Ольга Рёснес Беглец находит свой след

© 2024 Ольга Рёснес, текст.

© 2024 Т/О Неформат, макет

1

Ближе к рассвету начался дождь, суетливо застучал по подоконнику, забарабанил по стеклу, и первая молния врезается в рыхлую сумятицу сна, на миг осветив брошенные на пол брюки и скомканную рубашку, словно уличая ночь в безнадежности и скуке. И тут же верхушка старого тополя, что под окном, с треском отламывается от ствола и падает на асфальт, задев чей-то балкон… «Или это мне снится? – едва открыв в темноте глаза, в страхе думает Никита, и липкий, пробирающий насквозь холод ползёт по спине, забирается подмышки, доходит до самых пяток, – Я украл у матери деньги!»

Он не в силах признаться себе, что сделал это уже не в первый раз, и если раньше мать вроде бы не замечала пропажи, то теперь… какое у неё усталое, усталое от всего на свете лицо! Ей будто бы и не нужно уже никаких ни от кого подачек, и эти сунутые в конверт рубли словно и не избавляют её от изнурительной предзарплатной суеты: чем накормить взрослого сына. Едва глянув на него вечером, она рассеянно кому-то кивает, словно в квартире есть кто-то еще, и садится за свои конспекты, хотя давно уже знает наизусть свои лекции. Она ведь, его мать, не просто так, как все нормальные бабы, она… ну что ли учёная. Который уже год она носится со своей, никому в мире не нужной книгой об азовско-черноморской истории, будто недостаточно просто смотаться дикарём на Чёрное море, погреться на коктебельском песочке… Вспомнив о Крыме, куда его не раз возили в детстве, Никита укутывается с головой, но духота тут же выманивает его обратно, и валяющаяся на полу одежда напоминает ему о неизбежности раннего вставания, о толкотне в маршрутке, о полусонной лекции едва проснувшегося аспиранта, о так и не заученных, скучнейших в мире правилах игры с капризно ускользающими из-под контроля фактами втиснутой в учебник истории. Кто-то ведь должен был всю эту историю писать, сглаживая бугры и впадины, вырывая с корнем колючий сорняк, втыкая в разжиженную красноречием почву столбовые указатели… Такую её, празднично приодетую, тайно стерилизованную, оскалившую зуб на каждого, кто смеет сомневаться в её правдивости, и вминают в податливо раскисшие от лени мозги, попутно ставя на них ничем не смываемую пробу: не хочу ничего знать. Но вовсе не лишённая кокетства, история сама же себя и бранит: сегодня у нас такая правдивость, завтра совсем другая. Так что не стоит за этой правдивостью гнаться, её всё равно не догнать, тогда как с вяло плетущейся полуправдой можно уйти далеко, оставив позади чуждый истории вопрос: есть ли во мне хоть что-то вечное?

Мать получает эти конверты несколько раз в год, набитые чистой почтовой бумагой, с припрятанными среди листков рублями, без единого слова, без обратного адреса. Деньги совсем небольшие, но без них матери пришлось бы подогревать свою учёность чашкой кипятка без сахара и без заварки, а Никите, в его двадцать один с половиной, пришлось бы проводить выходные на стройке, таская кирпич и цемент. Но хорошо, когда у тебя есть хоть какой-то отец, а у отца есть какие-то деньги.

Отца Никита видел только на фотографии: полковник в военной форме, сытый, с тяжёлым, недоверчивым взглядом. Он женат на другой, а с матерью у него… так, случай. Не появись на свет Никита, ровно в срок и, как назло, посреди аспирантского безденежья и неустроенности, полковник Ярошенко едва ли помнил бы теперь какую-то там белобрысую девчонку, мало ли на свете белобрысых. Да и сама Вера Вернигора вовсе не искала с ним повторных встреч. Живя с сыном в Белгороде, она ни разу не была даже проездом в Харькове, где у полковника Ярошенко дела идут как нельзя лучше, о чём он сам изредка ей сообщает.

