- Рейтинг Литрес:4.7
Полная версия:
Ольга Орлова Лесная ведьма по контракту
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я стояла перед ним как была: в чужом платье с горелым подолом, со сбитыми о корни ладонями и, судя по всему, с выражением лица человека, которого только что выкопали. Что, в общем, недалеко ушло от истины. И в голове моей, не нашедшей ничего умнее в такую минуту, билась одна совершенно неуместная мысль: за всю прошлую жизнь ни один мужчина не прошёл за мной и квартала, а этот вот прошагал семь вёрст по грязи — и, разумеется, застал меня в наихудшем виде сразу за две мои биографии. Будь у меня хоть на грош Велиславиного достоинства, я бы сейчас сказала что-нибудь сдержанное и веское. Я открыла рот — и громко, предательски, на всю избу заурчала животом. Великая восставшая из мёртвых лекарка, гроза попов и надежда воеводы, отчаянно хотела есть.
— Я шёл по следу, — сказал он наконец, тихо, как говорят с тем, кто может броситься или исчезнуть. — Ты бежала, не разбирая дороги. Любой бы прошёл. — Он помолчал. — Только к этой избе чужой не сунется. Её весь край стороной обходит. А я знал, что ты придёшь именно сюда. Ты всегда сюда уходила, когда тебе было худо.
«Ты всегда сюда уходила». Не я. Она. Я открыла рот, чтобы снова сказать своё — я не она, не она, — и не смогла. Потому что в его глазах не было того суеверного ужаса, с каким крестились мне вслед на дороге. В них была боль. Простая, человеческая, живая боль человека, который похоронил дорогую женщину, а теперь видит её стоящей в её же избе, у её же огня.
— Не бойся меня, — сказал он, и я едва не рассмеялась сквозь подступившие слёзы: эти самые слова, тем же ровным, открытым голосом, я тысячу раз говорила тем, кто белел от страха в моём кресле. Теперь их говорили мне. Он медленно, не сводя с меня глаз, опустился на корточки у порога — сделался ниже, безопаснее, как делают, успокаивая зверя или ребёнка. Этому приёму я не учила его. Этому, видно, учила его жизнь — та самая, в которой он знал и, должно быть, любил Велиславу, и о которой я не помнила ни единого дня.
От растерянности я сделала ровно то, чего делать не следовало: попятилась, зацепилась пяткой за край той самой лавки, на которой минуту назад предавалась высоким раздумьям о судьбе, и села мимо неё — то есть на пол, основательно и звучно. Михаил дёрнулся было помочь. Я выставила перед собой ладонь — мол, сама, всё под контролем, — хотя контролем тут и не пахло. «Вот так, Велислава, — мрачно подумала я, кое-как поднимаясь и потирая ушибленное, — и являют народу нездешнее величие. С пола, кряхтя». Но странное дело: оттого, что я так позорно брякнулась при нём, ужас вдруг отступил. Трудно по-настоящему бояться человека, перед которым ты только что приземлилась пятой точкой в чужой избе.
— Кем я тебе была? — спросила я. Голос сорвался. — Скажи мне. Кем была тебе Велислава?
Он долго молчал. Потом сказал — глухо, глядя не на меня, а в огонь:
— Той, что вытащила меня с того света. Три года назад, под Чёрными Бродами, меня привезли к тебе с распоротым боком — дружина уже отпевала. Ты не дала. Сидела надо мной семь ночей. — Он усмехнулся, и в усмешке было больше горечи, чем тепла. — А потом гнала со двора, как только я встал на ноги. Ты никого к себе не подпускала, Велислава. Я приходил. Ты лечила чужих детей и чужих коней и не подпускала к себе ни одной живой души. Я так и не понял, отчего. А теперь тебя закопали, и я уже не спрошу.
Я слушала и узнавала её — себя — до тошноты, до озноба. Женщина, которая всех держит на плаву и никого не пускает к себе. Которая отдаёт руки, умение, ночи напролёт — всё, кроме самой себя. Которая отняла бы руку, протяни ей кто свою. Мы с Велиславой никогда не встречались и не могли встретиться — нас разделяли века и сама смерть, — но прожили одну и ту же жизнь, слово в слово, как два списка с одного приговора. И мужчину, которого она не подпустила, прислали мне теми же чертами, что и моего. Будто там, наверху, кто-то горько шутил: вот, гляди. Дважды одно и то же лицо. Дважды отнятая рука. Доходит ли наконец?
— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал Михаил, поднимаясь. Голос его стал жёстким, военным. — Слушай меня. К полудню весь край будет знать, что мёртвая лекарка встала из могилы и наложила руки на воеводину жену. Воевода-то тебе в ноги поклонится — ты ему сына живого дала. Да только не воевода тут хозяин душам. Отец Викентий, что тебя отпевал и в землю свёл, уже кричит на торгу, что земля тебя не приняла, потому что в тебе нечисть. Что не дитя ты спасла, а душу за то взяла. Тебя не благодарить идут, Велислава. Тебя идут жечь.
Вот он, счёт. Тот самый, о котором меня предупредили в последнем сне, на пороге между той жизнью и этой: за второй шанс придётся драться с первого вдоха. Я стояла в чужой избе, среди чужих трав, в теле, которое уже однажды свели в могилу, и понимала с холодной ясностью: меня снова зажали между чужими волями. Поп, которому я живая опаснее мёртвой. Воевода, которому я нужна. Толпа, которая утром крестилась, а к вечеру притащит хворост. И один-единственный человек на весь этот страшный, нестерпимо живой мир, который пришёл не делить меня и не жечь, — а упредить.
Прежняя я отняла бы руку. Отступила бы к стене, как привыкла, спрятала бы спину за чужую волю, рассчитала бы, кому сколько отдать, чтобы уцелеть, — и уцелела бы, и осталась бы одна, безупречная и мёртвая заживо. Но прежняя я уже умерла однажды, на двадцать втором этаже, с невыпитым бокалом нелюбимого вина, и второго раза так жить мне не дали. Я подняла глаза на Михаила. На его лицо. На протянутую — снова, наперекор всему, протянутую мне руку.
За окном, далеко внизу, у подножия холма, загорелся первый огонёк. Потом второй. Потом их стало много — они текли вверх по раскисшей дороге, к лесу, к избе, к той, кого утром отпели, а в полдень шли жечь. Михаил шагнул ко мне. И на этот раз я руку не отняла.
Глава 10. Договор
Рука его была сухая, горячая и неожиданно тяжёлая — рука человека, который десять лет держал меч там, где я когда-то держала зеркальце на длинной ручке и крошечное сверло. Я взяла её и впервые за две свои жизни не примерилась тут же, как бы половчее её отнять. Минута эта длилась ровно один удар нового, неуставшего сердца, а потом Михаил, не отпуская меня, обернулся к окну, где по чёрному склону текли вверх живые огни, и сказал то единственное, что говорят над столом, когда время вышло:
— Бежим. Сейчас. Поздно стоять.
И вот тут прежняя я уперлась бы. Прежняя я двадцать пять лет училась не бегать, а стоять — ровно, прямо, с чугунной осанкой правильной женщины, под которой проседали чужие своды. Бежать казалось мне предательством той, кем я только что решилась стать. Но Михаил уже тянул меня к двери, и врач во мне — тот, что считает быстрее, чем сердце успевает оскорбиться, — холодно подсказал очевидное: изба, в которой под потолком в три слоя висят сухие травы, — это не крепость. Это растопка. С нами внутри.
— Тут нечем держать оборону, — согласилась я вслух, больше для себя. — Тут есть чем красиво сгореть. Спасибо, я уже один раз пробовала уходить эффектно. Двадцать второй этаж, невыпитый бокал. Не рекомендую.
Я шагнула к порогу и едва не наступила на кота. Он сидел ровно поперёк дороги, там, где секунду назад никого не было: крупный, тяжёлый, дымчато-серый, с рваным краем одного уха — след то ли кошачьей драки, то ли чего похуже, — с одним затянутым бельмом глазом и вторым — жёлтым и до того внимательным, что мне сделалось не по себе. Он не шипел и не выгибался. Он смотрел на меня снизу вверх, спокойно, в упор, с выражением, какое бывает у старшей операционной сестры, заставшей хирурга, который собрался уйти из ординаторской, оставив на столе вскрытого пациента. В мире, где я за одни сутки воскресла, заговорила на незнакомом языке и развернула руками дитя в чужой утробе, говорящий взгляд кота был, пожалуй, ещё не самым странным пунктом в этой истории болезни. Но мурашки он по чужой спине пустил исправно.
