Ольга Мурашова Соловушка

Глава 2

Спать мне пока не хотелось, и, одурев от сидения в пустом номере, я решил прогуляться до бара и немного выпить, для хорошего сна. Почти все заведения уже позакрывались, но я знал неподалеку место, которое точно ещё было открыто. На закуску уже можно было не рассчитывать, а пить на пустой желудок рискованно, но я прикинул, что за оставшееся время я не должен был успеть сильно надраться. Ровно настолько, насколько требовалось.

В баре было людно и шумно, несмотря на то, что ему вот-вот пора было закрыться. Складывалось ощущение, что выпивохи со всего города решили оторваться, как в последний раз, и эта мысль пришла им в голову одновременно. Но первое, о чём я подумал, войдя внутрь — о нет, только не они. До сегодняшнего дня этот городишко не казался мне настолько тесным.

Вся троица сидела в баре и развлекала публику. Окружённые толпой восхищённых мужиков, дамы откуда-то добыли две гитары и устроили импровизированный концерт. Растрёпанная, как Джанис Джоплин, и босая Лиза сидела на высоком барном стуле, склонив русую голову и подобрав одну ступню, и виртуозно играла какой-то незнакомый мне блюз, крепко бравший за сердце. От её локонов даже воспоминания не осталось, но её это, судя по всему, абсолютно не парило. Тощая Динара, скрестив красивые ноги, вторила ей на другой гитаре, пела своим хрипловатым меццо, и в её чувственный голос эхом вплетался высокий пронзительный голос Нины.

Немного поразмышляв, я решил, что выпить хочу больше, чем сбежать, тем более, что бежать было некуда. Очень может быть, что этот блюз — как раз то, что нужно мне здесь и сейчас, помимо выпивки, разумеется. Я присел у барной стойки и спросил у хозяина рюмку граппы, но он словно не услышал меня. Тогда я попросил погромче и он, очнувшись, бросился за бутылкой.

— Вам как обычно, Кирилл?

— У вас сегодня живая музыка, Пьетро? — спросил я, кивнув в сторону бутылки с граппой. — Жаль, что я не знал, я бы раньше пришёл.

— Ой, такая история! — почти шёпотом, будто боясь потревожить мелодию, затараторил хозяин, одной рукой наполняя мне вожделенную рюмку, а второй жестикулируя так, что у меня аж голова закружилась. — Пришли эти синьоры, уже хорошо выпивши, хлопнули ещё по одной, слово за слово, на спор потребовали гитару. Женщины они красивые, просто чума, как им отказать? Парни поначалу думали, что ерунда, но они тут второй час так поют, что я два раза плакал, сердце старого Пьетро не камень. Уже и сворачиваться пора, но не могу оторваться слушать этих usignoli. Посидите со мной, не пожалеете. Хотите ещё рюмку?

Первую граппу я уже опрокинул залпом и от желудка начало растекаться приятное тепло.

— Пожалуй, что хочу.

Тем временем блюз оборвался. Я увидел Нину, бросившую в сторону быстрый взгляд, и с той стороны моментально протянулась опоясанная фитнес-часами мужская рука с бутылкой воды. Нина приняла ее, припала губами к горлышку, и сделав несколько глотков, передала бутылку Дине. Лиза, подняв голову, посмотрела куда-то в пространство, словно сквозь всех присутствующих, ухмыльнулась половиной рта, и снова прикоснулась к струнам.

Я узнал эту рок-балладу с первого аккорда, потому что вдоволь наплакался под неё в юности, но Лиза взяла его на тон выше оригинала. Значит, она играет не для Дины. Дина бы и с оригиналом справилась.

Нина тем временем нежно, интимно, прижав ладонь к ключицам, будто ей не хватало воздуха, вступила в мелодию. Я, ушибленный первой граппой, как заворожённый смотрел на её чёрное платье и слушал надрывный, нечистый голос, звенящий множеством отражений в этом крохотном баре. Вторая граппа доходила в желудке, а предусмотрительный и хитрый хозяин уже поставил рядом со мной третью.

Usignolo, так сказал Пьетро?

Соловей. Соловушка.

Поёт по ночам до рассвета.

