Ольга Аверина Ключ с правом передачи, или Смертельное наследство

© Ю. Аверина

© О. Аверина

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава 1

Сестры

Фарфоровая кукла зыбкий фантом человека, иллюзия действительности, воплощение красоты, изящества и загадки. Бережно хранимые и передаваемые из поколения в поколение, куклы невольно становятся молчаливыми свидетелями человеческих судеб и надежными хранителями страшных семейных тайн.

Серафиме не было и шести, когда, роясь в мамином сундуке, она извлекла из его недр хрупкую фарфоровую красавицу. Огромные голубые глаза на прелестной розовой мордашке глядели на девочку с благодарностью и восторгом, будто радуясь неожиданному освобождению и внимательно разглядывая новую хозяйку. В золотых кудрях запутались нитки, с плеч свисало потрепанное боа, пышные оборки на нежно-розовом платье местами проела моль, но Серафима не замечала таких мелочей, она смотрела на куклу с немым восторгом и не верила своему счастью. Это была любовь с первого взгляда, любовь, которая со временем переросла в серьезную привязанность и стала главным делом всей ее жизни.

После Лизы, так Симочка назвала свою находку, было множество других фарфоровых красавиц, дорогих, редких и, возможно, более достойных гордости и обожания, однако никто из них так и не смог сравниться с ее первой куклой, куклой, которая положила начало обширной коллекции Серафимы Кондаревой. Именно Лизу она считала своим счастливым талисманом и берегла как зеницу ока. Но тогда, зимой 1941 года, ни о какой коллекции не было и речи. Замирая от счастья и бережно прижимая к груди хрупкую красавицу, девочка в нерешительности застыла возле раскрытого сундука, размышляя, как лучше рассказать матери о своей находке.

– Разве я позволяю тебе рыться в моем сундуке? – В комнату неслышно вошла Елена Павловна. Щеки ее раскраснелись от мороза, голос звучал строго, но глаза под густыми, темными, будто нарисованными кистью художника бровями, смеялись.

От неожиданности Серафима вздрогнула и чуть не выронила из рук свою драгоценную находку.

– Мамочка, ты уже дома? – пролепетала она, – не слышала, как хлопнула дверь. Прости, я просто хотела еще раз полюбоваться на старинные кружева и на бабушкины наряды. Помнишь, – ты сама мне показывала!

– Помню, помню… – Елене с трудом удавалось сохранять строгий тон, до того потешной была испуганная мордашка дочери.

Огромные карие глаза Серафимы, точная копия материнских, отражали одновременно счастье от обладания новой игрушкой, испуг перед рассерженной матерью и страх потерять только что приобретенное чудо.

– Знаю, мамочка, ты не любишь, когда я трогаю твои вещи без спросу… взволнованно бормотала Сима, – но поверь, больше такое не повторится! Никогда в жизни! Она с трудом оторвала от себя куклу и, погладив на прощанье розовую фарфоровую щечку, положила находку обратно в сундук.

– Что, понравилась? – Елена не сводила глаз со старшей дочери, на лице девочки было написано неподдельное горе, но она держалась молодцом и не проронила ни слезинки. «Наша порода, – с гордостью подумала мать, настоящая Кондарева».

– Да как же она может не понравиться! – косясь на лежащую с самого верха куклу, воскликнула Симочка. – Это же настоящее чудо!

– Это игрушка не простая. – Елена неторопливо подошла к сундуку и, взяв фарфоровую красавицу в руки, уселась вместе с ней на диван. Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Она раздвинула золотистые, слегка спутанные кудри, и Симочка увидела на затылке хорошо различимую метку. – Видишь, это клеймо французского мастера ХІХ века Жюля Николаса Стейнера, первого производителя шагающих и говорящих кукол. Эта вещица настоящее произведение искусства, ею играла еще твоя прабабка, а мне она досталась от матери, твоей бабушки Пелагеи. Эта кукла большая редкость и наша семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение по женской линии. Ты как старшая из сестер ее следующая хозяйка, береги ее, доченька, и помни: что бы ни случилось, она должна остаться в нашей семье!

