Ольга Мурашова Соловушка

Глава 7

— Сын, я хочу с тобой серьёзно поговорить.

В теории именно с этой фразы в моей жизни и начинался обычно самый лютый треш. Но в этот раз я даже не испугался, потому что жевал родительскую кулебяку под рассеянные мысли о какой-то ерунде. Мне в последнее время стало чертовски сложно сосредоточиться хоть на чём-то.

Магазин в Питере открылся без помпы и даже без моего участия. Открылся и открылся. Я даже не смог порадоваться по этому поводу, только выдохнул с облегчением. Жил я последние пару месяцев, как на автомате, даже дни не считал — день, ночь, день, ночь. Выходные. Повторить.

Пару недель назад я разменял возраст Христа, но не нашёл в себе сил как-то отметить это событие. Я даже не сразу про него вспомнил, словно Поприщин в “Записках сумасшедшего”. Этот день был без числа. Только мамин звонок ближе к вечеру заставил меня осознать, что я стал на год старше.

Недостаточно старше, тут же кольнула меня под рёбра неприятная мысль.

Впрочем, приятных в мою голову больше не приходило.

Прямо от родителей я должен был поехать на Ленинградский вокзал — мои питерские дела внезапно потребовали моего личного присутствия, но и эту поездку я рассматривал, как тяжкую обязаловку. Даже гостиницу было лень искать — настолько, что я напросился пожить у Андрея, благо дел-то там было максимум на пару дней. Папеньке и маменьке я привычно соврал про Маяковку, ставя на пол в прихожей небольшую дорожную сумку — в ней вольготно болтались только документы, ноутбук и смена одежды.

— Ты слышишь меня, Кирилл?

— Слышу, папа. О чём ты хочешь поговорить?

— Из издательства на тебя жалуются. Пётр Никитич говорит, что ты повадился срывать сроки.

— Это неправда, папа. Я сдаю все рукописи и рецензии вовремя.

— В последний день.

— Это вовремя. Странно, что мой начальник не в курсе.

— Ты понимаешь, что именно это — твоя основная работа, а не магазин? Ты сидишь там по полдня, а потом ещё в соседнем баре пьёшь. Видимо, именно ты и делаешь им основную выручку, потому что в приличном районе люди этой грязной забегаловкой брезгуют.

Передо мной словно вспыхнула лампочка тревожной сигнализации.

Стоп.

Он никак не мог этого знать — мой отец больше года не навещал меня сам и не появлялся без предупреждения в моём районе, включая лавку. Туман в моей голове моментально рассеялся. Я положил вилку и поднял глаза на отца.

— Откуда тебе это известно, папа?

— Неважно.

— А мне важно. Так откуда?

— Танюша, принеси, пожалуйста, ту папку из кабинета.

Мать тенью выскользнула из столовой. Лицо отца было спокойно и расслаблено. Он весь просто излучал какую-то непоколебимую уверенность.

Ему уже исполнилось шестьдесят пять лет, но, несмотря на давно посеребрённые виски, он и по сей день оставался удивительно красив, и не моей смазливой красотой вечного мальчика, который только начал превращаться в мужчину, а зрелой мужской красотой, воплощающей в себе вечный архетип отца для всех его молоденьких любовниц, надеющихся через его постель попасть на большую сцену. Далеко не всем из них было противно с ним спать. Той, что перешла мне как-то по наследству, даже понравилось.

Никогда в жизни мой отец ни в чём не сомневался, не сомневался и сейчас. Я бы, может, и перетрухнул — мне пока неясно было, что он задумал, но за последние несколько недель я сильно устал и прямо сейчас ресурса пугаться у меня совершенно не осталось. Так и сидели, играли в гляделки, пока не вернулась мама и не положила на стол неприметный скоросшиватель. Я успел увидеть только слово “отчёт” на обложке, как отец её перевернул.

— Танечка, будь добра… — отец обернулся к матери и протянул руку. Мать моментально положила в неё очки в тонкой золочёной оправе.