Если бы Пьетро говорил по-русски, я бы даже подумал, что он каламбурит, но, во-первых, он не умел, а во вторых, я представился ему неделю назад просто Кириллом. Кроме этого и ещё, пожалуй, моих алкогольных предпочтений, он обо мне ничего не знал.

И тут вступили остальные. Хриплое меццо Дины и её гитара, сплетя весь звук в завершённое и совершенное полотно. Пальцы Лизы стукнулись о корпус гитары, схватив воздух.

Ага, родная, подумал я. Ты в этом месте по привычке ищешь тремоло, но на акустике её нет. И я внезапно всё о них понял. Они были связаны крепче, чем я думал. И песня была выбрана не случайно.

Граппа в моей крови точила своим ядом рамки моего разума, просачиваясь за тройной контур колючей проволоки, которой я сам обнёс этот кусок моей жизни, чтобы вся боль осталась по ту сторону.

Я закрыл глаза и очень чётко увидел Лизу, отбрасывающую назад копну русых волос, и возвращающую пальцы на струны электрогитары. Я увидел, как она во время соло ставит ногу на монитор и отталкивается от него с последним аккордом. Я увидел Динару, по-мужски держащую бас на узких бёдрах, повернувшую в сторону скуластое лицо и внимательно следящую, поймала ли подруга её ритм. Я увидел Нину, обхватившую обеими руками микрофон и оставившую между ним и своими губами буквально несколько миллиметров. Я увидел, как она, стоя в столбе света, выбрасывает кулак вверх.

Я услышал ударную партию — я помнил её наизусть.

Она была совсем несложная. Подушечки моих пальцев ощутили под собой гладкое дерево.

О господи, почему именно сейчас?

Мелодия пошла в эндшпиль. Пальцы Лизы терзали струны так, что мне казалось, она вот-вот их порвёт. Меццо Дины временами переходило в глухой рык хищницы, готовой на всё, чтобы защитить это их братство. Сестринство. А голос Нины несколько раз уходил в такой космос, что я почти почувствовал, как стекло моей рюмки готово рассыпаться прямо в моих пальцах, смешав мою кровь с граппой напрямую — не от высокой ноты, а оттого что я сам его раздавил. И всем им в самом деле было наплевать, что о них подумают. Они пели о себе самих.

И немного обо мне.

Последнюю ноту Нина сорвала и закашлялась. Я даже порадовался, что она её не дотянула — ещё чуть-чуть и я нарушил бы главное правило моей семьи. Мальчики не плачут. По крайней мере, не плачут прилюдно.

Дина молча вернула подруге бутылку с водой.

— Упс, вокалистам пора перекурить, — засмеялась Нина, но Динара уже задавала новый ритм.

Раз-два-три-и-четыре. Раз-два-три-и-четыре.

Танго.

Лиза подхватила мелодию. Вторая граппа ударила меня очень неожиданно, зрение исказилось, и я теперь словно смотрел диафильм, выхватывая из всего действа только отдельные кадры. Диафильм, правда, был для взрослых.

Нина, отвечающая на белозубую улыбку синеглазого юнца, не сводящего с неё восторженного взгляда. Протянутая рука. Ножки в сандалиях делают шаг, потом ещё. Мелькают в разрезах чёрного платья.

Раз-два-три-и-четыре.

Пара, сплётшаяся в объятиях на маленьком клочке пола. Рука на обнажённой лопатке. И снова этот взгляд. Мои пальцы стиснули рюмку.

Этот юнец не имел права так на неё смотреть.

Перед моими глазами снова возникла Вика, бросающая мне в лицо претензии. Если бы она была здесь, я бы извинялся перед ней, стоя на коленях. Потому, что если я там, в кафе, смотрел на Нину так же, за это стоило убить. Я был почти готов это сделать.

Третья граппа пошла в ход. Пьетро поднял было со стойки бутылку, но я накрыл рюмку ладонью — мне сегодня хватит. Я пьян.

И тут она заметила меня. Вперилась взглядом и снова растянула губы, давно утратившие помаду, в улыбке, точно такой же, как там, за столиком. Ударившей меня по башке ещё сильнее граппы.

Танго кончилось. Юнец поцеловал Нину в щёку, и выпустил, наконец, из кольца своих рук.

