Полная версия:
Ольга Гаутди ДУШАнбе-VL
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
И вот он — момент победы. Победа!.. Болельщики, пережившие сильнейшее эмоциональное напряжение, не выдерживают и в порыве перепрыгивают через ограждение, поднимают на руки мотоцикл с молодым спортсменом, который поставил золотую точку в чемпионате страны, и несут его по стадиону. Разве такое можно забыть?! Такие моменты врезаются в память навсегда. Первое, долгожданное золото в чемпионате страны!
Команда уставшая, но счастливая выходит на стадион. Мы медленно идём по дорожке, грязные как черти, слегка умытые. Награждение. Стадион стоя скандирует в едином порыве: «Молодцы! Молодцы!» Летят цветы, и ты счастлив, что сделал всё что мог и подарил болельщикам эти захватывающие минуты восторга. Победа — это, пожалуй, ни с чем непередаваемое чувство! Победа!!!
В кассу стадиона стояли длинные очереди за билетами, и стадион не мог вместить всех желающих. Зрители сидели на заборах, на столбах, взбирались на крыши, куда только можно залезть. Ходили семьями, компаниями, отцы с сыновьями. Каждая гонка была событием, о ней возвещала очередная афиша у входа на стадион, и местная пресса освещала её итоги заметкой. Теперь вы понимаете, как любили в городе спидвей, как нас любили, и какой силы была эта любовь.
Слава любила меня, но не баловала. В командных гонках мне везло, и приносил я команде долгожданные победные очки, а в личных — то мотоцикл сломается, то ещё что-нибудь приключится. Наверное, это тот чёрный не давал мне насладиться славой в полной мере. А может, это моя рубашка оберегала меня от медных труб под названием «слава». Тяжёлая эта ноша — слава. Толпы фанатов и поклонниц, желающих пообщаться с тобой, прикоснуться к славе. Да и сам вид спорта рискованный, скоростной, без травм, переломов не проживёшь, да и смертельные случаи у нас тоже были. А стресс чем снимать? В санатории нас не посылали, да и отцы наши, вернувшиеся с войны с покалеченной психикой, в спортзалы не ходили.
В капиталистические страны меня выступать не пустили, а вот в страны социалистического лагеря я был выездным. Польша запомнилась маленькими кафе, где по утрам можно было заказать большую кружку горячего молока с хрустящей выпечкой. Польскими болельщиками, которые пытались нас споить. Наивные, на следующий день мы выступали ещё лучше прежнего. Гаревыми дорожками, залитыми водой, куда наглым образом нас ставили. Помню, как на старте нам чуть ли не на глаза натягивали косынки со шлемов. Всё было, только наших спортивных чиновников от спорта в этот момент рядом не оказывалось, и понятно почему — заграница. Были они в походах по магазинам. Но всё это были мелочи жизни. Мы выезжали и выигрывали. Главное — я в сборной, молодой, успешный и столько ещё впереди.
Польша. Был обычный день соревнований. Старт — и полетели мы по треку. И тут мне в колесо, сзади, кто-то врезается и меняет траекторию движения моего мотоцикла. Можно сказать, траекторию моей жизни. Я врезаюсь в ограждение, чувствую резкую боль, пролетаю дальше, и всё как в замедленном сне. Подскакиваю, вижу бездыханный мотоцикл, который по инерции ещё крутит колёсами. Смотрю на свою руку и начинаю бежать к ограждению. Как будто сердце вырвали из груди. Там в сетке ограждения торчит мой большой палец руки. Я его вытаскиваю и кричу:
— Дайте лёд, дайте лёд, надо пришить, надо пришить!
Случись это со мной в России, мне бы палец пришили. Меня привезли в больницу, и спортивные советские чиновники решили не тратить иностранную валюту мне на операцию. Почему не сработала в тот момент медицинская страховка, я не знаю. Да и техника безопасности на стадионе была нарушена: не должно было быть там этой сетки. Мне зашили рану, и поехал я вместе со своей командой колесить по Европе дальше. Мой друг по команде и по жизни делал мне перевязки и давал таблетки, а я смотрел на руку и понимал, что моя спортивная карьера закончилась. Ох уж эта чёрная рубашка! Почему ж мне так не везёт?
