляет его снова искать эту боль.
– Я в самом деле беден, денег у меня только на тарелку постного супа, – спокойно поясняет он, – и кроме ослицы с телегой ничего у меня нет. Но я бы охотно подарил что-нибудь твоей флейтистке…
– И что же ты ей подаришь? – язвительно усмехается хозяйка, – Может, золото или жемчуг? Бриллиант?
– Я бы принёс ей кружку ослиного молока.
Оторопело на него уставившись, хозяйка беззвучно шевелит губами и наконец, захлебываясь смехом, ехидно его передразнивает:
– Ослиного? Молока? Парень совсем спятил!
– Всего одну кружку, – упрашивает он, – там, в стойле, моя ослица…
– Ладно, уговорил, – соглашается хозяйка, – но чтобы больше ноги твоей тут не было, и вода твоя мне больше не нужна!
Подоив в стойле Линду, Фил быстро проходит через двор, и пока не передумала хозяйка, спешит прямо к стойке.
– Вот, кормилица твоя прислала, – смущенно произносит он и протягивает флейтистке кружку, – она о тебе, хоть и упряма, тоскует…
– Первый раз слышу, что у меня есть кормилица, – весело отзывается девушка, – но я всё же попробую… а молоко-то какое тёплое!
Сделав один глоток, она пристально смотрит на Фила, выпивает всю чашку. И он напряженно ждет, словно смертного приговора или помилования, готовый уже бежать прочь, чтобы никогда уже сюда не вернуться.
– Где Линда? – наконец с тревогой спрашивает она, – Я так давно ее не видела! И ты… где ты всё это время пропадал?
Фил молча на нее смотрит, отворачивается… он никогда раньше не плакал. Взяв Филу за руку, он проходит мимо столов с едой и питьем, мимо удивлённых гостей, и перепуганная насмерть хозяйка тащится за ними следом.
– Деточки мои… – в смятении бормочет она, – вас теперь у меня двое! Или я снова одна?
Остановившись, Фил и Фила вопросительно на неё смотрят, и тут из конюшни слышится ослиный рёв, лошади отвечают задиристым ржаньем, и это знак того, что пора собираться домой… в лес, в рыбацкую избушку.
– Возьмите и меня с собой, – клянчит хозяйка, – или я забираю вас к себе, обоих!
Переглянувшись, Фил и Фила разом кивают: сначала домой, а уж потом в гости.
– Сначала обед, – деловито распоряжается хозяйка, – сварим суп, да повкуснее.
На кухне повариха уже потрошит петуха, и когда дело доходит до желудка, Фила видит среди песка золотое колечко.
– Гость не успел подарить его мне, – объясняет она поварихе, надев кольцо на палец, – и бедному петуху пришлось пожертвовать жизнью… где теперь этот незваный гость…
– Его и след простыл, – вздыхает хозяйка, – уже не вернёшь.
И снова они на дороге, теперь уже зная наверняка, куда идти. Впрочем Линда бредёт сама по себе, то и дело останавливаясь, чтобы щипнуть одуванчик и клевер, и следуя за ней, они не замечают, что идут совсем не туда. И только возле каменного моста через речку Фил берёт ослицу за уздечку, надеясь повернуть обратно, но та ни с места.
– Ладно, пусть ведёт нас, куда хочет, – решает он, – какая нам разница? Мы наконец вместе и день такой солнечный…
– … и так хочется пить, – добавляет Фила.
Сразу за мостом – живая изгородь из плетистых роз, дальше – калитка. Став на колено брата, Фила заглядывает: что там? Зелёная лужайка, цветник, фонтан и пруд с кувшинками. Так тихо, словно поблизости и нет людей.
– Здесь есть вода, давай сюда кружку, – тут же решает Фила и перелезает через калитку.
Она идёт к фонтану, вода в нём – прямо из родника, только пить и пить…
– Где твоя флейта? – спрашивает кто-то, и Фила тут же узнаёт этот голос.
Незваный гость, он видит на её пальце золотое кольцо.
24–26 января 2023
Попутчики
Был у родителей единственный сын, и так они его любили, что всё свое богатство – а оно было немалое – они отдали ему, чтобы ни в чем он не нуждался и думал только о хорошем, как и они сами. И все какие были на небе звёзды ласково обращали к нему свое сиянье, и солнце заботилось о его росте, а луна – о взрослении, и множество родников давали ему прозрачную, чистую воду. Но вот пришло время зрелости, и он говорит родителям:
– Коль я и дальше останусь с вами, я буду, пожалуй, во всем походить на вас, и что бы вы ни пожелали, буду в точности исполнять, чем порадую себя и вас, но при этом никогда мне не стать свободным. Я получил от вас так много, без каких-либо моих усилий, но теперь я хочу добывать себе сокровища сам, и всё, что добуду, вам же потом и принесу, тем самым возвращая мой перед вами долг.