Она подхватила свою сумку, села к стойке напротив меня и начала скручивать самокрутку. Пьетро тут же поставил перед ней стакан с газировкой. И пепельницу — старый дамский угодник готов был простить этой сирене даже курение в помещении.

— Здравствуйте, Кирилл. Не нагулялись?

— Вы, смотрю, тоже не нагулялись.

— У нас другие обстоятельства и совсем немного времени. Но я как раз уже нагулялась. Выкурю сигарету и пойду в свой номер. Устала, — высунув кончик розового языка, Нина провела им по папиросной бумаге и прижала её пальцами.

Как там Вика выразилась? Уставшая роскошь с винишком? Возможно, она была точна, как никогда. Влажное от духоты в помещении и танцев лицо Нины лучилось таким удовольствием, словно она и в самом деле была навеселе. С такими лицами идут босиком по португальской мостовой, прыгают на спор в Сену, взахлёб целуются под московским проливным дождём… Поют по-русски и по-английски в первом попавшемся итальянском баре.

Флиртуют со случайным знакомым.

— А ваши подруги? — очнулся я.

— Они могут ещё столько же выступать, они привычные. У меня их закалки нет.

Она сосредоточилась на газировке. Флирт, кажется, отменялся. Ну да, парень-то оказался несвободен и усилий не стоил, как-то так. Нина прикурила от спички и только тогда удостоила меня взглядом.

— Вы без девушки? Почему? Самое время для романтических прогулок.

— Я, Нина, теперь совсем без девушки. Она меня, кажется, бросила, — я посмотрел на часы. — Уже пять часов как.

О том, что сама она в этом косвенно поучаствовала, я почему-то решил промолчать. Было и быльём поросло.

— Сочувствую. А вы уверены?

— Что бросила? Ну, если девушка собрала вещи и уехала, я делаю именно такой вывод.

— Сцена?

— Закатила.

— Тогда не бросила. По-настоящему люди расстаются очень тихо и по-деловому. Я готова поспорить с вами, что она будет ждать вас в аэропорту.

— Спорим. На ужин, — я протянул ей руку, и она её пожала.

— Идёт. Мы хотя бы смогли прижечь ваши душевные раны?

— Раскалённой кочергой, — засмеялся я. — Ещё чуть-чуть, и я бы взял ещё граппы, а вы бы сейчас разговаривали с пьяным недоумком. Не надо больше, я уже решил, что до свадьбы заживёт.

— А помрёт — так помрёт, — улыбнулась Нина.

Я окликнул хозяина бара и попросил рассчитать меня.

— И да, Пьетро, я хотел бы заплатить за выпивку этих синьор.

Пьетро расхохотался в голос.

— Молодой человек, не в обиду вам — вы в этой очереди сегодня восьмой. Но старый Пьетро вас всех обскакал — сегодня эти синьоры пьют за мой счёт, — он цокнул языком. — А вы все дорастите сначала до таких женщин, сопляки, а потом можете тянуться за бумажниками.

Нина дотянула свою самокрутку до середины.

— Вы его чем-то рассмешили?

— Неважно. Но вы ему понравились.

— Я?

— Вы все, втроём.

— Насколько?

— Настолько, что ваша выпивка за счёт заведения.

Теперь засмеялась Нина. Громко, счастливо, запрокинув голову. Неприлично, как сказали бы мои родители.

— Работаем за еду и выпивку. Впрочем, ничего нового. Не впервой.

— У вас группа?

— Иногда на нас находит, да. Это тоже для души, — Нина сделала последнюю затяжку и бросила окурок в пепельницу. — Что ж, до свидания, Кирилл. Ваш сон завтра будет предельно спокоен — вряд ли мы будем в состоянии орать у вас под окнами в семь утра. Я уверена, что Лиза не продерёт глаза до полудня, даже если отель загорится.

Я внезапно подался к ней всем телом и чуть не свалился с табурета.

— Извините, Нина… Вы одна пойдёте?

— А что такого? — она взгромоздила на макушку слегка помятое канотье.

— На улице темно.

— На улице ночь, это логично.

— Позвольте, я вас провожу, — выпалил я.

— А, я совсем забыла, какой вы старомодный. Мафия тоже спит, Кирилл, я дойду и одна.

— Я провожу.

— Но нам не по дороге.