Никакого мнения об отце у Никиты так и не сложилось, но в одном он уверен: у полковника с Верой всё нормально, всё как у людей. И пока мать возится со своей черноморской историей, теряясь среди таврических, киммерийских, азовских и прочих давно минувших времён, Никита присматривается: нет ли в институте, куда он каждый день ходит, хоть какого-то для него пропитания. Но кормят на лекциях всегда одним и тем же: учись делать деньги. И кто же не хочет этому научиться! Ради этого мучаются целых пять лет, мучают своих же учёных мучителей, и все вместе уверенно подползают к счастливому завтрашнему дню, откуда пялится на них пашущий за жратву вол… хотя кому-то даже и на жратву не хватает. И поскольку весь мир занят именно этой перманентной само продажей, сегодняшний день можно уже считать завтрашним, отодвигая на послезавтра некорректный вопрос: что дальше? Дальше, само собой, то же самое: учись делать деньги.

Слоняясь от одной кафедры к другой в поисках хотя бы сухой, обглоданной корки, Никита набрёл на торчащего посреди суетливого мелководья профессора Рыбку. Набрёл и тут же попятился обратно, с прилепившимся сбоку ценником: способный, перспективный. То есть такой, кто мог бы безвозмездно отдать свои лучшие годы сидению на кафедре, обрастая послушанием и скукой, делаясь, как и остальные, живым для профессора Рыбки кормом. Что стало бы с расчёсанной до крови учёной докторской степенью, не окажись под рукой сговорчивого аспиранта, с гордостью берущего в соавторы пока ещё живого профессора. И только узкому кругу известен сенсационный кафедральный секрет: профессор Рыбка – милая бездетная дама. Никто не посмеет сравнить её пожизненную преданность стулу и должности с ребяческой увлечённостью Веры Вернигоры ею же выдуманными черноморскими мифами, сбивающими с толку комфортно угнездившуюся в книгах историю. Но пусть себе выдумывает, пусть копит годами мелочь на дешёвое издание никому не нужных книг, пусть остаётся незаметным преподавателем в тени профессора Рыбки.

Ещё летом, когда целую неделю шёл дождь, Никита написал дипломную работу, скорее для себя, чем для какой-то там защиты, и теперь кладёт туго набитую папку Рыбке на стол. Папку эту Рыбка так и не вернула, зато согласилась стать руководителем этой, лишённой всякого руководства писанины. Она вовремя это заметила: тут пахнет большой игрой. Почти такой же большой, как и затеваемая в Киеве оранжевая возня с переработкой хохла на американское удобрение. Этот будущий дипломник, этот смышлёный сын Веры Вернигоры, докатился в своих фантазиях до того, что ставит под вопрос саму суть наблюдаемого повсюду прогресса: можно ли обойтись без конкуренции? Как может прийти в голову такая глупость? И это в дипломной работе! Может, это Вера его и надоумила: смысл работы не в том, сколько ты за это получишь, но в том, сколько сможешь отдать другим. Каждый работает не ради себя самого, но ради всех остальных, и только так получает удовлетворение, и стоимость труда не в проданном, но в отданном бескорыстно. Нет больше никакого смысла в конкуренции, в соперничестве, в перехвате чего-то у других, и единственным смыслом труда становится братская взаимопомощь. Но прежде чем прийти к такому истинно мирному производству, надо дотянуться до иного уровня сознания, превозмочь эгоизм, найти покой и равновесие в готовности действовать из любви.

И это в государственной дипломной работе? Немедленно всё переделать!

2

На этот раз, вынув из почтового ящика отцовский конверт и тут же его распечатав, Никита не сразу понимает, что происходит: среди чистых листков почтовой бумаги припрятаны не рубли, но доллары. Он ни разу еще не держал в руках эту зелёную валюту, подмигивающую ему вправленным в треугольник глазом. И хотя зелёных бумажек не так уж и много, Никита готов их сразу же и потратить, хотя лучше припрятать валюту подальше… подальше от Веры. Она ведь просто притащит картошку, пакеты молока, суповой набор… И это за доллары! Сама-то она всегда сыта, у неё есть Киммерия и древний Херсонес, и сколько бы ни пытался Никита читать её книги, ему становится одиноко и зябко среди солнечных, ярких, сочных картин оставленной в далёком прошлом жизни. Он пока ещё не готов жить тем же, что и Вера, хлебом. Он истратит, пожалуй, немного, пару этих зелёных бумажек, закажет себе полный обед в институтской столовой, и ещё колу с чипсами…

Сидя за столиком возле игрового автомата, Никита видит в очереди Катю, и она вдруг оборачивается, словно услышав игривый намёк… да, она очень понятлива. В лёгкой весенней курточке поверх новогоднего декольте, с узлом пшеничных волос и готовым без конца улыбаться, сочно накрашенным ртом, Катя идёт прямо к нему, останавливается возле столика, смотрит.

