О. Кромер Кто наблюдает ветер

I

В воскресенье, едва проснувшись, Марго достала зеленую тетрадку и долго вычерчивала по линейке красивую таблицу. Левую колонку она озаглавила «Попытка», правую – «Результат». Решив, что записывать будет все попытки, даже неудачные, в первых строчках написала «кладбище, никакого», «общежитие, никакого». В третьей строчке таблицы она написала «загс, 3 свидетельства», в четвертой – «завод, Волкова». Возле Волковой поставила знак вопроса, надо бы позвонить и встретиться: Алевтина Андреевна могла вспомнить что-то еще. Идти снова в отдел кадров не имело смысла, поэтому в строчке «отдел кадров, Бессонова, автобиографии, характеристика, газетная заметка» никаких вопросительных знаков она не поставила. На строке «больница, Синельникова?» она помедлила, соображая. Ленка наверняка отсыпалась после дежурства, звонить ей можно было не раньше обеда. Предпоследней строчкой шли «архивы, звонить? писать?». И отец, и мать были родом из Могилевской области, и она решила заказать на четверг межгород с могилевским архивом, с чего-то же надо было начинать. Оставалась последняя строчка, «милиция, Владик». Подумав, она стерла Владика. Владика больше не было в ее жизни, нужно найти другого юриста. Отчим Калюжного был адвокатом, но его просить не хотелось, мать Светы Богданчук из 7 «А» работала юрисконсультом на большом заводе, но Света отличалась редкостной безграмотностью, цена могла оказаться слишком высокой. Она перебрала в уме всех своих одноклассников – юрфак кончили двое, насколько она знала, одного отправили по распределению, один остался в Корачеве, и его она тоже записала в свою таблицу, вполне может быть, что Серега, главный классный заводила, знает его телефон.

Покормив мать, которая объявила, что с будущей недели сама становится к плите и они начнут кушать как положено, Марго вернулась к своей таблице. Было что-то успокаивающее и обнадеживающее в том, как хаос ее жизни укладывался в ровные, по линейке проведенные строчки.

После обеда она позвонила Ленке.

– Привет, – сказала та, зевая, – я из-за тебя всю ночь не спала. Так хоть пару часов да покемаришь, если потока нет, а тут полночи в регистратуре ящики ворочала. Пыли наглоталась, до сих пор чихаю.

– Нашла?

– Не-а. Весь август 1954-го просмотрела, и июль на всякий случай, и сентябрь. Ничего нет. Стало быть, не в семнадцатую их привезли.

– А куда еще могли?

– В четырнадцатую. Она чуть подальше, но если семнадцатая перегружена была…

– А ты можешь…

– Я уже попросила, – сказала Ленка и чихнула. – Светку Тарпищеву, ты ее знаешь, блондинка такая, полная, на лыжах мы вместе ходили, помнишь? Она как раз в четырнадцатой в интернатуре. Сказала – в течение недели.

– Спасибо.

– Рада стараться! – гаркнула Ленка и хихикнула. – Это все от любви, Ритуля, от любви. Кто тебя так любить будет, как я?

Марго засмеялась и попрощалась. Жизнь в очередной раз подтверждала, что нет худа без добра, Ленка в предсвадебном, предотъездном виноватом состоянии хотела помочь гораздо больше, чем обычная задерганная и измотанная учебой Ленка. А Волчанск, что ж, Волчанск. В конце концов, если бы Ленка с Серегой получили квартиру в Заречном районе, на Затопе, добираться туда пришлось бы почти те же два часа.

Она вернулась домой и до самого вечера писала прощальные письма своим десятиклассникам. В семь часов она вытащила из холодильника заранее купленный вафельный торт, сказала матери, что идет к школьной библиотекарше на день рождения и вернется не поздно, и отправилась к Нонне Семеновне. Липкина жила в получасе ходьбы, на задворках главной улицы, в одном из ветхих домов, что уже лет двадцать ожидали сноса. Все знали, что их скоро снесут, и местные газеты печатали статьи о том, какой прекрасный парк разобьют в этом районе после сноса аварийного фонда, и даже забор был поставлен, с красивым рисунком, изображающим будущий парк. Но дома всё стояли, старые, облезлые, полуразвалившиеся, и люди в них жили. Когда случалось проходить мимо, Марго всегда задумывалась, как выживают эти несчастные люди. Оказавшись внутри, она перестала понимать окончательно. Потрескавшаяся обшарпанная дверь с шатающейся ручкой пропустила ее в такой же обшарпанный, дурно пахнущий подъезд. Деревянные полы громко скрипели при каждом шаге, им отзывались железным дребезжанием ржавые почтовые ящики, перила шатались так сильно, что она отдернула руку и дальше поднималась, держась за стену. Вдоль всего второго этажа шел длинный коридор, уставленный тазами, велосипедами, сундуками, стоял тяжелый запах старой резины, ржавчины и гнилой картошки. На весь коридор горела одна тусклая лампочка, и требовалось подходить к дверям вплотную, чтобы разглядеть номера. За дверьми гремел телевизор, шел какой-то военный фильм, стрельба, слышная с двух сторон сразу, была такой реальной, объемной, что невольно хотелось присесть или прижаться к стене. Нонна Семеновна жила в последней квартире слева. Открыла она мгновенно, словно стояла под дверью и ждала.

