Ольга Махтей Беседка для Парижа

Глава 1. Белый снег, зеленый металл

Росарио, Аргентина, 25 июня 1978 года

Этот звук не родился здесь, в провинциальном Росарио. Он накатился с юга, из столицы, из далёкого Буэнос-Айреса, преодолев триста километров по раскалённым телефонным проводам, чтобы в одно мгновение взорваться в миллионах глоток. На стадионе «Монументаль» итальянский судья Серджио Гонелла наконец поднёс свисток к губам, и всё было кончено. Сто двадцать минут сражения, когда сердце целой страны останавливалось, умирало и запускалось вновь, остались позади. Это был не просто футбол — это была битва насмерть с «Заводным апельсином», со сборной Голландии, которая казалась непобедимой.

Но Марио Кемпес, длинноволосый Матадор, протаранивший оранжевую оборону, и Даниэль Бертони, нанёсший последний удар, сотворили невозможное.

Три — один.

Кубок оставался дома. Впервые в истории. Аргентина стала чемпионом мира.

— AR-GEN-TI-NA! — этот крик вырвался из груди нации и пронёсся над всей страной.

Тот зимний вечер в Росарио был особенно холодным. С реки Параны полз густой, липкий туман, знаменитая росаринская влажность — la humedad, — которая пробирает до костей злее любого мороза. Она кусала за уши, проникала под шерстяные пальто, заставляла окна «потеть» изнутри. В любой другой вечер нормальный человек сидел бы дома, прижавшись к печке и грея руки о калабас с горячим мате.

Но сегодня холод отменили. Его просто не существовало.

Двери домов распахивались одна за другой, выпуская наружу свет, тепло и людей. На улицы выплескивалась толпа — единый, многоголовый организм, обезумевший от счастья.

И тогда над городом пошёл снег — Papelitos. Это было их маленькое рукотворное чудо. Миллиарды обрывков бумаги полетели с кованых балконов и плоских крыш: разорванные в клочья телефонные справочники, вчерашние газеты «La Capital», школьные тетради и неоплаченные счета. Бумажные хлопья медленно кружились в ореолах дрожащих жёлтых фонарей, оседая на плечи прохожих, на капоты стареньких «Фиатов», на влажную брусчатку, укрывая нищету, страх и грязные лужи чистым белым саваном.

На углу улицы Кордоба, под мигающей неоновой вывеской Farmacia, люди обнимались так, словно пережили конец света. Какой-то старик в потёртом, висящем мешком пальто рыдал навзрыд, уткнувшись в плечо незнакомому пареньку — совсем pibe, лет восемнадцати.

— Кемпес! Ты видел, что сделал Матадор?! — кричал старик, размазывая слёзы по щетине. — Как он прошёл! Как он их сделал! Che, спасибо Господу, что я дожил!

Паренёк смеялся, запрокинув голову к чёрному небу, и ловил ртом бумажные снежинки. У него на шее вместо шарфа был повязан бело-голубой флаг. Ему было плевать, что инфляция сжирает зарплату отца ещё до обеда, а в университете полно стукачей. Сегодня он был гражданином великой страны. Campeones del mundo. Хозяева мира.

В городе стояла пороховая гарь от дешёвых петард, смешанная с потом и дымом уличных грилей — parrillas. Чорипаны — жирные, сочные колбаски в булке — шкворчали на решётках прямо на тротуарах. Горячий жир капал на угли, смешиваясь с острым запахом чесночного чимичурри, и этот аромат казался ладаном в храме новой религии.

Никто не смотрел в тёмный переулок Сан-Луис.

Там, в глубокой тени разросшихся платанов, куда не добивал свет уличного праздника, двигалась совсем другая сила.

Сквозь туман бесшумно скользил автомобиль.

Это был «Ford Falcon». Но не тот семейный седан, на котором отцы возят детей в школу. Этот был выкрашен в тусклый, мёртвый тёмно-зелёный цвет. Цвет стоячей воды. Цвет военной формы. У него не было номеров.

В городе все знали, что это значит, но боялись произнести вслух даже на кухне. La patota. Группа захвата. Призраки режима.

Шины мягко шуршали по мокрой брусчатке, давили белые бумажные хлопья. Машина двигалась медленно, хищно высматривая добычу.

Донья Марта, возвращавшаяся от сестры, первой заметила этот силуэт. Ее радостная улыбка — она только что обсуждала с соседкой, какой golazo забил Бертони на последних минутах — сползла с лица. Ледяной узел мгновенно скрутил желудок.