– Мамочка, как здорово! – Симочка вскочила с дивана и захлопала в ладоши. – Значит, скоро я смогу играть этой прекрасной игрушкой!

– Думаю, да, – с улыбкой ответила Елена.

– А когда, мамочка, когда же это случится? – От нетерпения девочка даже запрыгала на месте.

– Когда… – Сдвинув брови и подняв глаза к потолку, Елена сделала вид, что глубоко задумалась: Наверное, когда ты станешь достаточно взрослой, аккуратной, а главное бережливой. Ведь такую красоту очень легко разбить.

– Мамочка, так ведь я очень, очень бережливая, – тут же затараторила Симочка, – и аккуратная, честное слово! Ты спроси у бабушки, она подтвердит! Может, мне уже можно взять Лизу?

– Лизу, – мать удивленно приподняла брови, – ты назвала куклу Лизой?

– Да, – испуганно пробормотала девочка, – но если у нее уже есть другое имя…

– Да нет, ты попала в точку. Ее настоящее имя Элизабет, по крайней мере так утверждает твоя бабушка, а она никогда ничего не забывает и не путает. Ну что ж, Елена задумчиво взглянула на куклу, – раз вы уже познакомились, держи! – И она протянула ошалевшей от счастья дочери фарфоровую красавицу. – Только хорошенько береги ее и никогда не выноси из дома, обещаешь?

– Обещаю! – прошептала Серафима и сдержала данное матери слово.

Старинные часы на стене показывают начало четвертого, но за окном уже спускаются ранние декабрьские сумерки. Верхний свет в комнате погашен, горит только настольная лампа, из примостившегося на подоконнике приемника доносится Первый концерт для фортепиано с оркестром Петра Ильича Чайковского. Сима всегда работает под музыку, она помогает ей сосредоточиться и не дает отвлекаться на посторонние мысли, ведь реставрация старинных кукол дело тонкое, кропотливое и требует полной отдачи. На столе перед ней в идеальном порядке разложены кисти различных размеров, всевозможные ножницы, пилочки, скребки, тюбики с акриловыми красками, пакетики со шпаклевкой и бутылочки с лаком. Разборка куклы уже позади, теперь Серафиме предстоит хорошенько ошкурить все детали и восстановить рельеф.

– Потерпи, моя девочка, – ласково шептала она, ловко орудуя крохотным кусочком наждачной бумаги, совсем скоро ты будешь краше прежнего.

Привычным движением руки Сима сыпанула в стеклянную миску небольшую порцию шпаклевки и, добавив воды, принялась тщательно размешивать.

– А то негоже такой красавице расхаживать с треснутым носом и отломанным мизинцем.

– Сима! – В комнату с недовольным видом заглянула Александра. – Ты что, не слышишь, как надрывается звонок, неужели трудно оторваться и открыть дверь? Серафима в недоумении уставилась на сестру.

– Прости, дружочек, но я действительно не слышала.

– Конечно, ты, как обычно, витаешь в облаках и ничего вокруг не замечаешь, кроме своей работы, – села на излюбленного конька Саша. – А рядом с тобой, между прочим, живые люди, нуждающиеся в общении и элементарном внимании!

– Ну все, иду, иду, не ворчи понапрасну, – Серафима с сожалением вернула кисть на место. Так тщательно сделанная шпаклевка наверняка засохнет, придется разводить другую, а в пакетике осталось совсем чуть-чуть, раза на два, не больше. Нужно попросить Ленечку съездить на строительный рынок, где в одном-единственном павильончике продают пригодную для работы шпаклевку. Вздохнув, она тяжело поднялась из-за стола. В свои семьдесят четыре Серафима держалась молодцом, ее ум был по-прежнему острым, руки ловкими, вот только ноги подводили. Застарелый артроз не давал покоя, и порой Симе по нескольку дней приходилось безвылазно сидеть дома, делая компрессы и примочки.

– Теперь уже не надо, – не унималась Саша, – которой из-за рассеянности сестры пришлось оторваться от важной процедуры: она красила волосы и одновременно накладывала на лицо питательную маску, – конечно, мне же гораздо легче бросить все свои дела и открыть дверь. Подумаешь, сегодня у меня выход в свет, это же сущие пустяки по сравнению с твоими старыми куклами.

