Ольга Хельман Во главе конца

Глава

Посвящается тем, кто ищет свет.

Что, если спасти мир можно лишь разделив грехи с тем, кто обречен их хранить?

Пролог

Алый свет луны стекал на снежный покров, окутывая всё вокруг багровым сиянием. Казалось, передо мной раскинулось бездонное кровавое море, в котором мне было суждено навсегда затеряться в мертвых волнах.

Луна являлась ко мне, погружая в своё мрачное марево. Он вестница конца, готовая расколоться, разорвать небесный свод и обрушить на землю тьму, которая поглотит всё вокруг.

Но что это будет? Конец всего? Или начало чего-то нового, ещё более страшного?

Я чувствую, что совсем скоро произойдет что-то зловещее. Но где грань между сном и явью? Где заканчивается наваждение и начинается реальность? Я не знаю. Возможно, её вовсе не существует. Возможно, всё, что я вижу, — лишь отражение моих собственных страхов, порождённая разумом иллюзия. Но сегодня ночью это не имеет значения. Потому что луна зовет меня. Её голос — это голос судьбы. И я, как завороженная, иду за ним, не зная, что ждёт меня в конце этого пути.

Глава 1

Скверна

Я шла по оживленным улицам Лондона. Город дышал мне в лицо смесью запахов: пыль старых фолиантов из букинистических лавок мешалась с приторной корицей из кофейни и вездесущим шлейфом дешевого рома. Сырость — вечная, неотвязная спутница этих мест, окутывала всё вокруг, словно невидимый плащ. Мимо меня проносились кэбы, их колеса глухо стучали по булыжной мостовой, а кучера выкрикивали ругательства, стараясь пробиться сквозь бесконечный поток людей.

Туманный Лондон жил своей лихорадочной, суетливой жизнью, не замечая меня, и я была этому рада. В его шуме я чувствовала себя одновременно крошечной и невидимой, словно тень, скользящая между людьми.

Мои глаза были прикованы к носкам моих туфель, будто они могли указать мне путь в этом хаосе звуков и запахов. Я старалась не поднимать взгляд, не встречаться глазами с прохожими, чьи лица были скрыты под зонтами и шляпами. С самого раннего детства я была обречена видеть то, что другие предпочли бы навсегда скрыть в самых темных уголках своей души. Скверну.

Я дошла до нужного дома и остановилась у массивной дубовой двери, на мгновение задержавшись перед входом. Тёмное дерево было холодным и тяжёлым, словно не хотело пускать меня внутрь. Но я уже потянулась к бронзовой ручке, готовясь войти, когда позади меня раздался вежливый мужской голос:

— Мадмуазель? Простите, не могли бы вы оказать мне помощь? — раздался за моей спиной мягкий голос, тронутый бархатистым французским акцентом.

Я обернулась. Передо мной стоял мужчина приятной внешности, опрятный и элегантный. Однако в его поведении чувствовалась лёгкая растерянность: он то и дело оглядывался по сторонам, причудливо всматриваясь в фасады домов, словно пытаясь отыскать нужный номер среди однообразных дверей и вывесок.

— Чем обязана? — спросила я. — Вы потерялись?

— Видимо, я действительно выгляжу потерянным в этом большом городе, — он достал помятую карту и медленно покрутил в руках, выглядя как типичный турист, окончательно заплутавший в лабиринтах. — Я ищу юридическую фирму на Риджент-стрит.

— Вам нужно обойти это здание с противоположной стороны, месье, — ответила я сухо, указывая направление в сторону узкого переулка.

— О, я бесконечно благодарен вам за спасение! — он отвесил изысканный, почти театральный поклон, едва приподняв шляпу, и направился в указанную сторону легким, уверенным шагом.

Я провожала его взглядом, и внутри меня всё сжималось от холодного отвращения. Для любого случайного прохожего он остался бы эталоном благородства и европейского шарма. Но я видела его истинную Скверну. От этого человека несло не просто гнилью — это был удушливый запах могильной земли и мертвой крысы, прикрашенный дорогим парфюмом. А сущность рядом с ним представляла собой темный, липкий силуэт с неестественно длинными, костлявыми отростками-пальцами, которые плотно обвивали его плечи, словно паразит, высасывающий последние капли жизни. Иногда мне казалось, что эти тени настолько плотные и осязаемые, что я могу протянуть руку и коснуться их, ощутить их мертвенную, ледяную слизь на своих пальцах.