«Не смотри, дурочка, — приказала она себе, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. — Ради Девы Марии, Марта, не смотри».

Она ссутулилась, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, исчезнуть, слиться с кирпичной стеной. Она резко отвернулась к витрине закрытого магазина тканей, делая вид, что разглядывает цены на ситец в полумраке.

Зелёный «Сокол» проплыл мимо неё. Из салона не доносилось ни звука — ни музыки, ни радостных комментариев радиоведущего Хосе Марии Муньоса. Только низкое, угрожающее урчание мотора на холостых оборотах.

Машина резко затормозила у подъезда дома номер 280.

Из темноты подъезда вышел молодой парень. Он был в домашнем растянутом свитере и домашних тапках на босу ногу — видимо, выскочил на секунду купить сигарет в киоске или просто глотнуть этого воздуха победы. Он ещё улыбался, эхо всеобщего ликования всё ещё играло на его губах, когда двери «Форда» распахнулись. Двое мужчин в кожаных куртках синхронно выскочили из машины. Они не произнесли ни слова. Удар под дых согнул парня пополам, мешок накрыл голову, заглушая хрип. Всё заняло три секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать вдох.

Тело втолкнули на заднее сиденье, как куль с картошкой. Дверь захлопнулась с сухим, металлическим щелчком — клац. В узком пространстве между домами этот звук заставил донью Марту зажмуриться. В отражении витрины она видела, как зелёный автомобиль сорвался с места, не включая фар, и растворился в тумане, увозя человека в никуда. В chupadero — подпольный центр содержания под стражей — место, откуда не возвращаются.

На тротуаре остался лежать только одинокий клетчатый тапок.

А потом город снова вдохнул.

— VAMOS ARGENTINA! — взревела толпа на соседней улице, не зная, что одного из голосов в этом хоре больше нет.

Ветер с реки подхватил горсть бумажных конфетти и швырнул их на мокрый асфальт, погребая тапок под слоем белой рваной бумаги.

Пошёл снег. Аргентина праздновала. Аргентина умирала.

Глава 2. Аквариум

Росарио, январь 2025 года

В летнюю жару небо над Росарио выцветает, становясь белесым, низким и тяжелым. Воздух в такие дни пропитывается запахом гниющего речного ила с Параны и раскаленным, плавящимся асфальтом. Это не просто высокая температура, это la humedad — влажность, от которой одежда мгновенно прилипает к телу, волосы начинают виться, а мысли становятся тягучими и неповоротливыми.

К шести вечера воздух в ресторане «Гильермо» загустел настолько, что, казалось, его можно резать ножом. Сквозь витринное окно мир выглядел искаженным, дрожащим в тепловом мареве и бесконечно далеким от реальности. Лукас стоял за барной стойкой и механически протирал бокал — в сотый, наверное, раз за этот бесконечный час. Хлопковое полотенце тихо, монотонно скрипело о стекло. Он наблюдал, как в косых лучах солнца танцуют пылинки — вечные обитатели этого места, единственные существа, совершенно равнодушные к жаре и духоте.

Ему было двадцать шесть, и он ненавидел это время суток. «Час мертвой собаки», как называли его местные. Обеденный quilombo — суета и гвалт — уже схлынул, оставив после себя густой запах жареного чеснока, пролитого мальбека и пятна сальсы на скатертях. Это был странный, неопределенный час — время ужина еще не наступило, а время обеда давно прошло. Город уже начал просыпаться после сиесты, но ресторан все еще был пуст. Лишь за дальним столиком сидела одинокая пожилая пара, молча допивая остывший чай.

В зале царила тишина, нарушаемая лишь мерным, убаюкивающим гудением потолочного вентилятора. Его лопасти лениво месили теплый воздух, не принося прохлады, а лишь гоняя по кругу запахи старого, рассохшегося дерева и кофейной гущи.

Внезапно дверь ресторана распахнулась, с шумом впуская внутрь волну раскаленного уличного пекла и Габо.

— Che, Лукас! Ты еще жив в этом склепе? Или уже стал частью мебели?

Габриэль, его бывший однокурсник, ворвался в сонное царство «Гильермо», как порыв ветра. Он принес с собой аромат дорогого парфюма, цитрусов и легких денег, которые в Аргентине водятся только у тех, кто умеет вертеться.

Его льняная рубашка, небрежно расстегнутая на две пуговицы, стоила больше, чем Лукас зарабатывал за месяц. Солнечные очки «Ray-Ban» сдвинуты на лоб, в зубах — зубочистка, а на лице играла та наглая, сияющая улыбка человека, у которого все схвачено.

Габо плюхнулся на высокий стул у стойки, закинув ногу на ногу, и постучал ладонью по дереву.

— Эспрессо со льдом, брат. И плесни туда жизни, а то я плавлюсь, как мороженое на асфальте.

Он барабанил пальцами по стойке, выбивая ритм какой-то кумбии, пока Лукас возился с кофемашиной.

— Слушай, в пятницу у меня на террасе asado. Будет мясо — я взял отличные mollejas у того мясника на Пеллегрини, — вино рекой, нормальные люди. Девчонки с журфака. Приходи. Хватит киснуть, приятель. Ты скоро мхом покроешься здесь.

Лукас молча запустил кофемашину. Пар с шипением вырвался наружу, окутав руки белым облаком. Он смотрел на друга с завистью, смешанной с глухим раздражением. Габо писал статьи про урбанистику и новые стартапы, получал гонорары в долларах и жил в «нормальном» мире, где будущее не казалось тупиком. Лукас же чувствовал себя насекомым, застрявшим в смоле.

— Я не могу, — Лукас поставил перед другом запотевший стакан. — Я работаю. И коплю на Мадрид.

— Копишь? — Габо поперхнулся смешком, чуть не расплескав свой эспрессо. — Брось, Лукас. Ты же Кастильо. Твой старик может купить тебе этот Мадрид вместе с аэропортом. Зачем ты ломаешь комедию с подносами?

— Если он платит — он решает, — с раздражением буркнул Лукас, протирая и без того сухую поверхность стойки. — Я это уже проходил.

— Опять ты за своё, — Габо закатил глаза и картинно вздохнул. — Ты бросил юрфак за год до диплома, устроил скандал, теперь работаешь официантом. Это просто поза, Лукас. Ты ведешь себя, как подросток — назло отцу.

— Это не поза. На юрфаке я был просто «сыном Рикардо». Будущим партнером фирмы, хочу я того или нет. Меня там даже по имени не называли, только по фамилии. — Лукас с громким стуком выбил кофейную гущу в мусорный бак. — Я ушел в журналистику, чтобы делать что-то своё. И в Мадрид я поеду на свои. Чтобы не пришлось потом слушать, как много он в меня вложил.

— Ты сбегаешь, Лукас, — Габо покачал головой. — Просто сбегаешь. Думаешь, в Европе воздух другой? Там тоже надо пахать. Только там ты будешь никем, а здесь ты... ну, ты Кастильо.

— Вот именно, — процедил Лукас сквозь зубы. — Здесь я только Кастильо.

В такую жару сиеста в Росарио не заканчивается по часам, она тянется до самых сумерек, но ровно в шесть, нарушая этот покой, звякнул колокольчик — робко, тихо, словно извиняясь за беспокойство.

Лукас напрягся всем телом, чувствуя, как внутри сжимается пружина. Он знал этот звук. Он знал, кто это.

— Опять он, — прошипел Лукас себе под нос. — La puta madre, только не сегодня.

В ресторан вошел старик.

Для «Гильермо» в этом не было ничего необычного. Это место давно стало своеобразным заповедником стариков. По утрам здесь, как черепахи на солнце, дремали доньи с перманентной укладкой, обсуждая невесток и цены на лекарства. Вечерами мужчины, похожие на высушенных кузнечиков, хрипло спорили о футболе, вспоминая матчи полувековой давности так ярко, будто свисток судьи прозвучал вчера.

Но этот старик, Матео, был другим.

Он вошел, тяжело опираясь на палку с потертой рукоятью. На нем было плотное шерстяное пальто песочного цвета — добротное, но безнадежно устаревшее, из тех времен, когда одежду шили на века. И, главное, оно было совершенно неуместным, безумным в эту тридцатиградусную влажную жару. Любой другой уже упал бы от теплового удара. Но Матео, казалось, не чувствовал температуры. Или же тот холод, который заставлял его кутаться в шерсть, шел у него изнутри, из самой души, которую не могло согреть аргентинское солнце.

В зале повисла тяжелая, неуютная тишина. Завсегдатаи знали ритуал. Донья Сесилия у окна перестала помешивать ложечкой остывший чай и нервно поправила шаль. Сеньор Гонсало, застывший с газетой, опустил глаза. Они не смотрели на него прямо — отводили взгляды, прятали глаза в чашках, делая вид, что заняты едой.

Лукас видел это: смесь жалости, брезгливости и суеверного страха. Никто не хочет смотреть на чужое безумие слишком долго, боясь, что оно заразно.

— Это жутко, — прошептал Лукас, не в силах оторвать взгляд от шаркающей фигуры. — Это просто ненормально. Он ходячий мертвец, Габо. Он пахнет нафталином и смертью.

— Будь вежлив, Лукас. Сегодня воскресенье.

Голос прозвучал низко и веско. Сеньор Альварес, владелец «Гильермо», оторвался от гроссбуха. Он сидел в своем углу, похожий на старого, мудрого моржа, повидавшего много штормов. Он поправил очки и строго посмотрел на Лукаса поверх стекол.

— Я всегда вежлив, — огрызнулся парень, с раздражением затягивая узел фартука. — Просто это… жутко. Это ненормально, сеньор.

Он схватил блокнот и вышел из-за стойки, чувствуя спиной насмешливый и одновременно испуганный взгляд Габо.

Матео уже добрался до своего места. Столик номер четыре. Единственный у окна, откуда открывался вид на улицу и кусок бледного неба.

— Добрый вечер, сеньор, — Лукас подошел к столику, доставая блокнот, хотя в этом не было никакой нужды — сценарий этой пьесы был написан задолго до его рождения, и реплики не менялись десятилетиями.

Старик медленно поднял глаза. Они были выцветшими, водянистыми, цвета застиранной джинсовой ткани. В них не было того безумия, которого Лукас подспудно ожидал и боялся. В них была странная, пугающая ясность.

— Сегодня воскресенье… — тихо произнес Матео, голос у него был сухой и ломкий.

— Да, сеньор. Воскресенье.

— Она любит игристое, Espumante. И шоколад. Тот, с орехами.

Лукас кивнул, стараясь не смотреть на пустой стул напротив старика, на идеально накрахмаленную салфетку, которую никто не испачкает, на приборы, которые останутся чистыми.

— Сию минуту, синьор.

Отойдя к бару, Лукас почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, пробежал холодок, несмотря на липкую духоту.

— Loco, — прошептал Габо, когда Лукас вернулся к стойке. В его голосе исчезла бравада. — Полный псих. Он заказывает для невидимки?

— Он говорит о ней так, будто она сейчас выйдет из туалета, поправляя прическу, — бросил Лукас, с остервенением дергая дверцу холодильника.

— Не твое дело, мальчик.

Сеньор Альварес возник рядом неслышно, как большая тень. Он положил тяжелую руку на плечо Лукаса, прерывая поток жалоб.

— Просто налей. И положи лучшие конфеты. Я вычту из его счета как «скидку постоянного клиента».

— Почему вы с ним возитесь? — Лукас с хлопком открыл бутылку дешевого игристого, и легкий дымок вырвался из горлышка. — У него денег кот наплакал, пальто изъедено молью. Какой с него прок?

Альварес посмотрел на старика долгим взглядом, в котором сквозила печаль.

— Потому что он платит валютой, которой у тебя нет, Лукас. Верностью. Неси.

Лукас фыркнул, но спорить не стал, просто вернулся к столику.

И тут началось представление.

Старик, кряхтя, поднялся. Вдруг, словно сбросив лет двадцать, он выпрямил спину. Движения стали плавными, грациозными. Он обошел стол и галантно отодвинул пустой стул, склонив голову в почтительном поклоне.

— Прошу тебя, любимая, — прошептал он.

Лукас застыл с подносом. Габо за стойкой перестал пить кофе и открыл рот, забыв закрыть его. Даже его броня цинизма дала трещину перед лицом этой абсолютной, невозможной веры.

Матео улыбался пустому стулу. Улыбался пустоте так нежно, так интимно, как Лукас никогда не улыбался ни одной из своих многочисленных подружек. В этой улыбке была тайна, доступная только двоим.

Матео вернулся на свое место. Он начал говорить. Он жестикулировал, его узловатые руки порхали над скатертью, он смеялся беззвучным смехом, кивая невидимой собеседнице.

— Ваш заказ, — голос Лукаса прозвучал слишком громко, грубо разрывая эту хрупкую паутину.

Он разлил Espumante. Два бокала. Золотистые пузырьки устремились вверх, к поверхности, чтобы там лопнуть и исчезнуть.

— Спасибо, сынок, — Матео даже не взглянул на него. Его взгляд был намертво прикован к пустому месту напротив. — Элена говорит, у тебя грустные глаза. Тебе стоит влюбиться.