Сказав им это, он сам же и опечалился: он вовсе не знает, куда теперь ему нужно. Собрали родители ему в дорогу котомку, и отец напоследок говорит: «Бодрствуй, не то споткнёшься», тогда как мать только тяжело вздыхает: в пути случается всякое.
А звали их сына Странник.
Едва покинув родительский дом, он тут же раздаёт прохожим свое золото и серебро и дальше идёт уже налегке, толком еще не зная, куда. Хлеб, что был у него в котомке, на четвёртый день заканчивается, но куда больше, чем голод, Странника мучит жажда. Порой ему встречается какой-то ручеек, но вода в нём оказывается то солёной, то горькой, и только несколько капель дождя, собранные в ладонь, и спасают его от истощения. Днём солнце заставляет плясать у него перед глазами красных и зелёных змеек, ночью же он видит белую, как снег, женскую фигуру, она черпает из ручья ладонями воду и говорит ему: «Пей!» И он просыпается с еще большей жаждой. Он запомнил ее: невесомая, почти прозрачная.
Была уже поздняя осень. Поля и дороги опустели, лишь стаи ворон, с их бездомными криками, да хлёсткий, колючий ветер. Но в лесу тихо, мягкие моховые подушки среди высоких елей утыканы кустиками черники и брусники, и тронутые заморозками ягоды всё еще прячутся среди вечнозелёной листвы. Набрав пригоршню ягод, Странник идёт дальше, пробираясь через кусты орешника и бересклета, перелезая через вывернутые вместе с корнями, поваленные ветром стволы вековых сосен и замшелые валуны. Он так устал, что ему уже всё равно, что его ждёт, и лес, словно угадывая его отчаяние, становится всё мрачнее и гуще. «Что толку в том, – печально думает Странник, – что у меня было когда-то богатство, теперь-то его нет, так же как нет поблизости заботливых родителей, теперь я бездомный-безродный, и осталась у меня только моя старая одежда, штаны да рубаха, да стоптанные башмаки, и нет у меня ни одного попутчика».
Наконец он бросает свою котомку на землю и ложится под кустом можжевельника, и сон тут же уносит его прочь, и белая, как снег, женская фигура вновь навещает его, явившись откуда-то издалека…
Открыв утром глаза, Странник поначалу не понимает, где он: вокруг цветут одуванчики, клевер, ромашки, где-то рядом поёт дрозд, и солнце сияет сквозь молодую зеленую листву. «Но теперь же поздняя осень…» – растерянно думает он. Подняв свою котомку, он идёт по росистой траве, и видит возле старой берёзы избушку: бревенчатые стены, глубоко сидящие оконца, заросшая травой крыша. «Вот бы тут пожить!» – тут же решает Странник и осторожно стучит в дверь. Но никто не спешит ему открыть, а дверь оказалась незапертой. «Пойду-ка я погуляю, пока не вернётся хозяин», – решает он, накинув на плечо котомку. И тут же, на поляне перед избушкой, он видит алую россыпь спелой земляники, а чуть дальше – гнущиеся под тяжестью ягод кусты малины и ежевики. И только наевшись вдоволь, Странник с удивлением думает: «Не сон ли это?»
Хозяин избушки так и не пришёл, и Странник осторожно открывает дверь. Кроме железной печки тут ничего и нет, нет ни дров, ни даже обгорелой свечки. «Должно быть хозяин не чует, что скоро зима…» – думает Странник, укладываясь спать на полу, и ветер распахнул незапертую дверь, и она проскрипела в ответ: «Кто здесь?»
Утром, чуть свет, Странник выглядывает в окошко, толком еще не понимая, где он провёл ночь, и видит: возле крыльца свернулась клубком змея. Он много чему от родителей научился, но о таких тварях ни разу не слышал: у змеи есть еще и крылья и… человеческое лицо! И теперь эта змея смотрит на него отливающим золотом глазом, и лицо её так прекрасно, что впору даже ослепнуть, а её чешуя и перистые крылья переливаются на утреннем солнце алым, пурпурным, малиново-красным, словно пламя пожара, оставляя золотой отсвет на сбрызнутой росой траве.
– Ну и красотища! – невольно вырывается у Странника, – Век бы смотреть!