Но этих нескольких секунд мне вполне хватило, чтобы бросить внимательный взгляд на папку. Под обложкой оказались какие-то документы и фотографии. Догадка оказалась такой ошеломляющей, что я даже отказывался в это верить.

— Вы что, на старости лет совсем с ума посходили? — я переводил взгляд с отца на мать, пытаясь понять, чья это была идея.

— Ты после возвращения из-за границы сам не свой, сынок. Выпивать лишнего стал, — мать говорила ласково, но обмануть меня это не могло, — и мы с папой решили…

— Что вы решили? Следить за мной, да?

— Успокойся, пожалуйста. Это не то, что ты думаешь, Кирюша…

— Вы в курсе, что я взрослый человек? Мне тридцать три года, чёрт побери.

— Сын, твой возраст роли не играет. Спиться и сторчаться можно в любом, — отец смотрел прямо на меня сквозь плюсовые линзы, отчего его глаза словно бы съезжались к переносице.

— Имею я, в конце концов, право на частную жизнь?

— Пока ты член нашей семьи, ты не имеешь права её позорить.

— Чем? Чем я её позорю на этот раз? — я дёрнул папку из отцовских рук так, что по столу разлетелось её содержимое. Я заметил логотип — на частного детектива папенька не поскупился. — Вот этим?

Я схватил первое попавшееся фото, на котором я был изображён пьющим кофе с Майей Семёновной. Фото были относительно свежие, осенние, о чём я мог судить по обилию на них жёлтой листвы. Очевидно, папенька и маменька забеспокоились уже после внезапного отъезда ненавистной им лавчонки. Я схватил другой листок.

— Или этим? Или этим?

Я протянул руку к следующему фото и почувствовал словно удар под дых — на снимке я и Нина недвусмысленно целовались у дверей ресторана.

Вообще, фото было неплохое. Будь оно чуть получше качеством, я бы повесил его на стену. Парочка на нём была хороша, настолько, что оценила бы даже Майя Семёновна. Одна моя рука прижимала к себе фигурку в чебурашковой куртке, пальцы второй пытались помешать ветру растрепать сиреневые локоны. А на лице было выражение такого безграничного счастья, испытать которое я с тех пор не мог даже надеяться.

Отец вынул фото из моих рук и положил перед собой, словно козырь в карточной игре.

— Вот об этом я и хотел поговорить, Кирилл. Я настоятельно прошу тебя оборвать все контакты с этой женщиной. Ведь это же ты к ней в Питер собрался, а вовсе не в библиотеку? Мы навели о ней справки, и…

— И?

— Она тебе не подходит.

Я посмотрел на мать. Мне была интересна и её реакция. Она молча сидела за столом, стараясь не отсвечивать, и упёрла взгляд в туго накрахмаленную верной Софочкой скатерть, делая вид, что собирает рассыпанные распечатки, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— Можешь объяснить, почему?

— Могу. Ей сорок три года, она гораздо старше тебя. В разводе, работает в трамвайном парке. Живёт одна, детей нет. Общается она с такими же парвеню, лучшая подруга — бывшая наркоманка, что неудивительно, — отец побарабанил пальцами по снимку. — Выглядит, как из подворотни…

По-хорошему, то, что происходило сейчас в родительской столовой, должно было шокировать меня и вогнать в ступор. Из вариантов “бей”, “беги” или “замри” я никогда не выбирал первый. Но моя реакция удивила меня самого. Я начал закипать от злости.

— Её зовут Нина, папа, и я в курсе, как она выглядит. И в одежде, и без. Я удивлён, что здесь нет этого на фотографиях, но прямо отсюда, — я ткнул пальцем в снимок, — мы с ней отправились ко мне домой, где всю ночь занимались любовью. Потому что я люблю её, хочу её и собираюсь на ней жениться, — до этого момента я об этом даже не думал, но мне очень остро захотелось пнуть отца побольнее.

— Ты этого не сделаешь, Кирилл, — отец самодовольно улыбнулся.

— Почему, позволь узнать?

— Потому что у этой женщины не всё в порядке с головой. Три года назад она лечилась в психиатрическом стационаре. Там есть отчёт, можешь посмотреть. Готов спорить, что ты об этом не знал.