Александра была на четыре года младше сестры и, несмотря на свои шестьдесят девять, продолжала считать себя весьма привлекательной дамой бальзаковского возраста. Веселая, общительная, легкая на подъем, Александра Сергеевна Кондарева вела весьма бурную светскую жизнь и всегда с удовольствием посещала все концерты, выставки и лекции, которые ежемесячно устраивали для пенсионеров благотворительные организации.

– Куклы не старые, а старинные, – тихо поправила сестру Сима, – и что именно ты называешь выходом в свет?

– Как что? Сегодня же 15 декабря! Вечером мы идем в театр! Забыла?

– Точно, – Серафима недовольно поморщилась, – совершенно вылетело из головы. Саш, а может, это ошибка или чей-то дурацкий розыгрыш? Ну с какой стати кому-то понадобилось засовывать билеты в наш почтовый ящик?

– Отстань, Сима, вечно ты все усложняешь, а может, это мой тайный поклонник…

В этот момент в дверь снова настойчиво позвонили, и, забыв о споре, обе сестры бросились открывать.

– Теть Саш, теть Сим, я не вовремя? – На пороге растерянно топтался сосед по лестничной клетке Леонид Кашин.

Вид у него был настолько комичный, что хозяйки квартиры не удержались от улыбки. Из одежды на Ленечке были только трикотажные спортивные брюки с сильно оттянутыми коленками и женский цветастый фартук, надетый прямо на голое тело. Жидкие, давно не знавшие рук парикмахера волосы были изрядно всклокочены, будто он только что вскочил с кровати, а глаза за толстыми линзами очков щурились виновато и слегка испуганно. Картину завершал допотопный утюг, который Леонид бережно прижимал к груди.

– Что ты такое говоришь, Ленечка, – с трудом сдерживая смех, заговорила Александра. – Ты всегда вовремя. Проходи скорее, не стой на сквозняке. Может, чайку или ты кушать хочешь? Да поставь ты свой утюг, что ты с ним обнялся?

Леонида Кашина сестры считали почти родственником. Сын соседки по лестничной клетке, он вырос на их глазах, и не нажившие своих собственных детей Серафима и Александра часто баловали мальчика, то покупая ему обновки, то угощая сладостями. Уже в раннем детстве стало понятно, что мать-природа обделила Ленечку Кашина внешними данными. Из смешного мальчишки с забавными толстыми щечками, жидкими пегими волосенками и курносым носом, на котором с раннего детства сидели очки с толстенными линзами, вырос неуклюжий, стесняющийся своей непривлекательной внешности подросток, а потом и робкий, сторонящийся женщин молодой мужчина. В то время, когда его ровесники бегали по дискотекам и ухаживали за девушками, Леонид усердно учился. Надо отдать должное все той же матери-природе, обделив мальчика красотой, она наградила его острым, пытливым умом и почти феноменальной памятью.

– Спасибо, я не голоден, – помотал головой Ленечка, еще крепче прижимая к себе утюг, – у меня к вам дело, чрезвычайно срочное и важное.

– Давай выкладывай свое дело, – улыбнулась Серафима, книжка, что ли, какая срочно понадобилась?

Одна из трех комнат в квартире сестер Кондаревых была полностью отдана под библиотеку. Книги начал собирать еще их дед, купец первой гильдии Павел Петрович Кондарев, потом свой весомый вклад в собрание внес их отец, генерал-лейтенант инженерных войск Сергей Христофорович Левицкий, да и сами сестры были заядлыми библиоманами, поэтому Ленечке не было нужды записываться в районную библиотеку, все необходимые книги всегда были у него под рукой.

– Нет, дело совсем не в книгах, – тяжело вздохнул Кашин, – у меня беда, утюг сломался!

– Признаться честно, – усмехнулась Саша, – я даже не ожидала, что в твоем небогатом хозяйстве имеется это чудо цивилизации. С тех пор как умерла Галочка, я ни разу не видела тебя в отглаженных сорочках.