Мы вернулись домой, и я ещё некоторое время гонялся. Вставлял в перчатку поролон, чудесным образом проходил медицинскую комиссию — и на трек. Каждый раз, как в последний, я выезжал на старт и наслаждался этими секундами полёта. Все уже знали, что я гоняюсь без пальца. Стадион приветствовал меня и купал в лучах заката моей спортивной карьеры, а я дарил болельщикам всё, что мог — радость победы.
Пришло осознание того, что я без мотоцикла, как лётчик без самолёта. Что надо что-то делать, идти дальше, иначе застряну в своей славе навечно, запутаюсь в этой чёрной рубашке и утону в жалости к себе.
Создал спортивно-технический клуб и перешёл на тренерскую работу. Клуб зарабатывал на курсах вождения, а на заработанное покупалась техника и всё необходимое к ней. Набрал команду ребят. Стали тренироваться, выезжать на соревнования по кроссу. Хотелось развиваться дальше и вывести команду ещё и на гаревую дорожку, но было одно большое «Но» — нужен был свой стадион, а лучше два: тренировочный за городом и зрелищный в городе.
Родилась мечта. Было у меня за плечами восемь классов образования и рабочая специальность. Времени я даром не терял и, как только расстался с большим спортом, понял: надо учиться, и… окончил строительно-педагогический техникум. И теперь профессия мне позволяла самому воплотить свою мечту в жизнь.
Слава моя мне очень помогла найти людей, которые поддержали мою идею, поверили мне, ведь директора заводов, командующий флотом тоже были заядлыми болельщиками мотоциклетного спорта. Были найдены два красивейших места на берегу моря, и закипели стройки. Сначала был построен тренировочный трек, здание ещё достраивалось, а тренировки уже шли. Большой стадион тоже строился с опережением графика.
Моя команда уже заявила о себе и на гаревом треке и уже успела стать бронзовым призёром чемпионата страны среди клубных команд первой лиги. Выступала она за профсоюз Тихоокеанского флота и называлась «Вымпел». И тут случилось непредвиденное — началась перестройка. Ну что ты будешь делать с этой чёрной рубашкой?! Первыми пострадали военные, и финансирование строек прекратилось. Была найдена другая организация, которая выкупила стадионы, но и она недолго продержалась на плаву.
Начались тяжёлые времена. Здание тренировочного стадиона растащили по кирпичику, а на городской положили глаз лихие ребята. Больно место было хорошее для автомобильного рынка. Сначала отвезли на кладбище пугать, и было страшно, но тут уличная закалка не подвела, оберег помог и мой друг со своими связями. Лихие люди тоже поняли, что за образованием будущее, и со временем надели маски добропорядочных граждан и поменяли тактику. На кладбище уже не возили, но появились статьи в газетах, репортажи по телевидению и жалобы от жителей во все инстанции, что стадион под боком им не нужен. К власти пришли уже другие люди, и стройка мототрека была запрещена. Я не сдавался, вёл курсы и строил стадион в надежде, что времена изменятся к лучшему. Ведь нужен стадион городу, нужен спорт пацанам!
Как-то полез проверить ремонт кровли, и лестница поехала, а я сломал ногу. Вроде бы пустяшный перелом пятки, а в результате начавшейся гангрены остался я без ноги. Просто по иронии судьбы сосудистый хирург в городской больнице ушёл в отпуск и никого за себя не оставил. Ну невезучая эта чёрная рубашка! Хотя, как сказать. Попал я в больницу в самый дефолт. Вся страна обеднела в один день в разы. Все пребывают в шоке. Сбережения в банках заморожены, зарплаты выдают кастрюлями да сковородками, кто что производил, а кому-то и вовсе перестали выдавать зарплату.
Жена приезжает узнать, как у меня дела, что надо купить, какие медикаменты, а ей спокойно говорят:
— Больной в реанимации, белок в крови, больной умирает.
— А может, сделать переливание крови? — предложила жена.
— Крови в больнице нет, — ответил врач.
— Доктор, но ведь мой муж ещё живой, давайте сделаем переливание крови, давайте ещё поборемся? — уговаривала она врача.
— Ну хорошо, — сделал одолжение доктор. — Покупайте, привозите, но предупреждаю, что вам деньги никто возвращать не будет.
Так что оберег сработал, мог я и умереть, а так только ногу потерял.
И вот выписали меня из больницы.
Что ж ты меня так тормозишь, Чёрная? То палец оторвала, то ногу? Или от чего оберегаешь? Что теперь делать-то?
И опять мой верный друг пришёл на помощь, поддержал меня. Помог сделать протез и вспомнить о своей мечте.
Каждое утро я вставал и, несмотря на фантомные боли, шёл в гараж, садился в машину и ехал строить свою мечту — свой стадион. Трудно сказать, кто в ком больше нуждался: он во мне или я в нём.
Потерянная нога стреляла так, что никакие таблетки не помогали. Я научился жить с болью. Ты не оставила мне выбора, Чёрная! Несмотря на запрет, мне удалось провести одно соревнование на стадионе. Это был мотокросс. Насыпали мы трамплинов, и какое это было зрелище! Такого кросса наш город ещё не видел. А милиционеры стояли, смотрели и… бездействовали, потому что они тоже люди, тоже болельщики и мотоспорт для них родной с самого детства.
Времена и вправду скоро стали меняться в лучшую сторону, но тут пришла беда, откуда не ждали. Решили в нашем городе провести большой международный форум. Построили массу важных и нужных городу объектов, только объездная трасса с чьей-то лёгкой руки прошла прямо по моей мечте. Не смог я уже сдвинуть эту руку — мощи не хватило. Да и не местной была эта рука.
Стали люди забывать о знаменитых стальных скакунах, и, быть может, вскоре останутся они жить только в местных легендах. Обрезали мне крылья — не взлечу я больше. Сижу я дома в своём большом кресле, смотрю целыми днями телевизор, запертый, как конь в стойле. В углу стоят мои костыли, а над входом в комнату висят мои вымпелы, медали, значки с мест выступлений, стоят кубки, и изменщица слава согревает мои последние дни. Двадцать семь лет я строил свой стадион мечты, и не случилось. Сам бы я, в одиночку, не преодолел бы этот путь. Спасибо единомышленникам: жене, друзьям и любимым болельщикам.
— Обидно? — спросите вы.
— Очень.
«А может, надо было построить десяток коттеджей, обогатиться и жить спокойно?» — спрашиваю я себя. И сам себе отвечаю: «Можно было их и построить, но почему-то мне хотелось возвести именно стадион и создать свою команду мечты».
— Больно?
— Уже нет. Перестаралась ты, Чёрная.
А может быть, когда-нибудь родится в нашем городе такой же мальчишка, как я. Влюбится в спорт. Будет мечтать и смело воплощать свои мечты в жизнь. Построит в нашем городе самый лучший мототрек в мире. И вернутся в город стальные скакуны и заржут. Что там заржут! Бешено заревут, возвещая о своём прибытии. Опьяняющий запах спирта и гари вновь ударит в носы болельщиков, и понесутся скакуны, даря влюблённой публике эти незабываемые секунды счастья.
Только пусть он родится в белой рубашке и пусть ему повезёт чуть-чуть больше, чем мне.
Когда мне будет 100 лет
Мало кто в детстве задумывается, каким он будет, когда ему будет сто лет. О чём он будет думать, о чём мечтать? Чем он будет заниматься? Да и планка в сто лет — это какой-то космос, который дано перепрыгнуть только избранным. Это ведь целый век, целая историческая эпоха. Да и важно не просто прожить — чтобы жизнь радовала и благость не покидала душу.
Среди моих предков были долгожители. Мне не посчастливилось пообщаться с ними, но мне судьба позволила соприкоснуться с женщиной, которая прожила без малого сто лет. Её звали Аннушкой. Она, как роза в цветнике, благоухала в окружении своих близких: детей, внуков, правнуков. Все её любили, берегли и заботились о ней.
Аннушка, несмотря на возраст, не пожелала переехать к кому-нибудь из детей и до конца своих дней проживала одна в своей однокомнатной квартире. Сама себе режиссёр, сама себе хозяйка. Дом был пятиэтажный без лифта, и последние пятнадцать лет Аннушка не покидала свою квартиру.
Дети, а их у Аннушки было трое — сын и две дочери, сами уже были бабушками и дедушками, но это им не помешало организовать уход за своей мамой: обеспечить хорошим питанием, заботой и любовью. Аннушка в своей скромной солнечной квартире выращивала на подоконниках цветы, любила петь песни. Память ближе к ста годам стала подводить, и иногда она переставала узнавать некоторых своих внуков и спрашивала их: «Ты кто?» Те, по глупости своей, смеялись, а Аннушка всех любила и прощала.