У каждого человека свой аромат. У кого-то он лёгкий, как свежий ветер, у кого-то — тёплый, как специи или мёд. Но у осквернённых, чьи души изъедены метастазами злобы, зависти или черных помыслов, запах всегда один. Этот смрад не облетает стороной — он атакует. Он проникает в ноздри, обжигая слизистую, оседает на корне языка липким, горьким привкусом. Этот запах — мой личный предупреждающий колокол. Такие люди несут в себе энтропию; они — разносчики разрушения, даже если сами считают себя святыми. Не знаю, дар это или проклятие, а может, и вовсе какая-то болезнь. Но это часть меня, и я научилась с этим жить.

Тряхнув головой, я заставила себя отогнать наваждение. Нужно было идти дальше. Меня ждал Гарри.

Издательство «Золотое перо» располагалось в массивном, угрюмом кирпичном здании, которое, казалось, было выстроено из засохших чернил и несбывшихся амбиций. Внутри воздух был спертым и тяжелым: пахло свежей типографской краской, сухой бумагой и неистребимым табачным дымом. Гарри, мой бессменный издатель, восседал в своем кабинете, вальяжно откинувшись в глубоком кожаном кресле.

— О, Анора! Лучезарная моя звезда! — возопил он, едва я переступила порог, заваленный кипами рукописей. — Принесла ли ты мне то, что я просил? Читатели в полном восторге от твоих новых произведений! Они жаждут еще больше! — В его зубах была трубка, набитая табаком. Он выпускал кольца дыма, показывая свое удовольствие.

Гарри — полный усатый мужчина с вечно засаленным галстуком и взглядом, который, просчитывал стоимость каждого слова, произнесённого в его присутствии. От него всегда исходил едва уловимый запах гнили, прикрытый густым ароматом копчёной сладкой рыбы. Но даже если бы от него воняло так, что глаза резало и выворачивало наизнанку, то я бы не смогла так легко уйти. Потому что Гарри — это не просто человек. Это ключ к моему успеху и разрушению одновременно.

Его издательство — одно из лучших в Лондоне. Оно в свое время принесло мне имя и читателей, а теперь деньги, которые делю с Гарри. Он знает, что мои книги продаются, что каждая новая работа — это гарантированный ажиотаж, а я знаю, что без его связей, его ресурсов и его умения продавать, мои слова никогда не достигли бы таких высот. Но Гарри ни на грош не верил в реальность моего дара; для него это были лишь удачные литературные приемы, помогающие раздувать тиражи. Это сделка, взаимовыгодная и циничная. Но сейчас я уже уверенно стою на ногах и знаю, что моя известность будет принадлежать мне не зависимо от издательства. Да, Гарри помог мне, но нужно идти дальше, распахнув крылья, которые он сжимает.

— Вторая часть моей книги, — я с глухим стуком положила увесистую рукопись на дубовый стол.

— Превосходно! — он медленно потянулся к графину, наливая себе порцию виски, и в воздухе тут же поплыл тяжелый спиртовой дух, смешанный с едким ароматом копченой рыбы. — Присядь.

Он начал рассказывать о своих новых контрактах, тиражах и рекламе. Его голос был густым, как дым сигары, которую он вечно держал в руке. Я молча кивала, делая вид, что внимательно слушаю, но на самом деле думала о другом. О том, как странно, что человек, от которого пахнет гадостью, может быть таким успешным. О том, как легко тьма маскируется под свет, а порок — под добродетель. И о том, что, возможно, я сама не так уж далека от него. Ведь я тоже играла в эту игру, тоже закрывала глаза на то, что видела, ради того, чтобы оставаться на вершине.

— Гарри, я пришла не только ради этого. Я хочу пересмотреть условия нашего контракта. Я хочу творческой независимости.

Гарри замер. Веселье мгновенно испарилось из его глаз, сменившись холодным, расчетливым блеском.

— Я знаю, что если я разорву контракт, то вы не отдадите мои произведения, а будете продолжать на них наживаться, — продолжила я — Поэтому, предлагаю оставить наш контракт на выпущенные книги. Но хочу, чтобы следующие были независимы от вас.

— Независимости? — он издал короткий, лающий смешок. — Анора, дорогая моя, будь благоразумна. Кто еще, скажи на милость, рискнет печатать горячечный бред сумасшедшей, если не я? Без моего имени на твоей обложке ты — пустое место.