– Я сам с трудом отыскал его на антресолях, среди моих старых учебников и елочных украшений, – смущенно пробормотал Леня, – включил в розетку, а он не греется! – Да чего ж ему греться-то, судя по дизайну, он ровесник моему дедушке. Его дело – стоять на музейной полке, в зале дореволюционного быта, – Саша скептически покрутила в руках допотопный утюг, – не думаю, что твоя мама гладила белье именно им, уж больно он грязный и ржавый.

– Возможно, – развел руками Леонид, – но больше я ничего не нашел. Так вы меня выручите?

– Конечно, дружочек, тащи, что там тебе надо погладить, – Серафима с сожалением поглядела на Кашина. – С тех пор как три года назад от внезапно разорвавшейся аневризмы умерла их соседка Галочка, этот великовозрастный ребенок остался один-одинешенек, ни друзей, ни родственников, ни любимой девушки. В свои тридцать четыре он был совершенно не приспособлен к быту и, если бы не помощь сердобольных соседок, окончательно пропал бы в одиночестве.

Буквально через пару минут Леня вернулся с ворохом одежды и принялся торопливо раскладывать на гладильной доске брюки, пиджак, белую сорочку, темно-синий с голубыми разводами галстук и даже серые, заштопанные на пальце носки.

– Вот, – смущенно улыбнулся он, – вроде все!

– Ничего себе! – Обе сестры с нескрываемым любопытством уставились на соседа.

– В честь чего это такой парад? – поинтересовалась Сима, беря в руки новый, еще с магазинной биркой, галстук. – Неужели тебя повысили, и ты начнешь ходить на работу, как приличный человек, а не в поношенном свитере и затертых джинсах?

– Что вы, тетя Сима, – замахал руками Леонид, – о каком повышении вы говорите, я ведь молодой специалист, а на руководящие посты назначают проверенных и опытных сотрудников…

– Ну да, – в сердцах проворчала Серафима, – с твоим-то рвением и амбициями ты так и уйдешь на пенсию молодым специалистом…

Еще в школе Леонид Кашин серьезно увлекся историей и, несмотря на настойчивые протесты матери, поступил в совершенно не перспективный для мальчика историко-архивный институт. В то время, когда Галина Петровна мечтала видеть своего талантливого сына знаменитым математиком, физиком или, на худой конец, экономистом, он просиживал ночи напролет в архивах и исторических библиотеках, пытаясь поглубже проникнуть в суть истории России и ее народа. К концу учебы основным объектом его изысканий стал период между Февральской буржуазно-демократической революцией и октябрьским переворотом. Отречение Николая II, передача верховной власти Временному правительству, выборы в Учредительное собрание и установление двоевластия интересовали Леонида куда больше, чем его собственная карьера и перспектива роста в профессии. Преподаватели в один голос твердили, что у мальчика большое будущее и его диплом тянет на кандидатскую, однако, защитившись, непредсказуемый Кашин снова поступил по-своему. К всеобщему удивлению, он наотрез отказался от аспирантуры, а устроился младшим архивистом в Московский центральный исторический архив, где и работает по сегодняшний день.

– Я догадалась! – включая утюг и раскладывая на гладильной доске сорочку, проговорила Саша. – К вам в архив приезжает иностранная делегация, и тебя как одного из самых молодых и талантливых сотрудников прикрепили к ним в качестве гида? Правильно говорю?

– Не, теть Саш, не угадали, – замотал головой Кашин, – редких иностранных гостей наша директриса сопровождает самолично, не доверяя никому эту почетную обязанность. – Тогда в честь чего весь этот парад? – окончательно потеряв терпение, воскликнула Александра. – Уж наверняка не ради женщины!

Леонид смущенно потупился и, ковырнув носком немодного ботинка выскочившую паркетину, чуть слышно пробормотал:

– Именно из-за женщины. У меня сегодня свидание…

– Что?! – Обе сестры замерли в недоумении.