У Аннушки была любимая внучка, её назвали в честь неё. Бабушка звала её Анкой. Между бабушкой Аннушкой и её внучкой Анкой была незримая связь. Им и молча было приятно побыть друг с другом. Они друг друга понимали, жалели и любили. Для внучки бабушка была островом свободы, где тебя всегда любят, понимают и ждут.
Судьба забросила внучку на другой континент, в Америку. Она уже сама была мамой двух прекрасных детей, и бабушка Аннушка стала для них прабабушкой Нюсей. В свои короткие отпуска, прилетая домой, Анка всегда приезжала с гостинцами к бабушке. Проведать, поболтать, почувствовать себя внучкой.
Бабушке Аннушке было уже девяносто девять лет, и Анку жутко потянуло домой, к бабушке. Всё бросив, Анка прилетела в родной город и провела с бабушкой последний месяц её жизни. Казалось, что никто так не чувствует бабушку, как внучка.
— Бабуль, ногти красить будем? — спрашивала Анка.
— Будем! — отвечала Аннушка с улыбкой.
— А духами мазаться будем?
— Будем! — с радостью отвечала Аннушка.
— А причёску делать будем?
— Будем! И наряжаться тоже будем! — вторила в ответ Аннушка.
Как две маленькие девчонки, они сидели за кухонным столом, пели песни и радовались жизни, и время не властно было над ними. Аннушка любила положить голову внучке на грудь и просто посидеть в тишине.
Бабушка предпочитала жить одна, она уже уставала от долгого общения. В силу возраста она не любила, когда в квартире переставляют вещи. Остаться на ночёвку было проблемой, так как надо было расправлять диван. За несколько дней до смерти Анке удалось уговорить бабушку у неё переночевать. На улице стояла жара, и она переживала за бабушкино сердце. Хоть эта идея бабушке не нравилась, но внучке она пошла навстречу и оставила на ночёвку.
Аннушка спала плохо, среди ночи просыпалась и тихо произносила: «Я умираю. Я умираю», как будто разговаривала сама с собой. Через несколько дней Аннушка умерла во сне, не дожив до ста лет два месяца.
В день похорон был солнечный летний день. Хоронили Аннушку на старом кладбище, заросшем высокой горькой полынью. Священник отпел усопшую и удалился. Вдруг вылетел большой рой диких ос и закружил над ямой. «Вот ужас! Сейчас всех перекусают», — подумала я. Осы на удивление никого не тронули.
Когда тело Аннушки схоронили, то из травы выскочила мышка-полёвка и спокойно села у ног провожающих. Может, это душа Аннушки, погостив на этой грешной и прекрасной Земле сто лет, вышла попрощаться перед дорогой домой. За сто лет не очерствела душа Аннушки, не озлобилась, в ней по-прежнему жила любовь. Светлая была Аннушка. Царствие ей небесное!
А недавно Анка сама стала бабушкой, и её дочь с зятем назвали внучку Анной уже в её честь. Анна, несмотря на возраст, теперь самый серьёзный член семьи. Она удивлённо смотрит на окружающих её близких людей и ещё не понимает, почему ей все улыбаются.
Где живёт крокодил?
Как-то стала замечать, что поселился во мне крокодил. Зашёл так нагло, без спроса, и живёт себе припеваючи. Ему-то хорошо, а мне с ним что делать? Да и кто его приглашал? Кто впустил его в мой мир?
«Надо включить память и всё проанализировать», — подумала я. Когда он заехал ко мне, какого числа?
Так, мне пять лет — нет крокодила.
Мне десять лет — нет крокодила.
Мне тринадцать. Вот он. Вижу. Отец открыл ему дверь. Так и сказал маме на кухне: «Мита наша страшная как крокодил».
«Не говори так, это же твоя дочь и похожа она на тебя», — ответила мама.
Вот так — раз и вселился. Собрал все мои розовые бантики и выкинул за порог. Зачем бантики крокодилу? К тринадцати годам я вытянулась, стала несуразной, худой. И отец, как назло, зарядил: «Какая ты у нас худая. Какая ты у нас худая».
Стала сутулиться, чтобы быть ближе к подружке. Подружка моя была невысокого роста и любила повторять: «Маленькие женщины созданы для любви, а большие для работы».