— Ты… просто чудовище, папа.

Отец словно не услышал этой фразы.

— Диагноз, конечно, узнать не удалось, это медицинская тайна, но, судя по её компании, я думаю…

— Попытка суицида.

Тихий голос матери заставил нас обоих ошарашенно замолчать.

— Серёжа, я сейчас увидела фамилию её мужа… ну, в отчётах, и сразу вспомнила эту историю, о ней в нашем кругу много сплетничали. Очень громкий был развод, скандальный. Бывший муж этой… женщины — Загорский, владелец адвокатской практики в Питере, сам хороший адвокат, дорогой. Может, помнишь, Кругловы как-то судились по авторскому праву, вот он их дело вёл. Загорские, если не ошибаюсь, были лет десять женаты, а потом жена случайно выяснила, что у мужа есть вторая семья, с… очень молодой женщиной. Нет, Серёжа, дослушай меня, пожалуйста, — мать бросила умоляющий взгляд на отца, заметив, что тот собирается её перебить. — Он умудрялся несколько лет её скрывать, любовница ему даже ребёнка родила. Жена, как узнала, от него сразу и съехала, ещё смеялись все, что эта дурочка, кроме одежды, косметички и фотоальбома, ничего из дома не взяла. И денег у него не взяла. Осталась вообще без ничего. А через неделю после развода… Кажется, она чем-то отравилась, я точно не помню. Загорский потом ещё в полиции доказывал, что не при чём, это она… ну, сама.

Тишина в столовой была такая, что я слышал шорох гардины, волнуемой воздухом из открытого на проветривание окна.

— Она не сумасшедшая, Серёжа. Просто очень несчастная женщина, — маменька продолжала меня удивлять. На моей памяти она возразила отцу второй раз, причём первый был по поводу выбора места для отдыха.

— Это ничего не меняет, Таня. У нашего сына не может быть с ней ничего общего.

— Я сам решу, может или не может, — отрезал я.

— В таком случае ты…

— Я тебе не сын?

Мои губы начали разъезжаться в едкой ухмылке.

— Именно. Из Питера можешь не возвращаться.

Я даже не удивился. Отец снова взялся за старое. Но у меня не было больше сил продолжать эти игры. Перед моим взглядом всплыло запотевшее зеркало и надпись на нём.

Всё, я наигрался.

Я снова посмотрел на мать, ожидая, что она выступит со своим номером, хватаясь за сердце и задыхающимся голосом прося отца вызвать врача.

Мне ни разу не довелось увидеть мать на сцене, она бросила службу в театре ещё до моего рождения. Как пишут в глянцевой прессе — посвятила себя семье. Но мастерство, как метко заметил Влад, не пропьёшь — каждый раз, когда она разыгрывала сердечный приступ или горе безутешной матери, причинённое ей неблагодарным свинёнком, то есть мной, я ей безоговорочно верил, даже заранее зная, что моё сердце в этот момент колотится гораздо чаще, чем её собственное. И сейчас оно потихоньку начало ускорять ритм в ожидании, что же матушка представит публике на этот раз, и как быстро это меня сломает.

Но мать отчего-то продолжала сидеть, опустив голову. Так и не дождавшись спектакля, я молча вышел в коридор и надел пальто. Вернувшись в столовую, я вынул из кармана ключи от квартиры и положил их на стол.

— Спасибо, Сергей Борисович. В самом деле, спасибо. Пока, мам.

Выйдя из родительского подъезда, я первым делом вынул из телефона сим-карту, принадлежащую доктору Джекиллу, и швырнул её в урну. Всё, можно больше не притворяться. Люди, знавшие этот номер, больше не захотят иметь со мной дела, а значит — номер мне ни к чему.

Идти по возвращении из Питера мне было некуда. Да, жест со швырянием ключей перед отцом выглядел очень кинематографично и пафосно, но стоило мне чуть-чуть остыть, я понял, что поступил предельно глупо. За запертой дверью осталась почти вся моя одежда, большая часть документов, даже что-то по работе, не критически важное, но всё-таки. Я попробовал прикинуть варианты, и вариантов оказалось совсем немного. Всего два. Оба смогут вписать меня на некоторое время, но, так или иначе, придётся найти какое-нибудь жильё. Работать я смогу удалённо, откуда угодно, но Москва начинала меня душить. Возможно, отец прав и возвращаться из Питера мне не нужно.