Марго вошла, протянула хозяйке тортик, осмотрелась. Комната была длинная, узкая и заканчивалась эркером с большим тройным окном. Слева вдоль стены стоял диван, справа – стол и пианино, и места между ними оставалось ровно столько, сколько требуется, чтобы свободно разошлись два человека. Только потолки, высокие, трехметровые, с лепными виноградными гроздьями в двух углах, да бронзовая, темная от времени люстра напоминали, что дом знавал лучшие времена. В эркере стоял старинный столик на трех лапах, покрытый кружевной вязаной салфеткой, возле столика в низком глубоком кресле сидела старушка. Ее Марго тоже захотелось назвать старинной, поскольку слово «старая» к ней не очень подходило, хотя лет ей было много, очень много. Марго поздоровалась, старушка улыбнулась, протянула руку, представилась:

– Ребекка Моисеевна.

– Маргарита Алексеевна, можно просто Рита, – сказала Марго. Нонна Семеновна принесла поднос с чаем, притащила два стула, настолько ветхих, что Марго села с опаской.

– Торт! – совершенно по-детски обрадовалась старушка. Нонна Семеновна вздохнула.

– Говорят, у вас необычная история, – подвигая к Марго блюдце с кусочком торта, светским голосом поинтересовалась Ребекка Моисеевна.

Марго улыбнулась неловко, пожала плечами.

– Вы знаете, как звали ваших родителей? – спросила старушка.

– Мама, дай Маргарите Алексеевне спокойно допить чай.

– Ты думаешь, эта девочка пришла с нами пить чаю? Она пришла говорить с нами о своих родителях. Так давай о них говорить, – рассердилась старушка.

– Знаю, – сказала Марго. – Рихтеры, Самуил Исаакович и Лея Абрамовна.

– Рихтеры, Рихтеры, – забормотала Ребекка Моисеевна. – Не из тех ли московских Рихтеров, племянников академика Рихтера?

– Насколько я знаю, родители из Белоруссии, и отец, и мать. И семьи у них не осталось после войны.

– Понимаю, – медленно произнесла старушка. – Понимаю.

Мелким деликатным движением она взяла торт, откусила маленький кусочек, запила его чаем, спросила:

– А ваши родители соблюдали традиции?

Марго снова пожала плечами, Нонна Семеновна произнесла умоляюще:

– Мама, ну какая разница?

– Таки есть большая разница, Нойме, – снова рассердилась старушка. – Вопрос, брали они мацу или не брали. И если ты не перестанешь мешать мне, как я смогу девочке помочь.

Маца. Господи, как же она могла забыть, как? Каждую весну они с Борькой ходили за мацой в Заречье, в частный сектор. Дом иногда был тот же, что и в прошлом году, иногда другой, но всегда нужно было стучать условным стуком. На стук появлялся человек, обычно хмурый бородатый дядька, коротко спрашивал:

– Фамилия?

– Дрейден, – говорил Борька. – Эсфирь Соломоновна.

Дядька смотрел задумчиво вверх, на чистое весеннее небо, словно читал написанные там таинственные письмена, уточнял:

– Три кэгэ?

Борька кивал, дядька выносил им чистую белую наволочку, наполненную свежей хрустящей мацой, которую хотелось тут же надкусить, но было нельзя. Они осторожно, чтобы не поломать, засовывали мацу в Борькину спортивную сумку и шли домой, где уже ждала бабушка, вынимала из наволочки один листик, нюхала, говорила: «Хорошо получилось» или «В этом году не очень» и прятала наволочку с мацой в диван.

Есть мацу можно было только на еврейскую пасху – седер. Пару раз Борька пытался привести на седер Марго, и каждый раз бабушка деликатно, но очень твердо объясняла им, что этого делать не стоит.

– Тебе будет скучно, Рита, – говорила она. – Это старый еврейский обычай, мы будем читать одну старую еврейскую историю, долго, всю ночь почти. Есть начнем только за полночь, никаких деликатесов, маца, картошка, куриное крылышко, придется тебе полночи сидеть голодной и без сна.