Каждое слово Гарри было пропитано ядовитой смесью снисходительности и плохо скрытой угрозы. Я знала, что разорвать контракт будет не просто сложно — это будет война. Он не из тех, кто легко отпускает то, что считает своим. А я, со своими книгами, своими читателями и тиражами, была для него не просто автором. Я была активом, золотой жилой, которую он защищал бы с яростью голодного зверя. И если я добьюсь своей независимости от него, он не остановится. Он будет портить моё имя, осквернять его, выливать грязь на всё, что я создам. Гарри был мастером таких игр, и я знала, что он не пощадит меня.

Но я больше не хотела работать на него. Не хотела приносить успех его компании, его империи, построенной на циничности и жажде наживы. На меня вышло другое издательство — с более выгодными условиями, с людьми, чьи души не были отягощены тьмой. Их запах был чистым, как свежий ветер, а глаза светились искренностью и благими намерениями. Они говорили о книгах как об искусстве, а не как о товаре. И я чувствовала, что это мой шанс. Шанс начать всё заново, без гнили, без тени, которая преследовала меня в кабинете Гарри.

— Я сделаю вид, что этого разговора не было, — махнул он рукой. — В конце недели жду остальную часть рукописей.

Как произнести эти слова, зная, что они станут началом конца? Гарри ненавидел своих конкурентов. Для него они были не просто врагами — они были предателями, теми, кто осмеливался бросить ему вызов. И если он узнает, что я хочу уйти к ним, его ярость не будет знать границ. Я представляла, как его лицо покраснеет, как голос станет резким, а запах копчёной рыбы смешается с гневом. И я боялась не за себя, а за тех, кто предложил мне руку помощи. Ведь Гарри не остановится перед тем, чтобы навредить и им.

— Я не хочу больше пользоваться вашей помощью. Вы мне многим помогли, но я хочу встать на ноги сама, — я прикусила губу.

— Анора, прошу, будь благоразумна! Подумай, подумай ещё раз над этим! А пока иди! Взвесь всё, Анора!

Когда я вышла из его кабинета, то вдохнула полной грудью, и воздух показался мне невероятно свежим, почти целебным. Он смывал с меня тяжёлый запах, который, казалось, навсегда въелся в мою кожу за годы работы с Гарри. Но вместе с облегчением пришло и осознание: этот разговор, хоть и быстрый, был лишь началом. Как противостоять человеку, который годами держал меня на коротком поводке?

Я взглянула на небо, затянутое плотными серыми тучами, готовыми вот-вот пролить на землю новый поток дождя. Мелкие капли уже покрывали асфальт, превращая его в зеркальную поверхность, в которой отражались тусклые огни фонарей. Я поймала взглядом конный экипаж и укрылась в нем от начинающегося дождя.

Когда я наконец добралась до нашего поместья, моё внимание сразу привлекло нечто необычное — у ворот стоял автомобиль. Вот оно пересечение времени. Автомобиль был роскошью, их приобретали знатные богачи и когда по улицам проезжали машины, то люди останавливались, чтобы полюбоваться на символы прогресса. И вот теперь один из них стоял у нашего дома, смешивая запах бензина с сыростью Лондона.

Я замерла на мгновение, пытаясь понять, какие гости пожаловали в наш дом. Кто мог приехать к нам с таким владением? К маме? К сестре? Или, может быть, ко мне? Моё сердце забилось быстрее, и я почувствовала лёгкое беспокойство.

Глава 2

Наследие

Я вошла в дом медленно, стараясь не выдавать волнения. Тяжелая дубовая дверь затворилась за спиной с глухим стуком, отсекая шум лондонского дождя. Из гостиной доносились голоса — они звучали почти непринужденно, но за этой светской легкостью угадывалась натянутая струна.

Я стянула промокшее пальто, стряхнула ледяные капли, и на мгновение замерла, вглядываясь в свое отражение в мутном зеркале холла. Поправив выбившиеся пряди, я сделала глубокий вдох и направилась к свету ламп.

Стоило мне переступить порог гостиной, как разговор оборвался, точно обрезанная нить. Мать и сестра стояли у камина, а рядом с ними незнакомый мужчина.

— А вот и Анора! — в голосе матери прозвучала напускная радость, которая всегда служила ей щитом.

— Добрый день, — я ответила сухим, вежливым поклоном. — Не ожидала застать у нас гостей.

— Приветствую вас, мисс Анора, — мужчина шагнул навстречу и протянул руку. — Я наслышан о вас и ваших книгах. Для меня честь иметь с вами дело.