– Ты, похоже, разбогател, – равнодушно произносит она, беря из пакета чипсы, – с чего бы это?

– Какое тебе дело, котёнок? – так же равнодушно отвечает Никита, пододвигая к себе пакет с чипсами, – Я ведь тебе ничего не должен.

– Как знать, – садясь напротив, загадочно произносит она, – пойдём куда-нибудь погуляем?

Вот так всегда: они идут в общагу, закрываются на полчаса в неряшливо обставленной комнате. Но сейчас Никита настроен иначе, и это новогоднее декольте, едва прикрывающее округлую грудь, вовсе не мутит его воображение.

– Смотаемся на денёк в Киев? – неожиданно для самого себя предлагает он, – Скажу маме, что ночую в общаге, обратно ночным поездом, успеем на семинар. Ну?

– Круто, – наливая себе в его стакан колу, охотно соглашается Катя, – Едем!

Именно такой и следует быть жизни, податливой, лёгкой, бездумной.

Едва сели в поезд, и уже граница. А дальше, стало быть, другое, себе на уме, государство, совсем еще недавно полагавшее себя ленивой российской окраиной. По вагонам деловито шастают пограничники: гони паспорта, докладывай, что везёшь. Сидя в обнимку с Катей возле окна, Никита думает о засунутых подмышку долларах, от этих приятных мыслей его клонит в сон, он роняет голову на Катино плечо…

– Какова цель поездки? – встряхивает его сердитый голос одетой в форму бабы.

Вопросительно глянув на Катю, словно это спрашивают её, Никита сонно мямлит:

– Какая цель… да никакая, просто денёк погулять…

Хмуро на обоих глянув, пограничница ощупывает лежащую на столике косметичку, заглядывает под сиденье. Это тебе не просто так, без всякой на то причины пересечь украинскую границу. И явно желая вдолбить эту новость в ветреные головы юнцов, пограничница сурово заключает:

– У нас на Украине во всём порядок, мы теперь Европа.

– Да я ведь и сам украинец, – на всякий случай улыбается ей Никита, – как по маме, так и по папе…

– А говоришь как москаль, – на ходу сердито оборачивается пограничница.

Наконец поезд трогается, мимо медленно ползут контрольные столбики, и прямо возле советского еще, на две кабинки, туалета начинается другая, ничего о себе не помнящая страна.

3

Выйдя на привокзальную площадь, оба чувствуют разлитое в воздухе странно волнующее, пьянящее настроение, радостное ожидание чего-то особенного, и это настроение тут же передаётся им, словно они ни с того ни с сего очутились аж в самом Нью-Йорке. Куда ни глянь, везде продают кофе в бумажных стаканах, а ведь ещё пару лет назад в Киеве никому не известен был вкус этой бурды, так что сомнений быть не должно: кофе по-американски – это теперь по-киевски.

Но что же творится с людьми? Все стали вдруг похожи друг на друга, на платьях, рубашках, пиджаках, футболках – одинаковые оранжевые бантики, словно какой-то очумелый детсад разом вывалил на прогулку. А эти расслабленные, сомнамбулические улыбки… а это неуёмное желание пожать руку первому встречному… О, эта радость!.. это опьянение счастьем!

– У них тут какой-то праздник, – неуверенно произносит Никита, заглядываясь на витрины с сочными киевскими тортами, – давай-ка и мы отпразднуем.

– У них революция, – равнодушно отвечает Катя, беря кусок шоколадного торта на бумажной тарелке, – и все они уверены, что это их революция…

– А чья она по-твоему? – слизывая с тарелки остатки крема, интересуется Никита, зная, что Катя-котёнок иногда говорит умные вещи.

– Сам допрёшь, не дурак, смотри, сколько везде иномарок, народ на иномарках не ездит. Сгоняем на Крещатик?

У входа в метро несколько старух продают, у кого что осталось в погребе: солёные огурцы, капусту, натёртое чесноком сало, а сами ещё в советских, ветхих пальтишках, да и кто на них тут смотрит…

– Что тут у вас, бабоньки, творится? – на ходу интересуется Никита, попробовав щепотку квашеной капусты, – С чего это все как нажравшись?

Старухи кудахчут что-то о задержанных пенсиях, плохом отоплении, безработице взрослых детей, взлетевших ценах на гречку, и одна из них, самая бойкая, заключает:

– Вот возьмут нас в эту ихнюю Европу, тогда уж заживём… ты бы купил, сынок, огурчиков, капустки…

Дав старухе немного мелочи, Никита старается не смотреть, как она кланяется и крестится, торопливо засовывая монеты себе за пазуху. Она, может, ждала всю жизнь, что жизнь станет наконец лучше, и теперь вот дождалась.

– Жили в нужде, теперь поживут в горе, – язвительно замечает Катя, уже стоя на эскалаторе, – тогда и вспомнят, как же хорошо жили прежде, за железным советским занавесом.

– Старики любят ругать настоящее, расхваливая прошлое, – соглашается с ней Никита, – хотя не будь прошлое таким, каким оно было, не получилось бы и такого настоящего. И я подозреваю, что сегодняшний праздник – всего лишь пролог к какой-то жуткой комедии!

На Крещатике – толпы бесцельно шляющихся, с оранжевыми бантами, удостоверяющими общую решимость броситься всем стадом вниз с какого-нибудь обрыва… каким захватывающим был бы такой полёт! Но главное – флаги. Цианисто-жёлтые, ядовито плешущиеся на крепком революционном ветерке. Флаги бездумной, напористой воли, ослепшей веры, зовущей в последний, решительный бой. Те, у кого спина пошире, накидывают на себя флаг, словно попону, и даже детские коляски, и те теперь в цианисто-революционном прикиде. И словно победоносная революционная весть, толпу прорезает в ногу шагающий строй упакованных в сине-жёлтые колготки баб.

– Сроду такого не видел, – с изумлением произносит Никита, вдыхая насыщенный электричеством весенний воздух Крещатика, – они гордятся тем, что они украинцы, а раньше даже не знали об этом, вот как подмыло народ!

– Как подмыло, так и смоет, – насмешливо замечает Катя, закуривая на ходу, – всего лишь массовый психоз, клинический случай.

– Тебе-то откуда знать, котёнок?

Катя презрительно фыркает. Пусть кто угодно думает, что она всего лишь котёнок. Швырнув окурок кому-то под ноги, она тянет Никиту на боковую улицу, там, может, спокойнее, и вслед им несётся восторженные рёв: «Слава Украине!»

Возле здания консерватории бестолковая суета, студенты сбиваются в кучу и тут же снова разбегаются, и кто-то орёт им в рупор: «Струнники! Пианисты! Духовики! Народники!» Народников особенно много, у кого-то с собой бандура, громоздко висящая на плече, и самый из бандуристов народный принимается нашлёпывать унылый, безнадёжно неподъёмный мотив, и все, включая пианистов, струнников и даже дирижёров, усердно подпевают, перед этим заучив наизусть магические, сладко пьянящие слова… и как складно поют!

– Хоронят что ли кого-то, – пока ещё не уловив смысл песни, недоумённо произносит Никита, – до чего же занудно тянут!

– Дурак, это же их гимн, – находчиво поясняет Катя, – гимн этого нового государства, Юкрейн!

– Сдаётся мне, они поют по-английски… – неуверенно предполагает Никита, учивший в институте немецкий, – даже по-американски…

Несколько опоясанных широкими лентами вышиванок спешно раздают кому попало оранжевые бантики, и вот уже ведомая бандуристом толпа медленно ползёт на Крещатик.

Заметив рядом толстого пожилого дядьку, прижимающего к себе футляр с валторной, словно её собираются у него отнять, Никита кивает ему, всё-таки праздник, но тот, глядя куда-то мимо, невнятно бубнит:

– Запах крови… вы чуете? Крови будет много! Чуете?

Переглянувшись, оба разом смеются, есть же такие сумасшедшие, и Катя беспечно предлагает:

– Пойдём вместе с этими циркачами, нацепим и себе оранжевый бант!

И следом увивается тяжелый вздох валторниста: «Много, много крови…»

4

В аспирантуру взяли Катю, а в сентябре приходит из военкомата повестка: давай, Никита Вернигора, собирайся. Вера вовсе не напугана: Никита рослый и крепкий, и голова не пустая, он справится. Это Никиту обижает и злит, мать желает своему единственному сыну пройти через убогую, вонючую дедовщину, а то и самому стать примитивно безжалостным дедом.

– Ты бы как-нибудь отмазала меня, – нехотя клянчит он, весь день не выходя из дома, – Или мне прикинуться психом?