– Но Боря же сидит, – возражала Марго, которой ужасно хотелось на все это посмотреть.

– У Бори нет выбора. Если бы был, вряд ли бы он сидел за этим столом, правда, Боринька?

Не желая обижать бабушку, Борька пожимал неопределенно плечами. Главным за столом была не еда, не история, главным были разговоры, которые Борька пересказывал ей шепотом, когда они вдвоем забирались на чердак и усаживались в старое кресло-качалку, такое широкое, что они помещались в нем вдвоем. В этом кресле они и поцеловались впервые, совершенно нечаянно, в конце девятого класса. Сидели, рассматривали старый альбом с фотографиями, найденный тут же в дряхлой, рассыпающейся плетеной корзине: барышни в длинных платьях, в высоких прическах, с большими глазами и тонкими талиями, молодые люди в жилетах, в рубашках с накрахмаленными стоячими воротничками. Альбом кончился, Борька сказал:

– Сейчас еще что-то принесу, вчера нашел. Закрой глаза, сюрприз.

Марго послушно закрыла глаза, он встал из кресла, и вдруг она почувствовала его губы на своих губах, мягкие сухие губы, запах лакрицы, любимых его конфет. Чердачный пол поехал у нее из-под ног, она ухватилась за поручень кресла, чувствуя Борьку рядом, боясь открыть глаза и увидеть его так близко. Он отодвинулся, а она все сидела молча, пережидала, пока пространство перестанет вращаться вокруг нее гигантской пластинкой.

Когда она открыла наконец глаза, Борька стоял на коленях рядом, смотрел на нее испуганно.

– Обиделась? – спросил он.

Она медленно провела ладонью по его лицу сверху вниз, ощущая мягкость волос и гладкость кожи. Он задержал ее руку, прижал к губам, потом отпустил, встал с колен.

Молча они спустились по железной лестнице в подъезд, возле дверей его квартиры Марго сказала:

– Я домой пойду.

– До завтра? – нервно спросил он.

– До завтра, – кивнула Марго, ощущая некую новую, незнакомую, непонятную власть над ним.

Он улыбнулся неуверенно, она пошла вниз по лестнице, чувствуя спиной его взгляд. Несколько дней, стоило ей закрыть глаза, она ощущала его дыхание на щеке и быстрое, раза в два быстрее, вращение мира. Головокружение прошло, но ощущение, что жизнь ее поделилась на до и после, осталось навсегда.

– Вы знаете, что такое маца? – спросила Ребекка Моисеевна.

– Знаю, – сказала Марго, с усилием возвращаясь из счастливых времен в нынешние, непонятные и печальные. – Но моим родителям было по двадцать с небольшим, они выросли без семьи, жили в общежитии. Я не думаю, что они соблюдали традиции.

– Да, – сказала старушка, – я понимаю. Тогда идн[3] вряд ли их знали. Можно спросить Беллу Абрамовну, она знает московских Рихтеров, за спрос не дают в нос, правда же?

– Не стоит, спасибо, – сказала Марго. – Я уверена, что у них не было родственников в Москве. Я хотела спросить вас, вот этот язык еврейский, идиш, кажется.

– Идиш, – сказала старушка. – Красивый язык, наш язык. Маме лошн.

– Его все евреи знают?

– Раньше все знали, конечно. Знали, говорили, песни пели. Даже был театр, Михоэлса, вы знаете Михоэлса?

– Мама! – окликнула Нонна Семеновна раздраженно и покорно одновременно, словно учитель, окликающий нерадивого ученика.

– Что мама? Девочка хочет знать за свой народ, за свой язык. Хоть кто-то хочет знать. Нет больше идиш, деточка. Старики умирают, молодежь не знает, не хочет знать, даже Нойме стесняется, при людях нельзя с ней аф идиш говорить.

– А колыбельные есть на идиш? Вы их знаете?

– Колыбельные? – удивилась старушка. – Почему колыбельные?

– Я помню, что мама пела какую-то песню, не по-русски. Я почти ничего больше не помню, только как она пела мне, и я подумала… может быть…

– Ну конечно, есть, – сказала старушка. – Много. Даже я помню а биселе.

– А вы можете мне напеть? – попросила Марго.

– С удовольствием.

Старушка откашлялась, велела дочери:

– Нойме, что же ты, открой инструмент, помоги мне.

Нонна Семеновна села за пианино, старушка запела тонким, дребезжащим голоском одну, вторую, третью. Слушать было грустно, но Марго дослушала до конца, поблагодарила.

– Не то? – догадалась старушка.

Марго виновато покачала головой. Ребекка Моисеевна задумалась, сказала: