Ольга Даньюб Пенсия авансом

Как только Аглая увидела Тамару, то сразу перешла в наступление:

— Ты хоть понимаешь, что из-за твоих выходок я могу проиграть? Это не твои корешки показывать, мои цветы всегда самые лучшие! — голос начал повышаться. — Ты и думать-то можешь только о себе, эгоистка!

В этот момент терпение Тамары Федоровны лопнуло.

— Я — эгоистка? Я? У меня хотя бы родственники есть, а не собачонки! Я для Ирины все делаю, Машка чуть ли не в сливках купается, детей вырастила замечательных, — начала наседать Тамара. — А ты только и можешь, что о своих цветах думать, тьфу на тебя! — и, плюнув на тротуар, она начала уходить, утаскивая внучку подальше.

— Знаешь, — прозвучал мелодичный голос Ирины, — а она в чем-то права.

— В чем права-то? Не знаешь — не лезь! — повысила голос Тамара Федоровна. — В твоем возрасте я взрослым не зубоскалила, ишь ты! — Но зерно сомнения уже было в мыслях.

Спустя несколько дней цветы у Аглаи начали желтеть и увядать. Зеленые листья поблекли, яркие лепестки цветов поникли, и вся клумба приобрела какой-то тусклый вид. Что к чему, понять она не могла. «И солнечная сторона, — думала, — и вода отстоянная, удобрения проверенные. Что же случилось-то?»

Так и думала бы, пока в один день, устав на прополке под палящим солнцем, не отпила, не побрезговав, воды из бутылки. Если можно ее так назвать, конечно, а не солью с добавлением воды.

В этот момент спокойствию Аглаи Петровны пришел конец, как и растениям соседки. — Помериться ей захотелось. Ну, на тогда, получай! На! На! На! — кричала она, топча и без того бедноватую клумбу, отдавая весь свой гнев. Хоть и любила цветы всем сердцем, но такое стерпеть не могла.

Тамара выбежала на крик и, упав на колени, со слезами посмотрела на свое детище.

— Что же делается, Господи? Зачем ты так со мной? Что я грешного-то сделала в этой жизни? А? — взывала она к небу.

И, собрав последние силы и кое-как встав с колен, поковыляла за дом, еле волоча ноги. Там, с завидным упрямством, не говоря ни слова, она начала выдирать все растения, которые были на клумбе у Аглаи. Лишь изредка вытирала слезы рукавом, оставляя коричневые пятна от земли на своем лице.

На шум выскочила Ирина и с ужасом посмотрела на бабушку.

— Ты в своей битве совсем обезумела, — начала она повышать голос. — Своими действиями ты показала, как низко можешь упасть ради победы. Полюбуйся! Ты же меня учила быть доброй, заботиться о ближних, а сама?! Что нужно сделать, чтобы ты была по-настоящему счастлива? Я не понимаю… Это лето… Ты… Задумайся! — и Ирина ушла домой, прокричав последнее слово на эмоциях.

Неделю спустя в воскресенье, третьего августа, все собрались у своих клумб показывать, что они вырастили, и за путевку побороться.

Тамара к тому времени успокоилась, извинилась перед внучкой за свое поведение и поступки, наказывая, чтобы та никогда не переступала такую же черту, как бабка. Ирина для вида пообижалась час, но когда до нее дошел аромат блинов и свежего варенья с кухни, сразу подобрела и пришла за примирительной едой. Бабушка знала, как баловать внучку.

Когда пришла комиссия, Тамара вышла на улицу вместе с другими жильцами, но дойти смогла только до лавочки со столиком во дворе, откуда смотрела на проходящую процессию в тишине и задумчивости. Когда участники остановились у клумбы Тамары, то оглянулись на нее, бесшумно хихикнули и отправились дальше. Но до этого ей уже не было никакого дела.

Вскоре на соседнюю лавочку села Аглая, раздумывая, как начать беседу. Тамара несколько раз вздохнула, собираясь с мыслями, и заговорила первой:

— Ты прости меня, — сказала она искренне, с грустью в голосе и провела ладонью по ноге, поглаживая. — Я не хотела, чтобы так получилось. Просто, хотела победить. Показать, что я тоже чего-то, да стою. Санаторий мне без надобности, а теперь… Что уж.

— И ты меня… Прости. — Аглая стянула с головы платок и сложила уголок к уголку несколько раз. Было видно, как тяжело давались ей эти слова. — Я тоже виновата перед тобой. Столько слов плохих наговорила. Не заслужила ты этого, Тамара, Бог мне судья. Тогда в июне, когда я первый раз наорала на тебя, оказалось, что это не ты, а Зинка испортила саженцы. Маринад делала да остатки просто с балкона вылила на мою клумбу. Но поздно уже было. Не серчай на меня.

С этими словами Аглая Петровна поднялась, похлопала соседку по плечу и ушла в сторону своего подъезда. Тамара долго сидела, обдумывая, что сейчас произошло, пока не услышала, что Зинаиду поздравляют с первым местом и поездкой в санаторий.

«Да уж», — только и пронеслось у нее в голове.

Громкий крик в ухо вернул Тамару Федоровну в реальность.

— Ау-у-у! Ты что, уснула, что ли? Отмечать цифры-то будешь? — наседала Аглая.

— Да буду, буду! Прицепилась, старая, не оттащишь! Просто вспомнила прошлый год, какой он был, что принес.

— Меня принес в твою несчастную жизнь, что ж еще, — рассмеялась Аглая. — Сама же бегала за мной всю осень и чай звала пить.

— Я? Тебя? Ты что-то перепутала ненароком. Маразм у тебя старческий иль деменция уже, — с улыбкой сказала Тамара.

— Ты что брешешь-то, не наговаривай. Сама такая! — поджав губы больше для театральности, заявила она.

— Нет у нас маразма, нет. — Взгляд снова остановился на оградке за спиной. — Зато дружба есть, — Тамара произнесла это тихо и накрыла сухую руку Аглаи своей. — Взрослая. Крепкая. Полная надежды на будущее. Мы с тобой знаем, что в жизни главное не годы, а запоминающиеся моменты, и за этот год у нас таких было много.

Задумавшись на секунду, она продолжила:

— Знаешь, а ведь мы с тобой как эти подснежники: раскрываемся навстречу солнцу и дарим чудеса окружающим нас людям. Не зря решили посадить их в честь новой дружбы.

— Не зря, — подтвердила Аглая.

И они продолжили играть в свое еженедельное лото.