Лукас вздрогнул, словно получил пощечину. Он хотел огрызнуться, крикнуть, что никакой Элены здесь нет, что это шизофрения, что старику место в лечебнице, а не в ресторане, но слова застряли в горле колючим комом. Он поставил вазочку с конфетами и быстро вернулся за стойку, в свое безопасное убежище, к Габо, к кофемашине, к реальности.

Старик поднял бокал, чокнулся с воздухом и пригубил вино.

Второй бокал стоял нетронутым, играя бликами солнца.

Лукас достал телефон. Экран вспыхнул холодным голубым светом, слишком ярким в этом янтарном полумраке. Приложение с авиабилетами. «Мадрид. В один конец». Ему нужно было убраться из этой страны, из этого города, где люди живут прошлым, где призраки сидят за столами и пьют вино, а живые обслуживают мертвых.

Солнце уже коснулось крыш, заливая ресторан багряным светом, в котором пыль казалась золотой пыльцой, а лица посетителей — масками.

Матео за столиком номер четыре вдруг сгорбился. Спектакль окончился. Солнце садилось, и магия развеялась. Он снова стал просто стариком в нелепом пальто. Он сделал движение рукой, будто поправляя шаль на чьих-то плечах — бережно, невесомо, — и тяжело поднялся. Оставив на столе несколько смятых купюр, он надел шляпу и побрел к выходу. Дверной колокольчик звякнул, выпуская его в душные сумерки улицы.

— До следующего воскресенья, — прошептал сеньор Альварес, протирая очки краем фартука.

Лукас посмотрел на стол. В бокале напротив пустого стула умирали последние пузырьки игристого.

Его вдруг накрыло глухое, липкое раздражение. Не на старика — на самого себя. Почему эта дурацкая фраза про «грустные глаза» так его задела? Какое право имеет этот выживший из ума старик лезть к нему в душу со своими фантазиями? Лукас снова разблокировал телефон. Мадрид. Билет в один конец. Новая жизнь, где нет ни пыльного Росарио, ни сумасшедших стариков, ни памяти.

Он занес палец над кнопкой «Бронировать», но почему-то заколебался. В тишине ресторана ему почудилось, что кто-то смотрит ему в спину. Он резко обернулся — никого. Только пустой стул у окна.

— Che, брат… это уже перебор, — приглушенно, без привычной бравады прозвучал голос Габо.

Он крутил в руках пустую чашку из-под эспрессо, косясь на спину старика за окном. Габриэль, который еще пять минут назад был королем жизни, теперь выглядел растерянным.

— Я, пожалуй, пойду. Здесь становится душно.

Он полез в карман льняных брюк, достал купюру и бросил её на стойку.

— Не забудь про пятницу, Лукас. Мясо, вино, девчонки с журфака. Тебе нужно проветрить голову, серьезно. Если будешь сидеть здесь и смотреть на этих призраков, ты закончишь как он.

Габо хлопнул Лукаса по плечу и быстро направился к выходу.

Лукас подошел к столику, рывком схватил поднос и поспешил к мойке. Он выплеснул вино в раковину, стараясь побыстрее смыть следы чужого безумия. Вода унесла вино, но неприятное чувство тревоги осталось. Казалось, старик забыл за столиком что-то тяжелое, настоящее, от чего так просто не отмахнуться.

Глава 3. Наследие

Росарио, январь 2025 года

Родительский дом в районе Фишертон встретил его тишиной. Это была не сонная тишина библиотеки, а плотная, герметичная тишина дорогого отеля, где звуки гасят толстые ковры и массивные двери. Здесь, за высокой кирпичной оградой и живой изгородью из лавра, Росарио переставал быть собой: исчезала липкая речная жара, стихал треск мопедов. Внутри к прохладе кондиционера добавлялись запахи полироли для красного дерева и запечённого мяса.

Воскресный обед был ритуалом, который запрещалось пропускать.

Клаудия, мать Лукаса, сидела с прямой спиной. Тёмные волосы собраны в низкий узел, платье цвета морской волны, легкий макияж. Напротив неё расположился Хавьер. В свои тридцать два старший брат был улучшенной, современной версией отца: поло от «Ralph Lauren», ключи от новой «Audi» на комоде, уверенные движения рук. Он резал стейк аккуратно, без лишних усилий, и поглядывал на брата с лёгкой, ленивой усмешкой.