— Почему?

— Ваш отель мне не по карману, я живу, где попроще.

— Тем более нужно проводить. Может получиться, что мафия спит прямо там.

Мы вышли из бара под свист выпивох и крики “браво”. Меня слегка покачивало — всё же я успел надраться сильнее, чем планировал. Нина это заметила.

— Может, это мне вас нужно проводить?

— Нет, я в порядке. Сейчас на воздухе быстро протрезвею. Но в прошлый раз граппа у Пьетро была менее забористая.

— В прошлый раз вам помешали опрокинуть… Сколько вы приняли на грудь?

— Три.

— Три рюмки подряд без закуски, а сегодня мешать было некому, я угадала? И что-то быстро вас развезло. Не рановато для проблем с алкоголем?

— Что вы, Нина! Алкоголь — не проблема. Алкоголь — это решение проблемы. Я не алкаш. У меня сегодня был повод. Я пил за несбывшееся, — и я сейчас говорил не о Вике. — Ваша музыка меня макнула туда, куда не следовало.

— Я, откровенно говоря, удивлена. Вам не столько лет, чтобы убиваться над таким старьём.

— Классику я знаю. И, между прочим, танго тоже танцевать умею. Однажды танцевал его прямо ночью на Копакабане, пока местная шантрапа совершала кражу моей сумки.

— Судя по всему, вы в принципе неплохо понимаете в музыке. Есть образование?

— Начальное. И, что важно — хороший слух от природы.

— Тогда вас должно было непрерывно корчить всё время, что вы сидели в баре. Я в половину нот не попадаю.

— Для вашего репертуара это простительно, рок-н-ролл — поле для экспериментов. Я насчитал минимум три способа, которыми вы обходите неудобную ноту. Ну и очень важно передать смысл песни, а с этим у вас проблем нет. Я почти готов взять свои слова о вашем пении назад. Впрочем, “La spagniola” была воистину ужасна, вы не старались. Я тогда даже подошёл к окну, чтобы…

— Ага, всё-таки подошли. Значит, цель серенады была достигнута. And nothing else matters.

— В самое сердце бьёте, Нина. А долго ваши подружки ещё ураганить планируют?

— Слушайте, да оставьте вы их в покое. Я сегодня уже нагулялась, напелась, натанцевалась, напилась и протрезвела, получила всё, что хотела от жизни, и иду спать. А у них ещё есть дела.

Я вспомнил аромат мускуса. Ну да, конечно. Что ж, это они удачно зашли.

— Даже обидно, что я их совсем не заинтересовал. Обычно я конк… конкурентоспособен, — я еле выговорил это, практически по слогам. Граппа — зло. Это ж надо, ударить меня по главному инструменту, которым я очаровывал практически любого — по речи.

— Вы сейчас ещё сильнее обидитесь, потому что я скажу, что это оттого, что вы русский.

— Я сейчас буду пытаться обидеться, а вы пока разверните мысль.

— У вас ко всему ещё и старомодное воспитание, Кирилл. Для вас все дамы тридцать пять плюс — неликвид. Да, вы будете целовать им руки, подавать пальто и придерживать дверь, но у вас даже мысли не возникнет заняться с ними любовью. Это не ваша вина, и даже не вина ваших родителей — у нас всё общество такое. Мы все в этом рассоле маринуемся с детства: у вас, да и у меня тоже, если честно, было очень немного шансов посмотреть на этот вопрос с другого ракурса. А эти парни в зале по-другому смотрят и по-другому относятся. Если один из них утром проснётся с Диной, я за них обоих порадуюсь. Она красивая, свободная женщина с нормально развитым либидо. Ей совсем ещё не пора заворачиваться в простынку и ползти в умиральную яму, только потому, что в свои сорок два она, по мнению соотечественников, старуха.

— Но я так никогда… — я осёкся. Именно так я до этого дня и думал.