Его ладонь оказалась прохладной и непривычно изящной. На первый взгляд он казался совсем молодым, хотя в нашем кругу богатство давно научилось искусно ретушировать возраст. Лицо его было безупречно гладким, лишенным малейших морщин, а взгляд — ясным и обезоруживающе уверенным. Тёмный костюм, сшитый лучшими портными сидел на нем идеально, подчеркивая грацию движений. На запястье тускло блеснули золотые часы, ловя мягкие блики канделябров, а на пальце виднелся перстень с камнем, чья цена могла бы прокормить квартал бедняков в течение года.

— Благодарю, — я сдержанно улыбнулась, не спеша отпускать его руку. — О каком же деле идет речь?

— Прошу простить мою неловкость, я несколько растерялся перед вами, — на его щеках проступили едва заметные ямочки. — Позвольте представиться: Чарли Гленн. Я занимаюсь оценкой недвижимости.

От него исходил почти противоречивый аромат — свежесть мороза, словно он только что вышел из зимнего леса, смешанная с тонкими, хрупкими нотами ежевики. Но за этим благородным букетом скрывалась едва уловимая, сладковатая нотка гнили. Она была настолько тонкой, что её можно было бы не заметить. Я невольно усмехнулась про себя. Если бы эта порча была сильнее, если бы она заполнила комнату, вытесняя кислород, я бы не смогла скрыть отвращения. Но здесь, в этом изысканном сочетании мороза и ежевики, он казался почти уместным — как напоминание о том, что даже в самом прекрасном может скрываться тень.

— Анора, мистер Гленн прибыл, чтобы обсудить поместье в Хельдаре, — заявила мать.

— В Хельдаре? — моё сердце на мгновение споткнулась.

— Твой отец оставил тебе поместье. По завещанию. Мистер Гленн отправится туда, чтобы подготовить дом к продаже, — произнесла она без тени сочувствия, словно речь шла о старом гардеробе.

— Отец умер? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела осознать их вес. — Ты не собиралась мне об этом сказать? Не сейчас, когда уже решила продать его владения, которые завещаны мне.

Новость о смерти отца стала глухим ударом, отозвавшимся где-то глубоко внутри. Мы с ним были далеки, я почти не знала его. Они с мамой развелись, когда мне было шесть лет, а сестре — десять. После этого наши пути разошлись. Мама всегда плохо отзывалась о нём, не желая, чтобы мы поддерживали с ним связь. Она говорила, что переживает за нас, что он опасен своим сумасшествием. И я верила ей. Верила, потому что не знала другого.

— Анора, милая, я собиралась сказать сегодня же… мистер Гленн просто приехал чуть раньше, — в голосе матери промелькнула тень тревоги.

— Почему ты так спешишь избавиться от дома? — я замерла, вглядываясь в её лицо. — Вопрос не в деньгах, я знаю. Почему я узнаю об этом так нелепо? — горечь и гнев подступили к горлу.

— Анора, я сожалею, что тебе пришлось об этом узнать только сейчас, — она поджала губы. — Мне всегда трудно было говорить о вашем отце. Ты знаешь, что каждое слово дается мне непостижимым трудом и болезненным осколком.

Я промолчала. Да, это действительно было так. Мама никогда не любила вспоминать об отце, избегала разговоров о нём, как будто само его имя могло пробудить что-то тёмное, что она так тщательно пыталась забыть. В её глазах, в её голосе и в каждом жесте, когда речь заходила о нём, смешивалось столько чувств, а одно из них было страхом.

— Анора, ты сама знаешь, каким был твой отец. Это поместье — лишь напоминание о нём. Зачем тебе это? Лучше избавиться от него, пока оно не стало обузой.

— Если отец оставил его мне, значит, у него были причины, — отрезала я. — Я поеду в Хельдар вместе с мистером Гленном. И только там решу о продаже.

— Анора, милая, нам не нужно это поместье. В нем нет ничего, кроме старых стен!

— Мы не нуждаемся в деньгах, чтобы так скоро его продавать. Этот дом часть — моего детства. Может, стоит туда наведаться? Хотя бы попрощаться…

Мама смотрела на меня, и в её глазах читалось что-то, чего я не могла понять. Возможно, она видела в моих словах не просто желание сохранить поместье, но и попытку восстановить связь с прошлым, с отцом, которого я почти не знала. И, возможно, это её пугало больше всего.