В вагоне метро я присел на сиденье и задумался. Господи, о какой же херне я думаю, глядя на собственноручно подожжённый мной только что последний мост в мою привычную жизнь! О носках. А ведь события-то происходят поистине исторического масштаба.

Отец, сам того не осознавая, только крепче привязал меня к Нине. Я ж не просто так его поблагодарил. Он-то думал, что выворачивает передо мной её грязное бельё, но вместо этого выдал мне часть недостающих деталей, которые смогли немного прояснить для меня логику её поступков.

Если б я только раньше это узнал!

Ничего удивительного, что она не захотела ввязываться хоть в какие-то отношения с парнем, который больше часа увлечённо рассказывал ей о своих выдающихся способностях вести двойную жизнь. Один двуличный ублюдок в её жизни уже был. Бросивший её ради молодой женщины, когда ей стукнуло сорок.

Да, я б на её месте со мной в постель не лёг. Себе дороже.

Как ни странно, эта мысль меня обрадовала. Стало быть, я в самом деле очень ей понравился. Вот прямо настолько, что наступила разок на свои принципы. Дав мне пригубить того, в чем я до сих пор мечтал утонуть.

Жаль только, что это уже не имеет значения.

Андрей размешивал сахар в чае, звеня ложечкой по стенкам кружки. В той жизни, из которой я так внезапно вывалился, это тоже было признаком дурного воспитания. Как и пакетик, ярлычок которого он намотал на ручку, чтобы не пришлось вылавливать пальцами — пакетики зачастую вели себя очень непредсказуемо.

Как и я.

Его сын давно уже спал в своей комнате, а я всё рассказывал и рассказывал ему о том, что со мной приключилось за то недолгое время, что мы с ним не виделись. Под конец рассказа Андрей уже и удивляться перестал, хотя поначалу, конечно, округлял глаза чуть ли не на каждое предложение, которое слышал из моих уст.

— Конечно, живи, сколько потребуется. Присмотрим тебе халупу, не в центре, конечно, но в Питере будет всё-таки в среднем подешевле, чем в Москве. Наворотил ты, конечно… Больше всего ты дурак потому, что тебе на блюдечке поднесли о твоей Нине все сведения. И фамилию, и адрес — наверняка в агентстве это выяснили первым делом, а ты в запале даже не посмотрел. Не то, чтобы папку с собой забрать. Уже нашёл бы её.

— Признаю, я идиот. Но мне ярость так глаза застила, что я об этом даже не подумал. А посмотреть… Мне противно было. Словно я подглядываю, ей-богу. Это ж такая грязь, то, что мой отец сделал, что мне физически неприятно было к этому прикасаться. Тогда-то мне казалось, что я великий герой, а сейчас получается, что дебил малохольный, думаю только о себе и своей обиде. Может, и правы родители — на взрослого мои поступки не тянут. Да и… знаешь, я не уверен, что она будет рада меня видеть.

— Да что уж теперь волосы рвать, что сделал, то сделал. Не отыграешь. Чем теперь заниматься планируешь?

— Тем же, чем и раньше, пока получается. На другую работу я не устроюсь, у меня почти все документы в Москве остались, дипломы, и вообще… Переводить ещё могу на фрилансе. Выкручусь как-нибудь. Лучше расскажи, как у тебя с Ксюшиным делом. Суд скоро?

— Адвокат мой говорит, что вот-вот уже будут в суд передавать, до Нового года хотят успеть, — Андрей уткнул в столешницу моментально потухший взгляд. — Но там всё очень грустно, Кирюха. Похоже, что водитель свои связи в ход пустил. Он же пьян был, было освидетельствование. А сейчас оно из дела пропало. Как-то всё так аккуратно подправляется, где слово, где полслова, где запись с камеры куда-то испарилась, и уже получается, что это Ксюша сама виновата — и шла не по переходу, а рядом, и водитель был трезвый, как стекло, и скорость не превысил. А ещё у него детишки маленькие и положительные характеристики — ангел, а не человек. Свидетелей море, а показания все в пользу этого Загорского. Не сядет он, Кирюх. Выйдет из зала суда и снова за руль.

Я не поверил своим ушам. За день я слышал эту фамилию второй раз

— Как ты сказал, его зовут?

— Загорский, Константин Филиппович.

— А он, случайно, не адвокат?

— Адвокат, сам себя защищает. У него своя адвокатская контора, очень солидная. А ты что, знаешь его?

— Я — нет, но от родителей, кажется, фамилию слышал, — я мысленно похвалил себя за то, что рассказал Андрею не всё, опустив имена, — их знакомые к нему обращались. Слушай, а ты можешь мне поподробнее рассказать?

— Ну, если тебе так интересно, могу, конечно.

Я весь обратился в слух. Запоминал обстоятельства, имена, даты — всё, что могло оказаться важным. Но в глубине души знал — я цепляюсь за последний повод, чтобы разыскать её.

Да, у меня не было её адреса. Но про свою работу Нина мне не солгала.

Спасибо тебе, папа, ещё раз.

Я уже и не помнил, когда последний раз ездил на трамвае, и это несмотря на то, что машину я не водил — не видел необходимости. Работал я из дома, за пределы своего района выбирался нечасто, и почти всегда на такси. Да и маловато осталось в Москве трамвайных веток. Питер — другое дело. Пусть там так же активно выковыривали трамвайные пути из асфальта в пользу автотранспорта, и уже нельзя было попасть с одного края города на другой только на трамваях, но, к счастью, выковырять успели не всё. С учётом, сколько их было в Питере до начала реконструкции, оставалось по-прежнему очень солидно, и почти в любом районе, кроме совсем уж новостроя, глаз то там, то сям натыкался на трамвайчик, предупреждающий о своём приближении истошным звоном, от которого я каждый раз вздрагивал — настолько он напоминал мне звонок телефонного аппарата в доме моих родителей. На Лиговском даже появилась для трамваев выделенная полоса, под которую, к сожалению, вырубили все деревья на проспекте, которые я ещё смутно помнил, и вот там-то я и стоял на остановке, ожидая, когда из-за поворота покажутся огни двадцать пятого маршрута — красный и зелёный.

Трамвай был модный, красно-белый, бело-голубых или жёлтых в Питере я не видел, возможно, их тут в эти цвета и не красили, зато красный придавал даже самым последним моделям лёгкий налёт московского ретро. Я зашёл внутрь, отметил свой проездной и, воровато оглядевшись, пошёл по салону в голову вагона.

Народу внутри было немного — очевидно, до часа пик ещё оставалось порядочно времени. Поэтому я спокойно присел на плюшевое сиденье у передней двери и заглянул в кабину. Мне не повезло — за управлением сидел мужчина. На стекле за прозрачным пластиком я увидел две криво вставленные ламинированные картонки, сообщающие, что нас, пассажиров, обслуживают водитель Загоруйко Ф.А. и кондуктор Петрова И.Н. Но фотографии на них были такие, что даже если бы я лично был знаком с Загоруйко Ф.А., на фото я бы его не узнал.

Фамилия Нины мне была неизвестна, только фамилия её мужа, но она могла после развода её сменить, поэтому на эти карточки надеяться не стоило. У неё вообще мог сегодня быть выходной, и моя эскапада в таком случае провалилась бы, даже не начавшись.

Вагон, слегка потряхивая пассажиров на стыках рельс, закладывал длинный поворот вокруг кладбища. Вот в этом — весь Питер, думал я, разглядывая кресты, проплывающие за окном: сырой бесснежный ноябрь, до костей пробирающий ветер, от которого невозможно скрыться, низкое серое небо, с которого бесконечно сыплет мелкой моросью, трамвай идёт на кладбище. Тлен и безысходность. А в трамвае сижу я и надеюсь на чудо.