– Хочешь схлопотать себе первую группу инвалидности? – сердито перебивает его Вера, – это ведь на всю жизнь, не отмоешься. К тому же ты вовсе не псих, но…

– Но что?

– Но… просто умнее других, ты особенный. Ты ведь не станешь разбивать голову о стену или отрубать себе палец, так что придётся служить…

– Два года заедать дедовщину перловкой. Лучше поеду к отцу!

Вера молча отворачивается, идёт на кухню, и уже оттуда настороженно спрашивает:

– Зачем тебе к нему?

Уже начав собираться – много ли влезет в рюкзак – Никита решительно, не глядя на мать, произносит:

– Это другое государство, там меня не найдут.

Больше говорить с матерью он не стал, и когда пора уже было выходить к вечернему автобусу в Харьков, Вера берёт с полки только что изданную, про Чёрное море, книгу и протягивает ему.

– Передай это полковнику Ярошенко, когда-то очень давно мы познакомились в Ялте…

Сидя в автобусе всю ночь без сна, Никита пытается представить себе отца, но видит только военную форму, и тщательно взвешенные, для встречи, слова тут же забываются, и может уже завтра придётся вернуться…

Пятиэтажка возле метро, унылая хрущёвка, вот как, оказывается, благоденствует полковник Ярошенко. Перед дверью затоптанный коврик, пахнет вчерашними щами, в углу совок и куцый веник. Позвонив, Никита отходит от двери подальше, не уверенный, что его тут примут, и ему открывает, болтая с кем-то по телефону, невысокий, крепкий на вид мужик, в майке, трусах и шлепанцах на босую ногу. Тут же припомнив заученные в автобусе слова и снова их забыв, Никита мямлит «здрасьте», пытается улыбнуться, мнёт зажатый в руке, заранее приготовленный паспорт.

– Я ведь ваш… твой сын, папа, – дрожащим голосом произносит он, готовый к тому, что его не пригласят даже войти. А так хотелось бы поесть хотя бы вчерашних щей, отоспаться хотя бы на раскладушке, на полу…

– Так заходи же, – с радостным волнением произносит полковник, – чего стоишь на пороге! На бардак не обращай внимания, жена с дочерями на даче, а мы с тобой сейчас же это и отметим!

Еды в холодильнике навалом: ветчина, рыба, цыплёнок и, само собой, вкуснейшее в мире украинское сало. Давно уже Никита так хорошо не ел, вот бы и мать угостить, она всё же не дура, что подцепила этого полковника. И только после третьего тоста, за здоровье родителей, Никита решается сказать, зачем приехал в Харьков.

– Меня призывают, я в бегах…

Отец исподлобья на него смотрит, и в его голубых, как и у Никиты, глазах вспыхивает что-то вроде удовольствия: сын не желает служить у москалей. Но что бы ни думал об этом украинский полковник, надо осторожно, мелкими шажками, ползком подобраться к главному: куда на время пристроиться. Это ведь ненадолго, а там, может, удастся поступить в аспирантуру…

– Вот что, пацан, – оперативно решает полковник, – оставайся пока тут, жена потерпит, девчонки будут рады, а дальше… Ты ведь здоров? Ещё бы, такой бугай вымахал. Тебе тут найдётся применение, надо только сменить паспорт…

– И..? – нетерпеливо перебивает его Никита.

– Устрою тебя в артиллерийское училище, будешь кадровый военный!

– Да, но…

– Артиллеристы позарез нужны, скоро война, – не слушая его, продолжает полковник, наливая ещё себе и Никите, – и мы с тобой скоро отпразднуем победу!

– Война? С кем? – удивлённо произносит Никита, подозревая, что отец спьяну несёт ахинею. Но полковник Ярошенко ничуть не пьян, его взгляд жёсток и сух. Он кое-что в жизни уже повидал, но его карьера теперь только и начинается.

– В твоём родном Белгороде, – приглушённо, словно кто-то может подслушать, произносит полковник, – на окраинах уже стоят зенитки, в казармах полно солдат, лесной аэродром в полной боевой готовности, все только и ждут…

– Ждут? – растерянно повторяет Никита, – Ждут чего?

– К войне надо подготовиться, поскольку она обещает быть долгой.

– И ради чего она, эта война? – вовсе не веря словам отца, пытается усмехнуться Никита.

– Перво-наперво, это война за Чёрное море, за Крым: там будут американские базы, оттуда будем бомбить Москву, гнать русских до самой Сибири, гнать прямиком в ГУЛАГ! У нас миллионная армия, сильнее нас никого в мире нет.

