Ольга Орлова Лесная ведьма по контракту

Глава 9. Молва

Он не вошёл. Он застыл в проёме, на грани света и темноты, и не переступал порога — будто между нами всё ещё была та земля, которую он бросил на мой гроб. Свет жирника падал на его лицо снизу, делал резче морщины, которых я не помнила, чужую бороду, седину в висках. Десять лет. Он постарел ровно на те десять лет, что я не позволяла себе о нём думать. И всё равно это был он — до последней чёрточки, до привычки склонять голову вправо, прежде чем заговорить.

Я стояла перед ним как была: в чужом платье с горелым подолом, со сбитыми о корни ладонями и, судя по всему, с выражением лица человека, которого только что выкопали. Что, в общем, недалеко ушло от истины. И в голове моей, не нашедшей ничего умнее в такую минуту, билась одна совершенно неуместная мысль: за всю прошлую жизнь ни один мужчина не прошёл за мной и квартала, а этот вот прошагал семь вёрст по грязи — и, разумеется, застал меня в наихудшем виде сразу за две мои биографии. Будь у меня хоть на грош Велиславиного достоинства, я бы сейчас сказала что-нибудь сдержанное и веское. Я открыла рот — и громко, предательски, на всю избу заурчала животом. Великая восставшая из мёртвых лекарка, гроза попов и надежда воеводы, отчаянно хотела есть.

— Я шёл по следу, — сказал он наконец, тихо, как говорят с тем, кто может броситься или исчезнуть. — Ты бежала, не разбирая дороги. Любой бы прошёл. — Он помолчал. — Только к этой избе чужой не сунется. Её весь край стороной обходит. А я знал, что ты придёшь именно сюда. Ты всегда сюда уходила, когда тебе было худо.

«Ты всегда сюда уходила». Не я. Она. Я открыла рот, чтобы снова сказать своё — я не она, не она, — и не смогла. Потому что в его глазах не было того суеверного ужаса, с каким крестились мне вслед на дороге. В них была боль. Простая, человеческая, живая боль человека, который похоронил дорогую женщину, а теперь видит её стоящей в её же избе, у её же огня.

— Не бойся меня, — сказал он, и я едва не рассмеялась сквозь подступившие слёзы: эти самые слова, тем же ровным, открытым голосом, я тысячу раз говорила тем, кто белел от страха в моём кресле. Теперь их говорили мне. Он медленно, не сводя с меня глаз, опустился на корточки у порога — сделался ниже, безопаснее, как делают, успокаивая зверя или ребёнка. Этому приёму я не учила его. Этому, видно, учила его жизнь — та самая, в которой он знал и, должно быть, любил Велиславу, и о которой я не помнила ни единого дня.

От растерянности я сделала ровно то, чего делать не следовало: попятилась, зацепилась пяткой за край той самой лавки, на которой минуту назад предавалась высоким раздумьям о судьбе, и села мимо неё — то есть на пол, основательно и звучно. Михаил дёрнулся было помочь. Я выставила перед собой ладонь — мол, сама, всё под контролем, — хотя контролем тут и не пахло. «Вот так, Велислава, — мрачно подумала я, кое-как поднимаясь и потирая ушибленное, — и являют народу нездешнее величие. С пола, кряхтя». Но странное дело: оттого, что я так позорно брякнулась при нём, ужас вдруг отступил. Трудно по-настоящему бояться человека, перед которым ты только что приземлилась пятой точкой в чужой избе.

— Кем я тебе была? — спросила я. Голос сорвался. — Скажи мне. Кем была тебе Велислава?

Он долго молчал. Потом сказал — глухо, глядя не на меня, а в огонь:

— Той, что вытащила меня с того света. Три года назад, под Чёрными Бродами, меня привезли к тебе с распоротым боком — дружина уже отпевала. Ты не дала. Сидела надо мной семь ночей. — Он усмехнулся, и в усмешке было больше горечи, чем тепла. — А потом гнала со двора, как только я встал на ноги. Ты никого к себе не подпускала, Велислава. Я приходил. Ты лечила чужих детей и чужих коней и не подпускала к себе ни одной живой души. Я так и не понял, отчего. А теперь тебя закопали, и я уже не спрошу.