В моей крови всё ещё бурлили граппа и адреналин, но это не должно было мешать мне соображать. Нина завуалированно назвала меня эйджистом, и такой упрёк, брошенный человеку, который пока ничем себя не проявил, в самом деле тянул на повод для обиды. Если бы это было неправдой. Но…

Я быстро провел ретроспективу — ни одна из моих женщин не была старше двадцати пяти лет, остальные даже не попадали в моё поле зрения, и внезапно я осознал, почему это стало в последнее время так меня напрягать. Я становился старше, моё тело и моя голова зрели, а мои женщины — нет. Мой отец, интрижки которого не были для меня секретом лет с двадцати, тоже держал потолок возраста своих… подружек в районе тридцати. Опущу тот момент, что моя мать, скорее всего, тоже была в курсе, но вот устраивало ли её это? Мой школьный приятель Андрей, довольно рано женившийся на женщине на три, мать его, года старше себя, был заклеймён подкаблучником и практически геронтофилом, собственно, поэтому он стал бывшим приятелем — наша компания просто вытравила его за свои пределы, а парень он был неплохой и настоящий друг. Я вполне мог назвать его другом.

Кровь с граппой бросилась мне в лицо.

— Эй, Кирилл, вы всё ещё в порядке? — Нина помахала у меня перед носом рукой и заставила очнуться. — Вы весь красный.

— Я в порядке.

— Хотите присесть? Я выкурю ещё сигарету.

— Сверните и мне, пожалуйста.

Мой отец за это снова пообещал бы лишить меня наследства. Но до него примерно четыре тысячи километров и на таком расстоянии он не учует.

Я плюхнулся на холодную мраморную скамью, которой, судя по её виду, было лет пятьсот и больше всего она напоминала театральную декорацию, а не элемент благоустройства.

— А в чём же секрет, Нина? Неужели просто разница менталитетов? — я снова смотрел на кончик её языка, скользящий по папиросной бумаге.

— На этот счёт есть разные точки зрения.

Она протянула мне самокрутку и чиркнула спичкой. Я наклонился к её ладоням, защищающим маленький огонёк.

— Мне интересна конкретно ваша.

— Ну, моя версия заключается в том, что у нас занимаются любовью в первую очередь с телом, а тут — со всей женщиной целиком. С её мыслями, привычками, характером, ценностями, не расчленяя эти вещи и тело. Ох, извините за термин, но я из Питера, только понять и простить, — засмеялась она. — Вы можете придумать свою гипотезу, она будет ничем не хуже моей.

Я сидел и курил, еле сдерживая кашель — табак был крепкий, я от такого отвык.

— А можно я у вас обидное спрошу?

— Можно. Если будет очень обидное, я стукну вас по голове и спрячу тело в кустах. Камер тут нет, свидетелей тоже, искать вас некому.

Понять и простить, ну да, ну да. Я сделал вид, что пропустил её шуточку мимо ушей.

— Вот… ваша татуировка. И причёска. Это разве не попытка выглядеть моложе? Примазаться к молодёжи, если угодно.

— Нет. Я это сделала потому, что раньше было нельзя, а теперь стало можно. Я многое по этому принципу делаю. С девчонками пою — тоже. Я ведь им не очень нужна, если так подумать, у них группа и без меня складывается.

— Но я не понял, солируете вы там или на бэк-вокале.

— Вы группу “АукцЫон” знаете или уже не застали?

— Знаю. А причем тут…

— Я в группе вроде Олега Гаркуши. Отвечаю в основном за шоу и лёгкую атмосферу психушки на сцене. Могу совсем не петь, но обычно приходится, хоть на бэке. Ну пару песен под настроение могу сольно. Мы ж этим не зарабатываем. Мы и не выступаем почти — сегодня вам просто повезло, что Дина выпила лишнего и поспорила в баре с одним перспективным красавчиком.

— Кажется, я вам начинаю завидовать. Живёте в своё удовольствие.

— Ну, работать всё-таки приходится. Слушайте, может, мы тут разойдёмся? Мне недалеко, а вы какой-то ушибленный. Граппа вам на пользу не пошла.

— Нет, Нина. Я вам обещал.

— Тогда докуривайте и пойдём, иначе я усну прямо на этой скамейке.

За пять минут мы дошли до дверей её отеля. Как это ни странно — молча. Отель, действительно, был не бог весть что, но тёмные личности вокруг в самом деле не шныряли. Я мог быть за неё спокоен.

Но внезапно я понял, что… не наговорился.

— У вас есть планы на завтра?

— Спать до полудня, потом вкусно есть, потом ещё не решила. От девчонок зависит.