— Брысь, — сказала я неуверенно, тоном, который не убедил даже меня. Кот не брыснул. Он поднялся, прошёл мимо моих ног обратно вглубь избы — нарочито, оглядываясь, точно проверяя, иду ли я следом, — и сел у холодного бока печи, мерно перебирая лапами по одной и той же половице. Раз. Другой. И мои руки поняли его раньше, чем я. Те самые Велиславины руки, что были тут умнее меня, сами потянулись к печи, нащупали в кладке еле заметный выступ и надавили.
— Некогда! — рявкнул от двери Михаил, не оборачиваясь, считая огни. — Велислава, брось!
Я и хотела бросить. Честное слово. Но половица уже подалась под моими пальцами с тихим деревянным вздохом, и в открывшейся под ней тёмной нише, в гнезде из сухой полыни, лежал свёрток — тяжёлый, обёрнутый в навощёное полотно, перетянутый бечевой. Я вынула его, и он лёг мне в ладони так, как ложится только то, что искало именно эти ладони: плотно, тепло, словно внутри что-то едва заметно дышало. Кот потянулся всем хребтом — дело сделано, можно идти — и первым скользнул к двери, в темноту, в которую нам теперь предстояло бежать. «Ну разумеется, — подумала я, прижимая свёрток к груди и переступая горелый порог. — Кот распоряжается, я подчиняюсь. Кажется, в этой избе главный врач не я».
Мы бежали лесом, и на этот раз я бежала не одна и не вслепую. Михаил вёл — уверенно, как ведёт тот, кто исходил этот край вдоль и поперёк: вниз, в сырой овраг, по дну ручья, чтобы сбить след, потом вверх, к вывороченному бурей дереву, под чёрный навес корней, где земля была сухой, не тронутой снегом, и пахла прелью и покоем. Огни остались за гребнем холма — далёкие, чужие, ищущие пустую избу. Кот возник из темноты и улёгся клубком, будто всю жизнь тут спал. Я опустилась на корень, прижимая к себе свёрток, и только тут поняла, что не выпускала его всю дорогу — ни разу, ни на шаг.
— Что это? — тихо спросил Михаил, опускаясь рядом. Я не ответила, потому что уже развязывала бечеву. Полотно спало, и в моих руках оказалась книга. Старая, в тёмной коже, отполированной до блеска множеством рук, тяжёлая не по размеру. От неё шло тепло — то самое, гудящее, что просыпалось в моих ладонях, когда я останавливала кровь и разворачивала дитя. Я раскрыла её наугад — и буквы поплыли мне навстречу, чужие, угловатые, написанные не чернилами, а чем-то тёмно-рыжим, что я как врач узнала сразу и без радости. И — как давеча со словами, что сами ложились на язык, — я их читала. Не разбирала по складам, а читала, свободно, словно всю жизнь только это и делала, хотя половины этих знаков не было ни в одной известной мне азбуке.
Это была не книга травницы. Рецепты, заговоры, наговоры — они тоже были, дальше, мелким частоколом по краям страниц. Но первый разворот, тот, что открылся мне сам, был не из них. Это был договор. Я слишком много их подписала в прежней жизни — на лечение, на риск, на согласие, под которыми пациент ставит дрожащую подпись не читая, а врач — читая каждую строку, — чтобы не узнать его с первого взгляда. Две стороны. Условие. Цена. «Дающая силу да не возьмёт её даром, — читала я, и чужой голос в голове произносил это ровно и неумолимо, как читают приговор. — Что взято светом, светом и возвращено будет. Носящая дар держит его в долг — до последнего вздоха либо до уплаты сполна». Ниже, отдельной строкой, набело: «Долг непрощён. Долг неоплачен». А ещё ниже стояла дата и дата эта была третьего дня. Того самого, когда Велиславу нашли мёртвой.