Змея тут же поднимает голову, расправляет веером крылья, словно желая хвастливо показать себя, и ее чешуя сверкает еще ярче. Ей явно нравится присутствие Странника, и словно предлагая ему угощенье, она хватает одну за другой спелые земляничные ягоды, и на их месте тут же вырастают новые. «Она голодна, как и я, – тут же соображает Странник, – и хочется нам обоим одного и того же…» Вслух же он осторожно произносит:
– Я соберу для тебя все ягоды, я приручу тебя…
Крылья змеи дрожат, расправляются, и только теперь Странник видит, что они касаются облаков, и сквозь пурпурно-алую чешую просвечивает фигура юноши, точь-в-точь похожего на него самого. Да, Странник узнаёт свою тоску, беспокойство, страсть, отчаяние, узнаёт свою силу и ловкость, дерзость и своеволие. «Мне бы такого попутчика, – думает он, – с таким не пропадёшь!»
– Да мы ведь давно уже попутчики, – внезапно отзывается юноша, – и нам еще долго странствовать вместе. Что ты без меня? Что я без тебя? Ведь это я выманил тебя из дома, и твои родители послали меня следом, присматривать за тобой, но я, видишь ли, вовсе не слуга им, как они думают. Я сам себе свет во тьме, и я к тому же не прочь примерить на себя твою одежду… дай-ка сюда твою шляпу!
Но Странник шляпу не отдаёт, все-таки вещица из родительского дома, и только плотнее надвигает её на лоб.
– И как же ты намерен за мной присматривать? – осторожно спрашивает он, – Я ведь уже не ребёнок.
– Буду следить, чтобы твои родители оставили тебя наконец в покое и не вмешивались в наши с тобой планы… у меня, видишь ли, есть план!
– А у меня?
– Это не важно, я всё беру на себя, и ты увидишь, до каких звездных высот мы с тобою доберёмся.
– Что ж, пусть так и будет, – теперь уже уверенно заключает Странник, – мне надоело бесцельно бродить по земле, мёрзнуть и голодать, я слишком прилип к этой почве, отяжелел, почти уже усох… – он шумно вздыхает, – и для начала хотел бы я взлететь над этим лесом, оглядеться, не видно ли горизонта… – подойдя к змее, Странник замечает в её глазах яростное пламя незнакомых ему желаний, и ему становится страшно, но страх тут же сменяется любопытством: почему бы не попробовать?
– Попробуй, не пожалеешь, – видя насквозь его мысли, горячо отзывается юноша, – мои желания возвышенны и величественны, да и чего можно желать, видя землю с безмерной высоты? Только еще более головокружительных высот.
Распластав крылья, змея ждёт, и Странник забирается ей на спину, и они тут же взмывают вверх к облакам. И хотя солнце только поднимается над лесом, небо кажется Страннику чёрным, со всех сторон его окружают звезды, и нет им числа. Как необъятен и великолепен мир! И кто же знает об этом там, далеко внизу, беспокойно и суетливо вздыхая о своих нуждах и горестях среди свирепых волн вожделений и ненависти, рвущих в клочья сотканный из света покров земли?
– Теперь ты видишь, сколько у меня там, внизу, пищи, – поучительно сообщает Страннику его теперь уже попутчик, – сколько великих и ничтожных устремлений, сколько радости, зависти, злобы, похоти, гордости, презрения, тоски… но главное, сколько слепого, жадного себялюбия! Оно-то и приводит ко мне всех, привязывает ко мне навсегда.
– Значит, ты не одинок на земле, тебя любят? – неуверенно замечает Странник.
– Ничто так не чуждо мне, как любовь, – гневно перебивает его юноша, – не смей говорить мне об этом! Я вынужден жить с людьми, разжигать их желания, без конца гнать их вперёд, до полного изнеможения, и вся эта боль, тоска и недовольство, все возвышенные порывы и низменные страсти, всё это необходимо мне для того, чтобы набраться сил и вернуться в конце концов на родину, на мою далёкую утреннюю звезду… Вот у тебя, к примеру, есть родина?
– Я уже и не помню… не помню ни мать, ни отца, и дома у меня нигде нет, и куда бы я ни сунулся, мне всегда чего-то не хватает, сам не знаю, чего…
– Следуй за мной и не оглядывайся на эту скучную, неуютную, никчёмную землю!