Я мало что помню из Хельдара, но я не видела никаких причин так скоро продавать этот особняк. Хельдар — это обивки воспоминаний, словно старые, потускневшие фотографии, мелькавшие в моём сознании: высокие деревья, сквозь которые пробивался хмурый свет; холод, сопровождающийся сильным ветром, который заглушал вой волков; запах ладана, сырости, древесного дыма и корицы. Большего вспомнить я не могла.

Отец мой также мелькал обрывками разорванных фотографий. Помню его руки — большие, тёплые, которые поднимали меня высоко в воздух, и я смеялась, чувствуя себя птицей. Помню, как он читал мне сказки перед сном, его голос был низким и спокойным. Я не вспоминаю, чтобы он был плохим человеком. Но моя сестра согласна со всеми словами матери. Чего она такого помнит, что в моей памяти так беспросветно утеряно? Она говорит, что знает его другим. Утверждает, что он был холодным, резким, что в его глазах иногда вспыхивало что-то пугающее. Она говорит, что он мог кричать, что его настроение менялось в одно мгновение, и она боялась оставаться с ним наедине.

— Мистер Гленн даст нам немного времени, чтобы подумать, — она с сожалением взглянула на него. — А мы обсудим с тобой всё за чашкой чая, Анора.

— Простите мою поспешность, мисс Роуз. Я посчитал, что ранний визит будет благом. Буду ждать вашего решения.

— Ох, Чарльз, тут нет вашей вины! — сказала мама. — Это я прошу извинить меня за наше семейное недопонимание.

Мама отправилась провожать оценщика, а я рухнула на кресло, пытаясь собрать все свои мысли воедино. Взгляд мой упал на окно. Из гостиной открывался прекрасный вид на переднюю часть двора. Наша территория была достаточно большой, с зелёным лугом, который простирался до ворот и фонтаном, который служил гостеприимным украшением. Вода в нём искрилась под тусклыми фонарями, создавая блики, и я на мгновение застыла, наблюдая за этим спокойствием. Оно казалось таким далёким от того, что происходило внутри меня.

— Анора, я думаю, что нам будет лучше скорее продать этот особняк, — заявила сестра.

— Тебе не хочется сохранить часть своего детства, единственную потерянную связь с отцом?

— Ты знаешь мой ответ, — она поджала губы. — Может, наш отец и не был плохим человеком. Но он был безумен, и эта болезнь ничего не оставляла от него прежнего. Это был тяжелый и страшный период для нашей мамы. Нам повезло, что мы были детьми и мало, что понимали. Наша память не сохранила все эти моменты его неизбежной болезни, — она вздохнула. — Анора, пусть он останется для тебя хорошим отцом, если ты его запомнила именно таким. Я бы тоже хотела думать о нем, не вспоминая ужасов, которые отпечатались в моей детской памяти.

Когда мама вернулась, в её руках был поднос с фарфоровыми чашками чая, маленьким графином сливок и ароматными булочками с корицей. Запах свежей выпечки заполнил комнату, создавая иллюзию уюта, но атмосфера между нами оставалась напряжённой. Она поставила поднос на стол, её движения были медленными, почти нерешительными, как будто она пыталась оттянуть момент, когда нам придётся говорить.

— Когда его не стало? — спросила я, глядя, как сливки растворяются в темной заварке, подобно белым призракам.

— Год назад, — мама опустила взгляд.

— Год?! — я едва не выронила чашку. — Ты скрывала это целый год?

— Анора, — с сухостью в горле произнесла она. — Я знаю, что ты расстроена. Понимаю, что ты одолена сомнениями, винишь меня в моей скрытности.

— Нет, я не виню тебя, — я коснулась её благородной руки. — Но будь честна со мной и расскажи, с чем связана буря твоих эмоций и страхов…

Мне не хотелось давить на неё. Ей непросто говорить о Хельдаре и об отце… Её лицо, обычно такое уверенное и красивое по ангельски, теперь выражало боль и растерянность. Это было похоже на то, как если бы она, наконец, выбралась из холодного океана, достигнув спасения, и вдруг! Вдруг ее снова кидают в ледяные воды с головой.

— Я влюбилась в прекрасного человека. Ваш отец, мой муж Абрам был моей всепоглощающей любовью. Когда я забеременела тобой, Анора, то мы решили перебраться из шумного Лондона в Хельдар, откуда родом был Абрам. — Она взяла свою чашку, её пальцы сжали фарфор так сильно, что костяшки побелели. — Хельдар казался таким тихим и спокойным, я подумала, что там нас ждёт настоящее счастье. Но Абрам начал меняться, сначала это было незначительно. Все началось с каких-то кошмаров, затем он утверждал, что видит каких-то немыслимых сущностей.