— Вы не хотели бы… Тут совсем недалеко есть винодельня, туда можно с экскурсией. Я сегодня… то есть уже вчера не попал, планы поменялись, а очень хотел. Боюсь, мне одному будет скучно.

— Предложение интересное. Вы вроде бы не маньяк.

— Приходилось видеть? — моя бровь почти без моего участия поползла вверх.

— Имела честь, пару раз, — ответила Нина и пожала плечами. — Ничего особенного.

— А интересно живут у вас в Питере… Покажите, где ваше окно.

— На втором этаже, второе справа. Зелёные занавески.

— Я буду стоять тут в четыре часа дня. Покричу вам в окошко, если вы будете там, поедем вместе, если нет — поеду один.

— Идёт. До свиданья?

— Да, до свиданья.

Она пожала мне руку и исчезла в дверях. А я ещё немного пошлялся по мостовым сказочного ночного городка, мимо хаотично налепленных среди скал, словно гнёзда ласточек, вилл, увитых по самые крыши зеленью и цветами, чувствуя себя героем Шекспира. Не Ромео, конечно, но Меркуцио — вполне.

Чёрт побери, думал я, а это место и в самом деле располагало к серенадам — я лично уже был готов стоять под балконом и распевать что-нибудь нежное и манящее, плавясь от любовного томления.

Если бы было кому, конечно. Романтическая линия в моей пьесе, увы, закончилась.

Вернувшись, наконец, в свой номер, я снова развалился поперёк кровати прямо в одежде. Сна опять не было ни в одном глазу, несмотря на уже очень поздний час и потихоньку отпускающую меня пьяную одурь.

Как она сказала? Раньше было нельзя, а теперь стало можно. Кто знает, что она имела в виду, но я был в ровно противоположной ситуации. Раньше было можно, а однажды стало нельзя.

Сегодняшний вечер снова приоткрыл заколоченную, как мне казалось, дверь в ту бездну отчаяния, в которой я оказался, когда понял, что моих дисков с музыкой больше нет в моей комнате. Мои родители собрали всё, включая плакаты с The Doors и Led Zeppelin с моих стен. Они даже мои фанатские футболки из шкафа вытащили. Куда они это все дели, я от них так и не узнал, хотя до сих пор помню, как орал этот вопрос в их спокойные лица. В тональности Йена Гиллана, исполняющего Gethsemane, кто бы мог подумать. Я не уверен, что ещё хоть раз в жизни смогу взять эту ноту, но тогда было очень похоже. Потому что мне прищемили нечто более чувствительное, чем яйца.

Моих палочек я тоже не нашёл, разумеется.

Ибо всё это попадало под то самое расплывчатое понятие “позор семьи”.

Мой отец в молодости был очень популярным пианистом, потом, совсем недолго — дирижёром, и даже сейчас, когда он уже сам не выступал, а владел продюсерской компанией, продвигающей на мировую сцену молодых академических музыкантов, рок-н-ролл и, уж тем более, панк-рок за музыку не считал. Мать, бывшая актриса, была с ним заодно. Родители ещё готовы были терпеть меня в качестве будущего джазового музыканта и даже платили за мои занятия с очень хорошим преподавателем, помимо музыкальной школы, но джаз мне был глубоко неинтересен.

Зато я им успешно прикрывался почти три года, последний из которых я фактически играл в группе — мой преподаватель обучал не только джазовых барабанщиков и имел очень широкие знакомства в среде, куда я так хотел попасть. Я не был гением, но ударники в большой цене в начинающих коллективах и свою банду я отыскал очень быстро. Это был просто улётный год, я постоянной практикой прокачал своё мастерство до уровня, с которым уже не стыдно было и на большую сцену. В конце концов, панк-рок в основном требует куража, силы и выносливости, а не знания сотни хитрых приёмов.

Мы начали потихоньку давать концерты. Да, в клубы, где мы играли, приходило человек сто максимум, но я был рад и тому — драйв, который я получал на тех концертах, я до сих пор вряд ли могу с чем-то сравнить. Денег-то мы почти не зарабатывали: еда и выпивка, как метко сказала Нина. Если что-то перепадало, я тратил всё на диски и новые палочки — иногда я умудрялся убить две пары за концерт.