С ранней юности Ленечка Кашин стеснялся женщин и поэтому старался держаться от них подальше. Стоило какой-нибудь девушке обратить внимание на смышленого начитанного паренька, как он тут же становился пунцовым до самых корней волос, мычал что-то нечленораздельное и старался поскорее скрыться из виду. Годы шли, Леонид взрослел, но робость по отношению к слабому полу не проходила, а напротив, становилась более глубокой. И тогда Кашин нашел лазейку. Он решил, что жизнь одиночки – это его собственный выбор, а общение с женщинами – лишь пустая трата времени и сил. Таким, как он, не нужна пара, узы брака будут только мешать ему и отдалять от поставленной цели. Многочисленные попытки Галины Петровны, а позже Александры и Серафимы Кондаревых познакомить Леонида с дочками подруг, соседок и коллег по работе потерпели фиаско. Однажды приняв решение, Ленечка, как обычно, был непреклонен. Он виновато улыбался, слезно просил прощения, но твердо стоял на своем. Наконец окружающие его женщины смирились и перестали постоянно сватать этого горе-жениха. И вот, спустя столько лет, такое неожиданное заявление…

– Надеюсь, ты шутишь? – Саша первая справилась с удивлением и, отставив в сторону горячий утюг, почти вплотную подошла к Леониду.

– Не-е, не шучу, – Кашин смешно затряс толстыми щеками и невольно попятился назад. – Сегодня вечером у меня свидание, ровно в семь…

– И ты говоришь нам об этом вот так, походя, как бы между прочим?! – продолжала наступать на растерянного соседа Александра. – А если бы твой утюг был в рабочем состоянии, то что? Мы бы вообще не узнали о предстоящем событии! Нет, Сим, ты только послушай, что говорит этот неблагодарный мальчишка?

Ища поддержки, она оглянулась на сестру. Однако более рассудительная Серафима заняла Ленину сторону.

– Погоди, Сань, не кипятись. Ленечка наверняка хотел рассказать нам все, но только не сейчас, а уже после свидания. Верно, Лень?

Кашин утвердительно закивал.

– А почему не сейчас? – недоверчиво переспросила Саша. – Почему только после?

– Полагаю, он решил не волновать нас понапрасну. Первое свидание дело тонкое, непредсказуемое, а вдруг девушка не оправдает его надежд… Ведь так, Лень?

Леонид снова послушно кивнул.

– Ну и зря, – буркнула Саша. – Мы и так живем как в болоте, иной раз и поволноваться не грех.

Но объяснение сестры ее вполне удовлетворило. Сменив гнев на милость, Александра отступила от почти вжавшегося в стенку соседа и вернулась к позабытому утюгу.

Кашин облегченно вздохнул и, бросив благодарный взгляд в сторону своей спасительницы, стал потихоньку отползать к входной двери.

– Погоди, Ромео, – почти у порога окликнула его Саша. – Раз мы все равно узнали про свидание, расскажи хоть, кто она и где вы познакомились?

– Она… Она самая замечательная девушка на свете, – по лицу Леонида расплылась глупая улыбка. – И у нее очень красивое и редкое имя… Алиса…

– Алиса? – оторвалась от разглаживания манжет Александра. – Надо же, прямо как у последней русской императрицы.

– Именно, – мечтательно прошептал Кашин, – и она такая же умная, тонкая, образованная и очень, очень красивая…

– Умная и образованная – это бесспорно, на другую ты бы и не взглянул, – слегка озадаченно пробормотала Саша, – но красивая… Хотя, конечно, все это дело вкуса…

– Да нет, теть Саш, она правда очень хороша собой! Честно говоря, даже странно, что такая красавица обратила внимание на меня, смешного, неуклюжего зануду…

– Прекрати, Ленечка, прибедняться, – строго одернула соседа Серафима, – в твоем возрасте пора бы знать, что порядочные женщины ценят в мужчинах не внешность, а ум и широкую душу, а здесь тебе нет равных!

– Спасибо, теть Сим, – смущенно улыбнулся Кашин, – надеюсь, моя Алиса как раз такая.

– Любопытно, где же ты отыскал такую жемчужину? – тщательно отглаживая стрелки на брюках, поинтересовалась Саша. – Ты ж безвылазно сидишь в своем архиве.