Господи, да что ж такое! Худой сутулый крокодил, созданный для работы. И это я, что ли?
Вскоре на лице выскочили подростковые проблемы.
Отец не мог не заметить, как покраснел крокодил: «Мита, да что ты такая прыщавая. Да протирай ты их чем-нибудь».
Тут родня собралась на праздники. И опять заиграла пластинка о моей «красоте». Да что ж такое. На мне что, свет клином сошёлся?! Господи, мне бы в страуса превратиться. Чтобы засунуть голову в песок и никого не видеть и не слышать.
«Крокодил, крокодил», — слышала я от отца.
Да что я тебе плохого сделала? Я что, виновата, что брат мой красавец в маму пошёл, а я в тебя? А ещё говорят, что примета есть: если дочь похожа на папу — это к счастью. Да уж, я что-то начинаю задыхаться от такого счастья.
Хожу в школу и пытаюсь быть тенью — серой неприметной мышкой. Кто влюбится в крокодила?
Мама, видя мою растерянность, решила меня поддержать и рассказала свою историю о белом лебеде. Что в детстве она была гадким утёнком, а в восемнадцать лет превратилась в белого красивого лебедя, как в сказке. И местные ребята стали спрашивать её: «А откуда вы к нам приехали?»
Ну что ж, лебедь — это тема. Надо хвататься за эту соломинку и держаться, а там как выплыву, все и обалдеют.
Вот и школа позади, и институт, и лицо очистилось. Казалось бы — живи и радуйся. А крокодил всё живёт во мне. Подойду к зеркалу, взгляну, а белого лебедя как не было, так и нет. Может, у меня что-то со зрением? Некрасиво вижу? Подружки уже вовсю замуж выскакивают, детей рожают. Где же ты, мой белый лебедь, просыпайся? Нужен ты мне.
Вроде и ребята на меня внимание обращают и знакомиться подходят, но тут вылезает из меня мой крокодил, и шарм мой пропадает куда-то.
Не красивая, не красивая, не красивая. Я сойду с ума, если ничего не придумаю. А что делать-то? Как дальше жить? Обидно жутко. Если бы не крокодил, была бы я красивой, любимой, счастливой, и жизнь по-другому сложилась. А так, кому я нужна? Придётся теперь всю жизнь мучить себя нелюбовью.
Так. Стоп. Я же уже не ребёнок. Я взрослая. Всё понимаю, но как из себя выгнать крокодила — не соображу. Почитала, что пишут психологи. В общем, картина понятная. Только отец крокодила уже не сможет забрать и цветок в горшке под названием женское самолюбие на подоконнике не вырастит. Поздно, поезд ушёл.
Попробую заняться самовнушением и поработать с воображением.
— На кого я похожа?
— На отца.
— А отец на кого похож?
— На бабушку.
— А бабушка была счастливой?
— Судя по фото — да.
— Полегчало?
— Нет.
Так, попробую найти точку опоры. С характером у меня всё в порядке, с умом — замечательно. Я не ленивая, целеустремлённая.
— Хорошо?
— Хорошо!
— Точка опоры есть?
— Есть!
— Крокодил ушёл?
— Нет.
Замкнутый круг какой-то. Не могу зацепиться и найти ручку от двери с табличкой «Выход». И посоветоваться вроде не с кем. Крокодил — это экзотика, и рассказывать про него не каждый осмелится. Вдруг не поймут, засмеют? Тут нужна женщина, которая смогла выгнать из себя крокодила. А где её найдёшь? Объявление ведь в газету не дашь. Ладно, будем искать.
Тут поклонник на горизонте появился. Стали встречаться.
— Вы похожи на английскую королеву, — говорит. — Ваша худоба и бледность очень даже аристократично выглядят. А какая у вас красивая шея.
Я посмотрела на своё отражение в стекло автобуса.
— У меня кадык торчит, что ж в ней красивого? — буркнул из меня крокодил.
— Как что красивого? А я вижу длинную, красивую шею.
Взглянула дома в зеркало и впервые поймала себя на мысли, что нравлюсь себе.
— Я ж худая, — не сдавался крокодил.
— Не худая, а изящная. Посмотри, какие у тебя красивые линии.
И опять я взглянула в зеркало с любовью к себе. А какое это приятное чувство — любить себя, нравиться себе.