– Ты вроде бы всю жизнь был русским… – вопросительно глядя на отца, осторожно замечает Никита, – а что до самой Украины, то это же просто малороссийская провинция…

– То было раньше, – сухо поправляет его полковник, – а сейчас мы все говорим по-английски и служим… забыл, как зовут ихнего короля… да, служим родине-Украине, мы не какая-то там русская провинция, мы – Европа!

– Поесть что-ли щей, – не слушая болтовню отца, Никита сам достаёт из холодильника кастрюлю, – да это же украинский борщ!

Он снова проводит ночь без сна, ворочаясь на раскладушке, словно это как раз в него и целятся стоящие на окраине Белгорода зенитки.

5

Месяца через полтора Никита решает наконец позвонить матери, уверенный в том, что можно уже вернуться, никто его до весны не потревожит, а дальше… надо обязательно поступить в аспирантуру. Едва услышав надломленный голос Веры, он вмиг понимает, что рано ему еще домой. И точно: Никита Вернигора объявлен в розыске. И ведь это он сам, не причинивший никому никакого зла, просто уехавший погостить к отцу.

Сидя на скамейке в замусоренном, заросшем сорняками парке, Никита рассеянно посматривает на редких прохожих, на бегуна лет тридцати, в шортах и с фляжкой на поясе, на плетущуюся куда-то собаку, и сколько бы он ни пытался придумать хотя бы одну спасительную хитрость, как отмазаться от армии, в голову приходит одно и то же: надо сменить паспорт.

Дело вовсе не простое, но отец готов помочь, и с украинским паспортом можно ехать куда угодно, без визы. Хочется в самом деле глянуть, какая она, эта, теперь уже близкая, Европа.

В этот запущенный парк ходят, чтобы набрать из родника воды, хотя сам родник – всего лишь торчащая среди кустов труба. У кого-то с собой целая авоська с бутылками из-под колы, и даже бегун наполняет висящую на поясе фляжку и неспеша трусит обратно, присаживается на скамейку, пьёт. Посматривая на его крепкие, покрытые рыжеватым пушком ноги, Никита поеживается от холода, уже ведь ноябрь, и сам он не стал бы пить ледяную, из родника, воду. Бегун, однако, в хорошей форме, и перед тем, как бежать дальше, вкрадчиво спрашивает:

– Что, замёрз? Приходи вечером на факельное шествие в честь Бандеры, согреешься. Мы теперь культурная европейская нация…

– Бандеровская культура, – усмехается Никита, – тюрьма, виселица, братская могила… впрочем, мне плевать, кому что нравится.

– Тебе с нами понравится, – уверенно заключает бегун, – мы – будущая элита самой большой в Европе страны.

– Ты сам-то был в Европе?

– Живу уже второй год в Германии, в Дюссельдорфе, в законном браке.

Снова глянув на его крепкие, в шортах, ноги, Никита понимающе кивает:

– Все теперь тренируются, а я вот сижу тут один и думаю, куда податься…

– Это заметно, что ты думаешь, – бегун подвигается на скамейке поближе, – Меня зовут Родик, Родион Мюллер.

У бегуна явно особый к нему интерес, и это настораживает Никиту. Но просто встать и уйти, значит, показать свою слабость, к тому же этот бегун может ведь и догнать.

– На набережной в Дюссельдорфе в самом деле сажают теперь настоящие пальмы? – спрашивает Никита, незаметно отодвигаясь.

– Пальмы! – бегун подсаживается еще ближе, – Это ведь израильские пальмы, они меняют в Германии климат, так что рано или поздно немцы поймут, что им тут, в Германии, не место, а сама эта Германия станет всего лишь неудачным названием американской колонии. Наша бандеровская Украина – это ведь тоже израильские пальмы…

– … и кофе в бумажном стаканчике, – подсказывает Никита.

– Скоро тут будет не только кофе, – кладя руку на колено Никиты, доверительно произносит Родик, – будут американские пушки и истребители, но главное – будет настроение полной и окончательной победы над москалём, с нами же Бандера!

– Советский кэгэбэшник угомонил Степана цианом, и это значит, что душа Бандеры разорвана в клочья и вряд ли уже вернётся обратно, сколько не зови. А до этого Гитлер распорядился отправить Степана в концлагерь, для немцев Бандера был попросту насекомым низшего сорта!