Я слушала и узнавала её — себя — до тошноты, до озноба. Женщина, которая всех держит на плаву и никого не пускает к себе. Которая отдаёт руки, умение, ночи напролёт — всё, кроме самой себя. Которая отняла бы руку, протяни ей кто свою. Мы с Велиславой никогда не встречались и не могли встретиться — нас разделяли века и сама смерть, — но прожили одну и ту же жизнь, слово в слово, как два списка с одного приговора. И мужчину, которого она не подпустила, прислали мне теми же чертами, что и моего. Будто там, наверху, кто-то горько шутил: вот, гляди. Дважды одно и то же лицо. Дважды отнятая рука. Доходит ли наконец?

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал Михаил, поднимаясь. Голос его стал жёстким, военным. — Слушай меня. К полудню весь край будет знать, что мёртвая лекарка встала из могилы и наложила руки на воеводину жену. Воевода-то тебе в ноги поклонится — ты ему сына живого дала. Да только не воевода тут хозяин душам. Отец Викентий, что тебя отпевал и в землю свёл, уже кричит на торгу, что земля тебя не приняла, потому что в тебе нечисть. Что не дитя ты спасла, а душу за то взяла. Тебя не благодарить идут, Велислава. Тебя идут жечь.

Вот он, счёт. Тот самый, о котором меня предупредили в последнем сне, на пороге между той жизнью и этой: за второй шанс придётся драться с первого вдоха. Я стояла в чужой избе, среди чужих трав, в теле, которое уже однажды свели в могилу, и понимала с холодной ясностью: меня снова зажали между чужими волями. Поп, которому я живая опаснее мёртвой. Воевода, которому я нужна. Толпа, которая утром крестилась, а к вечеру притащит хворост. И один-единственный человек на весь этот страшный, нестерпимо живой мир, который пришёл не делить меня и не жечь, — а упредить.

Прежняя я отняла бы руку. Отступила бы к стене, как привыкла, спрятала бы спину за чужую волю, рассчитала бы, кому сколько отдать, чтобы уцелеть, — и уцелела бы, и осталась бы одна, безупречная и мёртвая заживо. Но прежняя я уже умерла однажды, на двадцать втором этаже, с невыпитым бокалом нелюбимого вина, и второго раза так жить мне не дали. Я подняла глаза на Михаила. На его лицо. На протянутую — снова, наперекор всему, протянутую мне руку.

За окном, далеко внизу, у подножия холма, загорелся первый огонёк. Потом второй. Потом их стало много — они текли вверх по раскисшей дороге, к лесу, к избе, к той, кого утром отпели, а в полдень шли жечь. Михаил шагнул ко мне. И на этот раз я руку не отняла.

Глава 10. Договор

Рука его была сухая, горячая и неожиданно тяжёлая — рука человека, который десять лет держал меч там, где я когда-то держала зеркальце на длинной ручке и крошечное сверло. Я взяла её и впервые за две свои жизни не примерилась тут же, как бы половчее её отнять. Минута эта длилась ровно один удар нового, неуставшего сердца, а потом Михаил, не отпуская меня, обернулся к окну, где по чёрному склону текли вверх живые огни, и сказал то единственное, что говорят над столом, когда время вышло:

— Бежим. Сейчас. Поздно стоять.

И вот тут прежняя я уперлась бы. Прежняя я двадцать пять лет училась не бегать, а стоять — ровно, прямо, с чугунной осанкой правильной женщины, под которой проседали чужие своды. Бежать казалось мне предательством той, кем я только что решилась стать. Но Михаил уже тянул меня к двери, и врач во мне — тот, что считает быстрее, чем сердце успевает оскорбиться, — холодно подсказал очевидное: изба, в которой под потолком в три слоя висят сухие травы, — это не крепость. Это растопка. С нами внутри.

— Тут нечем держать оборону, — согласилась я вслух, больше для себя. — Тут есть чем красиво сгореть. Спасибо, я уже один раз пробовала уходить эффектно. Двадцать второй этаж, невыпитый бокал. Не рекомендую.