Но план у меня всё-таки был. Выглядел он примерно так: захожу в переднюю дверь, бросаю взгляд на кабину и в случае неудачи выхожу на следующей. И снова жду красный и зелёный огни. До тех пор, пока не увижу её или не устану.

За окном трамвая замелькали многоэтажки. Я встал с сиденья и на очередной остановке вышел в сумерки.

Я ездил и ездил, сделав уже три полных круга по маршруту. Трамваи мне попадались очень разношёрстные — те, что поновее, были светлые, тёплые, с низким полом. В некоторые приходилось карабкаться по сырым скользким ступенькам, судорожно хватаясь за крохотные бестолковые поручни. Некоторые грохотали так, что из-за этого грохота не было слышно практически никаких других звуков. Я вставил в уши наушники, но этот грохот умудрялся перешибать даже пауэр-метал. Или дополнять его, превращая композицию в экспериментальный индастриал, поэтому, немного помучившись, я признал поражение и сунул наушники обратно в карман.

На улице тем временем успело полностью стемнеть, а вместо мороси с неба повалил густой мокрый снег, промочивший моё пальто в ожидании следующего трамвая практически насквозь. Руки замёрзли так, что почти не слушались, и я вместо одной остановки стал проезжать две или три — чтобы хоть чуть-чуть согреться, но везло мне не всегда: в некоторых трамваях печки не работали и температура внутри ничем не отличалась от той, что караулила меня снаружи. Но даже такие трамваи хотя бы укрывали меня от слякоти и пронизывающего ветра.

Народу заметно прибавилось — рабочий люд спешил домой. Иногда на какой-то остановке в салон набивалось людей до состояния селёдок в бочке и к выходу я прорывался с боем, рискуя лишиться всех пуговиц на одежде или быть задушенным собственным шарфом, как Айседора Дункан.

Вагоновожатых я тоже насмотрелся — кто только не сидел в кабине. Мужчины, женщины, молодые и в возрасте. Женщин было больше, среди них попадались такие мадонны, которых мне гораздо легче было представить на киноэкране, нежели там. Перед одним поворотом мой трамвай неожиданно встал в месте, которое явно не предполагало остановки, и вагоновожатая, ослепительно красивая блондинка, небрежно набросив на плечи оранжевую жилетку, походкой, словно с модного показа, пошла переводить стрелку вручную, прихватив с собой тяжёлую железную клюшку. Кто-то вёл вагон, со спокойствием Сфинкса глядя на сходящиеся впереди рельсы, кто-то насвистывал песенку, подпевая крохотному радиоприёмнику, явно собственному.

Улицы уже украсили к Новому году, но в том районе, куда увёз меня трамвай, как-то криво — только по одной стороне. От этой несимметричности создавалось не ощущение приближающегося праздника, а какая-то тревожная неуверенность в завтрашнем, да и в сегодняшнем, если честно, дне.

В ярком свете праздничных светодиодов косо летели крупные снежные хлопья вперемешку с дождём. Иногда пантографы искрили, скользя по моментально обледеневающим проводам, и неоновые отблески этих вспышек на пару секунд делали мир за окном каким-то сказочно-нереальным. Впрочем, если бы я мог назвать то, что окружало меня, сказкой, то она определённо была в духе братьев Гримм — жутковатой и не предполагающей хэппи-энда, что с каждым часом становилось мне всё яснее и яснее.

Стоя на очередной остановке посреди какой-то неизвестной улицы, обрамлённой абсолютно одинаковыми многоэтажками, я понял, что на сегодня с меня, пожалуй, хватит. Эксперимент пора оценить, как неудачный.

Пальто уже совсем сырое, пальцы не гнутся, а от холода зуб на зуб не попадает. Я даже пожалел, что у меня хорошее зрение — стоя по щиколотку в раскисшем снегу, в жёлтых окнах многоэтажек, не забранных шторами, я отчётливо видел чужую маленькую жизнь: возящихся на кухнях хозяек, отсветы телевизоров на стенах, курящих в окно мужиков. За этими окнами у обитателей каждой ячейки в этих сотах были свет, уют и тепло. А у меня только сырой мрак и ветер.