— Слышал, у вас в «Гильермо» опять проблемы с вывеской? — спросил Хавьер, не поднимая глаз от тарелки. — Я проезжал мимо. Краска облезла так, что букв не разобрать. Как ты там работаешь, Лукас? Это же не ресторан, а склеп.

— Мне нравится, — ответил Лукас, гоняя по тарелке помидор черри. — Там… спокойно.

— Спокойно? — Хавьер хмыкнул, отправляя в рот кусок мяса. — Там пахнет неудачниками и дешевым вином, брат. Тебе двадцать шесть. Я в твоём возрасте уже закрыл свое первое дело в арбитраже. А ты носишь кофе старикам, которые забывают оставить чаевые.

Рикардо Кастильо, сидевший во главе стола, отложил приборы.

— Достаточно, Хавьер, — сказал он ровным голосом. Это было не заступничество, а просто управление беседой, как на рабочем совещании. — Лукас ищет свой путь. Правда, поиски затянулись.

Отец посмотрел на младшего сына. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, словно он проверял отчёт, в котором не сходится баланс.

— Я говорил на днях с сеньором Мартинесом из «La Capital». У них освободилось место в отделе городской хроники. Это не передовицы, конечно, но для начала достойно. Я позвоню ему завтра.

— Не надо звонить Мартинесу, — Лукас сжал вилку. — Я не хочу работать по звонку. Я хочу сам.

— «Сам», — эхом повторил Хавьер и коротко рассмеялся. — Ты уже пробовал «сам», Лукас. И где ты? За барной стойкой вытираешь пятна. Прими помощь, не будь идиотом. Фамилия Кастильо — это ключ. Зачем ломиться в открытую дверь?

— Хавьер, пожалуйста, — тихо произнесла Клаудия. — Мальчик имеет право на выбор. У него хороший слог, я читала его эссе. В нём есть… чувствительность.

Рикардо медленно повернул голову к жене.

— Чувствительность хороша для поэтов, Клаудия. А в жизни нужна твёрдость. Твой «чувствительный» сын скоро забудет, как держать ручку, таская ящики с вином. Посмотри на Хавьера. Он понимает, как устроен мир.

Хавьер самодовольно улыбнулся и подмигнул матери.

Лукас положил приборы. Аппетит пропал, хотя стейк был приготовлен идеально — Мария, их домработница, готовила лучше любого дорогого ресторана. Лукас любил этот дом. Он любил запах старого дерева, любил солнечные пятна на паркете, где играл в детстве. Но сейчас эта столовая давила на него.

Терпеть очередную лекцию о «правильном пути» сил не было.

— Спасибо, было очень вкусно, — Лукас отодвинул стул, ножки глухо проскрежетала по паркету. — Но мне пора.

Он встал, оправил рубашку. Ему не хотелось уходить из прохлады в пекло улицы, но сидеть здесь было невыносимо.

— Пора? — Рикардо даже не повернул головы, продолжая аккуратно отрезать кусочек мяса. — Мы ещё не закончили обед, Лукас. Десерт не подавали.

— Я не хочу десерт, папа. И я не хочу снова слушать сравнения с Хавьером, — Лукас старался говорить спокойно, но голос всё же дрогнул. — У меня смена через час. Сеньор Альварес просил помочь с инвентаризацией.

— Инвентаризация, — фыркнул Хавьер, лениво покачивая бокал с вином. — Слышал, папа? Наш мальчик теперь считает бутылки дешёвого виски. Очень ответственная миссия. Нельзя заставлять бутылки ждать.

— Хавьер, — предостерегающе произнесла Клаудия.

Лукас сжал кулаки. Ему хотелось ответить, хотелось защитить свой выбор, но он знал: это бесполезно. В этом доме аргументы имели вес только если они были подкреплены банковским счетом.

— Всем спасибо. Я пойду.

Он сделал шаг к двери.

— Сядь.

Голос отца прозвучал негромко, но так властно, что Лукас замер. Это был тон, которым Рикардо Кастильо отдавал распоряжения в фирме. Тон, не допускающий возражений.

— Папа, я правда опаздываю…

— Сядь, я сказал.

Рикардо вытер губы салфеткой, бросил её на стол и повернулся к сыну.

— Твой Альварес подождет пять минут. Ты приходишь в этот дом, ешь мою еду, пользуешься комфортом, но не можешь уделить мне десять минут времени? Ты ведёшь себя не как мужчина, а как ребёнок, убегающий от разговора.

Лукас застыл. Он ненавидел, когда отец был прав. Он действительно сбегал.