Я шагнула к порогу и едва не наступила на кота. Он сидел ровно поперёк дороги, там, где секунду назад никого не было: крупный, тяжёлый, дымчато-серый, с рваным краем одного уха — след то ли кошачьей драки, то ли чего похуже, — с одним затянутым бельмом глазом и вторым — жёлтым и до того внимательным, что мне сделалось не по себе. Он не шипел и не выгибался. Он смотрел на меня снизу вверх, спокойно, в упор, с выражением, какое бывает у старшей операционной сестры, заставшей хирурга, который собрался уйти из ординаторской, оставив на столе вскрытого пациента. В мире, где я за одни сутки воскресла, заговорила на незнакомом языке и развернула руками дитя в чужой утробе, говорящий взгляд кота был, пожалуй, ещё не самым странным пунктом в этой истории болезни. Но мурашки он по чужой спине пустил исправно.

— Брысь, — сказала я неуверенно, тоном, который не убедил даже меня. Кот не брыснул. Он поднялся, прошёл мимо моих ног обратно вглубь избы — нарочито, оглядываясь, точно проверяя, иду ли я следом, — и сел у холодного бока печи, мерно перебирая лапами по одной и той же половице. Раз. Другой. И мои руки поняли его раньше, чем я. Те самые Велиславины руки, что были тут умнее меня, сами потянулись к печи, нащупали в кладке еле заметный выступ и надавили.

— Некогда! — рявкнул от двери Михаил, не оборачиваясь, считая огни. — Велислава, брось!

Я и хотела бросить. Честное слово. Но половица уже подалась под моими пальцами с тихим деревянным вздохом, и в открывшейся под ней тёмной нише, в гнезде из сухой полыни, лежал свёрток — тяжёлый, обёрнутый в навощёное полотно, перетянутый бечевой. Я вынула его, и он лёг мне в ладони так, как ложится только то, что искало именно эти ладони: плотно, тепло, словно внутри что-то едва заметно дышало. Кот потянулся всем хребтом — дело сделано, можно идти — и первым скользнул к двери, в темноту, в которую нам теперь предстояло бежать. «Ну разумеется, — подумала я, прижимая свёрток к груди и переступая горелый порог. — Кот распоряжается, я подчиняюсь. Кажется, в этой избе главный врач не я».

Мы бежали лесом, и на этот раз я бежала не одна и не вслепую. Михаил вёл — уверенно, как ведёт тот, кто исходил этот край вдоль и поперёк: вниз, в сырой овраг, по дну ручья, чтобы сбить след, потом вверх, к вывороченному бурей дереву, под чёрный навес корней, где земля была сухой, не тронутой снегом, и пахла прелью и покоем. Огни остались за гребнем холма — далёкие, чужие, ищущие пустую избу. Кот возник из темноты и улёгся клубком, будто всю жизнь тут спал. Я опустилась на корень, прижимая к себе свёрток, и только тут поняла, что не выпускала его всю дорогу — ни разу, ни на шаг.

— Что это? — тихо спросил Михаил, опускаясь рядом. Я не ответила, потому что уже развязывала бечеву. Полотно спало, и в моих руках оказалась книга. Старая, в тёмной коже, отполированной до блеска множеством рук, тяжёлая не по размеру. От неё шло тепло — то самое, гудящее, что просыпалось в моих ладонях, когда я останавливала кровь и разворачивала дитя. Я раскрыла её наугад — и буквы поплыли мне навстречу, чужие, угловатые, написанные не чернилами, а чем-то тёмно-рыжим, что я как врач узнала сразу и без радости. И — как давеча со словами, что сами ложились на язык, — я их читала. Не разбирала по складам, а читала, свободно, словно всю жизнь только это и делала, хотя половины этих знаков не было ни в одной известной мне азбуке.

Это была не книга травницы. Рецепты, заговоры, наговоры — они тоже были, дальше, мелким частоколом по краям страниц. Но первый разворот, тот, что открылся мне сам, был не из них. Это был договор. Я слишком много их подписала в прежней жизни — на лечение, на риск, на согласие, под которыми пациент ставит дрожащую подпись не читая, а врач — читая каждую строку, — чтобы не узнать его с первого взгляда. Две стороны. Условие. Цена. «Дающая силу да не возьмёт её даром, — читала я, и чужой голос в голове произносил это ровно и неумолимо, как читают приговор. — Что взято светом, светом и возвращено будет. Носящая дар держит его в долг — до последнего вздоха либо до уплаты сполна». Ниже, отдельной строкой, набело: «Долг непрощён. Долг неоплачен». А ещё ниже стояла дата и дата эта была третьего дня. Того самого, когда Велиславу нашли мёртвой.