Я сидела под корнями вывороченного дерева, в чужом теле, с чужой кровью на страницах, и складывала это, как складывала когда-то снимок и жалобы в один диагноз. Велислава носила дар в долг. Срок ей вышел — «до последнего вздоха либо до уплаты сполна», и она не уплатила. Её обмыли, отпели и закопали наспех, по одной поповой воле, торопясь закрыть гроб, как закрывают неудобный рот. А потом земля её не приняла, и я открыла чужие глаза на чьём-то столе. Не милость. Не чудо. Отсрочка. Кто-то очень не хотел, чтобы этот долг ушёл в землю вместе с ней, и переписал его на меня, не спросив, как переписывают неоплаченный счёт на наследника. Вот он, мой второй шанс. Не подарок. Чужая недоимка с процентами.
— За что её убили? — спросила я вслух, сама не заметив, что сказала «убили», а не «она умерла». Кот поднял голову. Михаил молчал, и по лицу его я видела, что он думал об этом раньше меня и думал то же.
А книга меж тем потребовала плату вперёд — за то, что я её открыла. Внизу страницы, под старой записью, проступали, наливаясь тем же тёмно-рыжим, новые знаки: медленно, по одному, складываясь в строку, которой минуту назад не было. «Кто держит — назовись». Тепло в ладонях налилось до жара, до того предела, за которым станет больно. Я поняла — не разумом, разум опять барахтался позади, — что от меня хотят имени. Настоящего. Того единственного, которым держат договор. И весь короткий чужой век, что меня звали Велиславой, вся эта неделя в гробу и из гроба встала во мне поперёк горла.
— Нет, — сказала я книге, и собственный голос показался мне твёрже, чем за обе мои жизни. — Велислава умерла. Её отпели, я сама видела полынь под её головой. Я не она и не буду ею — ни для попа, ни для воеводы, ни для тебя. — Жар в ладонях не отступал, знаки ждали. И тогда я назвала им то единственное, чего у меня не отняли ни смерть, ни чужой саван, ни это немыслимое тело. — Меня зовут Настасья, — сказала я. — Запиши как есть. Настасья.
Строка дрогнула. Тёмно-рыжее на странице медленно, неохотно перетекло, перестроилось — и легло новым именем, моим, в самом низу договора, под Велиславиным: не вместо него, а следом, как ложится подпись наследника под рукой того, кто оставил долг. Жар в ладонях разом схлынул, обернувшись ровным, почти ласковым теплом. Кот вздохнул совершенно по-человечески и снова свернулся клубком — будто только этого и ждал и всё это время проверял, хватит ли у меня духу назваться своим именем там, где так удобно было спрятаться за чужим.
— Настасья, — повторил за мной Михаил, тихо, пробуя незнакомое слово на чужой губе. Он не понял — да и не мог. Но он не сказал «ты бредишь» и не сказал «ты Велислава». Он просто запомнил. И от того, как бережно он повторил имя, которого в этом мире не носил никто, у меня — сорокавосьмилетней, дважды прожившей, ничему уже вроде не верящей — предательски защипало в чужих глазах.
Я закрыла книгу. Где-то за гребнем ещё бродили огни и искали пустую избу; к утру они вернутся в село и расскажут попу, что ведьма ушла, — а значит, искать станут шире и злее. У меня снова, как всегда, было слишком много чужих свод на плечах — и впервые за две жизни я не собиралась ни сбрасывать их, ни молча держать до самой смерти. Я разложила всё перед собой так, как раскладывала инструмент перед операцией: по порядку, от срочного к главному. Пережить эту ночь и эту толпу — раз. Понять, что за долг мне переписали и как закрыть его, не уплатив собой, — два. И узнать, кто и за что свёл Велиславу в могилу так торопливо, — три, потому что её смерть и мой второй шанс, я это уже видела, сшиты одной чёрной нитью, и распускать их придётся вместе.
Стол был накрыт. Пациент — моя собственная судьба. Врач, как ни крути, имелся в наличии только один.
— Рассказывай всё, что знаешь, — сказала я Михаилу и сама протянула ему руку — раскрытой ладонью вверх, как тянут руку тому, кого зовут с собой, а не отсылают прочь. — С самого начала.
Прежняя я отняла бы руку. Настасья — протянула.
Часть вторая. Долг
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