И оба уносятся от земли так далеко, что остывают даже воспоминания о питье и хлебе, и Странник впервые думает: «Неужели я наконец свободен?» Свободен не считаться больше с унылой земной тяжестью, свободен смотреть свысока на высочайшие пики земли и вывернутые наизнанку людские сердца, пожары предательства и бездны измен… Но главное, эта звёздная свобода избавляет от напрасных ожиданий любви: один только свет, только холод… свет утончённости, холод совершенства. Но та, безымянная, что приходит издалека лишь во сне, она ведь где-то здесь…
– Давай поскорее найдём её, – просит попутчика Странник, – должно быть, она здесь, среди звёзд…
– Зачем она тебе? – хмуро отзывается тот.
– Хочу понять, кто она…
– Понять… пожалуй, со мной ты это поймёшь, но только зачем?
– Понять, чтобы научиться любить…
– Замолчи, или я сброшу тебя вниз! Я твой попутчик, и для нас обоих важна лишь высота, да, красота полёта!
– Но ты связался со мной, и нам придётся вернуться, здесь слишком холодно, я продрог…
– Я связался с тобой лишь потому, что без тебя мне не добраться до моей утренней звезды, и мне придётся еще долго терпеть тебя.
– А мне – тебя, пока твоё и моё себялюбие не уступит бескорыстию любви…
Едва успев это сказать, Странник оказывается на земле, возле лесной избушки, и на поляне алеет в лунном свете выпавшее из крыла перо.
Воткнув перо в полинявшую от дождей шляпу, Странник чуть свет отправляется дальше.
Он снова идёт, сам не зная, куда, и уже середина зимы. Под снегом согнулись сосновые лапы, из сугробов торчат верхушки обледенелых кустов, и только след косули напоминает еще о затаившейся где-то, замерзающей жизни. Странник идёт по следу, ему ведь всё равно, куда идти. След ведёт на продуваемый со всех сторон ветром, каменистый холм, и поднявшись с трудом на вершину, Странник тут же валится в изнеможении в снег, стараясь отдышаться, и кое-как переползает к заметённому снегом гроту, надеясь укрыться от ледяного, колючего ветра. Короткий зимний день, ранние сумерки, да вот уже и совсем темно. Пробравшись наощупь в глубь пещеры, Странник садится на камень, и как только глаз свыкается с темнотой, присматривается: да тут, похоже, кто-то живёт. Над кучей остывшего пепла висит на цепи чугунный котелок. Вскочив, он лезет в котелок обеими руками, он с утра ничего не ел, но котелок пуст. Ударив по нему кулаком, он кричит неизвестно кому:
– Какого чёрта висит здесь этот ржавый горшок!
И тут же из глубины грота слышится бесстрастный, бесцветный голос:
– Тебе не нравится мое жилище?
– А ты, собственно, кто такой? – ничуть не струсив, огрызается Странник, – Где ты, чёрт возьми, прячешься?
– Ну-ну, поосторожнее с чёртом, – все так же бесстрастно произносит хозяин пещеры, – а то ведь, хе-хе, он как раз тут! И раз уж ты пришёл, говори сразу, зачем явился.
– Мне бы погреться, поесть… но здесь холоднее, чем в могиле, и даже котелок над кучей пепла, и тот заржавел…
– Поесть, погреться, – презрительно передразнивает его хозяин, – впрочем, всё это так по-человечески… Там, на печке, полный горшок горячего супа. Ешь! Грейся!
И как только Странник сразу это не заметил: дышащая жаром каменная печь, ароматный грибной суп, краюха свежего хлеба. И пока он ест, прислонившись к печке спиной, хозяин молча следит за ним из своего тёмного угла.
– Ну как? – безразлично произносит он, – Останешься тут у меня?
– Но я пока еще тебя не вижу… – сонно бормочет Странник, приятно согревшись, – теперь бы прилечь…
И тут наконец из тёмного угла показывается лысая голова, и на бледном, костистом лице застывает высокомерная, презрительная гримаса, а кончики торчащих, словно рога, ушей заворачиваются к затылку, лежащему на горбатой спине, при этом руки и ноги у него такие короткие, что едва выступают из-под острого, тяжелого подбородка.
– Да ты не бойся, привыкнешь, – заметив на лице Странника явный испуг, все так же бесстрастно произносит хозяин, – все привыкают, и многие даже хотят быть на меня похожими, и я это ценю. Я, видишь ли, давно уже владею миром, и должен тебе, как посетителю, сказать, что мир того вовсе не стоит. Ну станут все чуть-чуть умнее, чуть-чуть проворнее, а дальше – все те же никчёмные устремления, то в небеса, то в глубины… а я сижу себе тут, никем не узнанный, и жду попутчика.