Я сидела под корнями вывороченного дерева, в чужом теле, с чужой кровью на страницах, и складывала это, как складывала когда-то снимок и жалобы в один диагноз. Велислава носила дар в долг. Срок ей вышел — «до последнего вздоха либо до уплаты сполна», и она не уплатила. Её обмыли, отпели и закопали наспех, по одной поповой воле, торопясь закрыть гроб, как закрывают неудобный рот. А потом земля её не приняла, и я открыла чужие глаза на чьём-то столе. Не милость. Не чудо. Отсрочка. Кто-то очень не хотел, чтобы этот долг ушёл в землю вместе с ней, и переписал его на меня, не спросив, как переписывают неоплаченный счёт на наследника. Вот он, мой второй шанс. Не подарок. Чужая недоимка с процентами.

— За что её убили? — спросила я вслух, сама не заметив, что сказала «убили», а не «она умерла». Кот поднял голову. Михаил молчал, и по лицу его я видела, что он думал об этом раньше меня и думал то же.

А книга меж тем потребовала плату вперёд — за то, что я её открыла. Внизу страницы, под старой записью, проступали, наливаясь тем же тёмно-рыжим, новые знаки: медленно, по одному, складываясь в строку, которой минуту назад не было. «Кто держит — назовись». Тепло в ладонях налилось до жара, до того предела, за которым станет больно. Я поняла — не разумом, разум опять барахтался позади, — что от меня хотят имени. Настоящего. Того единственного, которым держат договор. И весь короткий чужой век, что меня звали Велиславой, вся эта неделя в гробу и из гроба встала во мне поперёк горла.

— Нет, — сказала я книге, и собственный голос показался мне твёрже, чем за обе мои жизни. — Велислава умерла. Её отпели, я сама видела полынь под её головой. Я не она и не буду ею — ни для попа, ни для воеводы, ни для тебя. — Жар в ладонях не отступал, знаки ждали. И тогда я назвала им то единственное, чего у меня не отняли ни смерть, ни чужой саван, ни это немыслимое тело. — Меня зовут Настасья, — сказала я. — Запиши как есть. Настасья.

Строка дрогнула. Тёмно-рыжее на странице медленно, неохотно перетекло, перестроилось — и легло новым именем, моим, в самом низу договора, под Велиславиным: не вместо него, а следом, как ложится подпись наследника под рукой того, кто оставил долг. Жар в ладонях разом схлынул, обернувшись ровным, почти ласковым теплом. Кот вздохнул совершенно по-человечески и снова свернулся клубком — будто только этого и ждал и всё это время проверял, хватит ли у меня духу назваться своим именем там, где так удобно было спрятаться за чужим.

— Настасья, — повторил за мной Михаил, тихо, пробуя незнакомое слово на чужой губе. Он не понял — да и не мог. Но он не сказал «ты бредишь» и не сказал «ты Велислава». Он просто запомнил. И от того, как бережно он повторил имя, которого в этом мире не носил никто, у меня — сорокавосьмилетней, дважды прожившей, ничему уже вроде не верящей — предательски защипало в чужих глазах.

Я закрыла книгу. Где-то за гребнем ещё бродили огни и искали пустую избу; к утру они вернутся в село и расскажут попу, что ведьма ушла, — а значит, искать станут шире и злее. У меня снова, как всегда, было слишком много чужих свод на плечах — и впервые за две жизни я не собиралась ни сбрасывать их, ни молча держать до самой смерти. Я разложила всё перед собой так, как раскладывала инструмент перед операцией: по порядку, от срочного к главному. Пережить эту ночь и эту толпу — раз. Понять, что за долг мне переписали и как закрыть его, не уплатив собой, — два. И узнать, кто и за что свёл Велиславу в могилу так торопливо, — три, потому что её смерть и мой второй шанс, я это уже видела, сшиты одной чёрной нитью, и распускать их придётся вместе.

Стол был накрыт. Пациент — моя собственная судьба. Врач, как ни крути, имелся в наличии только один.

— Рассказывай всё, что знаешь, — сказала я Михаилу и сама протянула ему руку — раскрытой ладонью вверх, как тянут руку тому, кого зовут с собой, а не отсылают прочь. — С самого начала.

Прежняя я отняла бы руку. Настасья — протянула.

Часть вторая. Долг