Моё сердце остановилось, а руки задрожали.

— Сущностей? — переспросила я.

— Да. Врач прописал ему какие-то таблетки и это ненадолго прекратилось. Спустя ещё время он начал бредить такими вещами, которые я даже и не вспомню. Куда-то пропадал по ночам, а под утро возвращался весь грязным, истерзанным, будто дрался со стаями волков. Он ходил во сне, был совсем не в себе, мог ударить меня, отшвырнуть от себя в стену Камилу. Я его уговорила съездить в Лондон, развеяться, надеялась, что это поможет. И это помогло. Его сонохождение прекратилось, но образы продолжали его преследовать. Когда мы вновь вернулись в Хельдар, то его приступы начали проявляться не только в сне. Он менялся на глазах, становится сам не свой, а потом ничего не помнил. С каждым разом его приступы становились продолжительнее, а бред более явным. Я приняла решение забрать вас и уехать, пока его будут лечить. Но все было напрасно, то приступы пропадали, то исчезали. Я так боялась, что он причинит вам настоящий вред в своем безумии. Хельдар стал для меня символом нашего разлома. Отправной точкой. Это место зловеще только у меня в голове, а этот особняк — напоминание неизбежности. Неизбежной и неизлечимой болезни твоего отца.

— Мне очень жаль, мама, — я сжала её руку и прижалась головой к её груди. От неё всегда пахло медом и жасмином.

Она просто пыталась нас защитить от него… Её опасения были оправданы. Мой отец был всё же болен. Эти слова, как тяжёлые камни, упали в тишину моих мыслей, нарушая привычный ход размышлений. Значит ли это, что и я ношу в себе ту же болезнь? Неужели меня ждёт та же участь — медленное погружение в пучину безумия, которое постигло его? Или же это нечто иное, не болезнь, а дар, странный и пугающий, с которым он не смог совладать, но который сумею обуздать я?

— Что это за болезнь? — спросила я.

— Какое-то тяжелое расстройство психики.

— Почему ты раньше не сообщила об его смерти? — голос дрогнул. — Почему не давала нам хоть немного общаться?

— Я совсем недавно узнала эту новость, — она прикусила губу. — Мне было страшно, что он причинит вам вред.

Что, если это не сумасшествие, а дарование, которое требует не лечения, а понимания? Во мне разжегся страх перед тем, что я могу ошибаться. Страх перед тем, что я следую по его стопам, и что однажды тоже окажусь на краю пропасти, из которой нет возврата.

— Я съезжу в Хельдар, — заявила я. —Хочу попрощаться с домом, с отцом. Теперь я понимаю, что ты туда никогда не поедешь. Но я должна проститься с ним…

— Ладно, Анора, — тень спокойствия вернулась к ней. — Мне стало легче, когда я рассказала хоть и не всех кошмаров, но саму их суть.

Мне было горько осознавать, как всё сложилось. Я не разговаривала с отцом с того самого дня, когда мама увезла нас прочь. Отец сам не проявлял инициативы, будто мы стерлись из его памяти. Годы шли, а расстояние между нами становилось бездной молчания. Я научилась жить так, словно его никогда и не было.

А теперь стало поздно.

Поздно задавать вопросы. Поздно искать объяснений. Поздно жалеть о словах, которые так и не были сказаны. Меня настигло понимание, что некоторые двери закрываются навсегда, и никакая сила, ни время, ни раскаяние уже не способны их открыть.

И эта мысль была тяжелее любого упрёка.

Вечером я сидела за своим письменным столом, пытаясь работать над книгой, но мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг меня, не давая сосредоточиться. Капли дождя стекали по оконному стеклу. Лондон накрыла гроза, которая, казалось, затянется на несколько дней. Где мне отыскать ответы на свое вопросы? Где та нить, которая поможет распутать этот клубок сомнений и страхов? Что это за сила, которая постигла нас с отцом? Я всегда считала её своей особенностью, даром, который позволял мне видеть то, что скрыто от других. Но что, если это не дар, а опасность? Что, если это тень, которая вот-вот сгустится надо мной, как эти тучи над Лондоном, и поглотит меня, как поглотила отца? Может быть, ответы ждут меня там, в этом поместье, которое отец оставил мне? Может быть, именно там я смогу понять, что это за сила, которая связывает нас, и как с ней справиться. Или, быть может, это место лишь усилит мои сомнения, погрузив меня в ещё больший хаос?