— А может, это мошенник? — не унимался мой крокодил. — А ты, глупая, клюёшь, как корюшка на поролон. Сейчас бдительность притупит комплиментами, квартиру обчистит и ищи-свищи.
— Может, и мошенник, но лёд-то тронулся! Ура! Я себе начинаю нравиться. «Свет мой, зеркальце, скажи и всю правду доложи. Я ль на свете всех белее, всех румяней и милее?»
— Ты прекрасна, спору нет, — ответило зеркало.
Я, кажется, люблю. Я чувствую себя единственной и неповторимой.
Я иду и чувствую себя такой красивой, как будто цветок расцвёл в груди такой огромный, тёплый, и нет там больше места для крокодила.
Соберу я тебе чемодан в дорогу, дорогой мой крокодил, брошу в него свои слёзы, и отправлю я тебя в Африку, на родину.
Ведь крокодил тоже имеет право на счастье.
Кривое зеркало
Легла спать и не могу уснуть. Мысли роятся, и на душе тяжело. Что же она всё не уймётся? Почему лезет в нашу жизнь? А ещё, вот новость: с нами жить хочет. Да она меня не любит! Надо же, внучку свою дочкой называет, а себя мамой её просит звать. Сумасшедший дом! Мол, первого ребёнка она потеряла и внушила себе, что Господь через внучку послал ей дочку. А муж злится на меня, не понимает. Она же семью нашу разрушить хочет! Я не знаю, что мне делать! У меня хотят забрать мужа и дочь. Уже и к гадалке сходила. Она мне так и сказала: «Никто тебе не поможет. Только ты сама сможешь себе помочь». А как я себе помогу? Выходит, я уже не нужна? Дочку им родила и свободна. Так, что ли? «Господи, отче наш, помоги мне, помоги, защити».
Проснулась я в подъезде. Стою и звоню в дверь. Слышу шаги. Дверь открылась, и я увидела свою дочь. Только она уже не маленькая девочка, а взрослая женщина.
— А, мама, проходи.
Слышу, кто-то из ванной кричит:
— Зина, кто там?
— Это мама пришла.
Понимаю, что это зять мой. Тут слышу, выбегает из комнаты девочка лет шести и с радостью бросается меня обнимать:
— Бабушка, бабушка пришла!
И я понимаю, что внучка это моя. А на душе так тепло, благостно.
— А что бабушка тебе принесла? — говорю я ей и достаю пакет с конфетами.
— Лида, иди к себе в комнату! Тебе заниматься надо, — как-то нервно сказал зять, выйдя из ванной.
— Хорошо, папа. Сейчас только бабулю поцелую и побегу.
— Мама, раздевайся. Сейчас чайку попьём. Я как раз печенья напекла.
Прохожу на кухню, сажусь и слышу перебранку в комнате.
— Почему твоя мама вечно без предупреждения приходит? Что, позвонить трудно? Я что, уже помыться спокойно в своём доме не могу?
— Тише. Да успокойся. Это же моя мама. Она ненадолго. Просто заскочила чаю попить, соскучилась.
— Ненадолго? Сейчас трындеть начнёт, не переслушаешь. У меня голова болит от её трескотни. А я устал. Я с работы. Имею я право отдохнуть спокойно? Ты и так по телефону с ней часами разговариваешь, так нет, ещё в гости припёрлась!
— Тише, нас мама услышит.
— Я в своём доме, пусть слышит.
Дочка вошла на кухню, включила чайник, достала из духовки печенье и стала выкладывать его на тарелку.
— Мама, ты не могла бы приходить к нам в гости, когда Николая нет дома. А то он раздражительный какой-то стал. Ругаемся с ним в последнее время по пустякам. Ему кажется, что ты вмешиваешься в нашу жизнь, всем всё про нас рассказываешь. Запрещает мне с тобой личным делиться. Говорит, сглазишь ты наше счастье. Лиду сильно балуешь.
А я сижу под впечатлением от услышанного и в себя прийти не могу. Это что же? Зять хочет украсть у меня моих кровинушек: дочку и внучку? Что я ему плохого сделала? Я ведь к нему всей душой.
— Я же люблю вас. Вы моя семья. Как же я без вас? У меня же кроме вас никого нет. Мне не к кому больше идти со своими радостями и горестями.