– Вот как раз там мы и познакомились. Алиса готовит сюрприз к юбилею бабушки, пытается составить поколенную роспись своего рода, и, на мое счастье, поиски документов привели ее как раз в наш архив.

– Поколенная роспись – это что-то типа генеалогического древа? – с любопытством переспросила Саша.

– Ну да, где-то близко, это документ, в котором отражаются родственные связи по поколениям. Информация, заложенная в росписи, наиболее полная и базируется не только на устной легенде, но и на подлинных документах. Погодите, теть Саш, – неожиданно спохватился Леонид, – а разве лет пять назад я не делал для вас такого документа?

– Нет, миленький, ты что-то путаешь. По крайней мере, я его никогда не видела. Неожиданно сидевшая в сторонке Серафима спохватилась:

– Санечка, ты только посмотри на часы, время-то уже половина шестого. Скоро начало спектакля.

– Точно! Вот заболтались-то! А тут работы еще минут на двадцать, не меньше. Как же быть, Сим?

– Все очень просто, – с готовностью поднялась с кресла Серафима, – ты бежишь собираться в театр, а я спокойно доглажу вещи. Не бросать же Ленечку в трудную минуту. – А как же спектакль? Скажи честно, ты не очень расстроишься?

– Ничего, переживу. Чай, не в последний раз, – пряча улыбку, проговорила старшая сестра. В отличие от Александры она была совершенно равнодушна к театру и перспектива провести тихий вечер наедине со своими любимыми куклами только обрадовала Симу.

В половине седьмого она наконец-то закрыла за нарядной, пахнущей французскими духами Сашей дверь и, тихо напевая себе под нос, снова принялась за так неожиданно прерванную работу.

Глава 2

Смертельная сила искусства

Наследство бывает разное. Кому-то достаются «роллс-ройс» и вилла на Лазурном Берегу, а кому-то неоплаченные долги и парочка беспородных кошек. Мне же Оле Погодиной, от бабушки по материнской линии Веры Николаевны Серегиной досталась богатая коллекция фарфоровых кукол и две ее закадычные подруги Серафима и Александра Кондаревы. Моя бабушка и Серафима дружили с самого детства, они ходили в одну школу, сидели за одной партой и были, что называется, не разлей вода. Именно в доме у Кондаревых маленькая Верочка увидела первую в своей жизни фарфоровую куклу, увидела и мгновенно влюбилась в эту хрупкую красавицу с улыбкой ангела и золотыми, рассыпанными по плечам кудрями. С тех пор она всю жизнь была благодарна Серафиме за то, что та открыла для нее удивительный и таинственный мир фарфоровых кукол. К шестидесяти годам у Веры Николаевны была одна из лучших коллекций в Москве, с которой могла конкурировать разве что коллекция Серафимы Кондаревой. В шестьдесят пять у бабушки, никогда раньше не жалующейся на сердце, случился первый инфаркт. Все обошлось, врачи заверили нас, что восстановление идет нормально и серьезных опасений нет. Но однажды Вера Николаевна позвала меня на серьезный разговор.

– Я должна поговорить с тобой, девочка, – начала она, поудобнее усаживаясь на диване и подкладывая под спину подушку. – Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, не перебивая и не останавливая, договорились?

– Конечно, – все еще не понимая, к чему клонит бабуля, кивнула я.

– Жить мне осталось два-три месяца…

– Ну бабушка!

– Погоди, ты же обещала не перебивать!

Возмущенно фыркнув, я неохотно замолчала.

– Поверь, как многие пожилые люди, я чувствую приближение смерти, – продолжала она, – но сейчас меня беспокоит совсем не это…

– Ожидала услышать что-то подобное! – снова не удержалась я от комментария.

– Тебе никогда не было дела до себя самой! Что же беспокоит мою неравнодушную бабулю на этот раз?

– Судьба Серафимы и мои куклы!

– Ну ты, ба, даешь! – От возмущения я даже вскочила с дивана и начала нервно расхаживать по комнате. – Нашла о чем думать! О фарфоровых безделушках! Да они всех нас переживут. И при чем тут тетя Сима? Поверь, я прекрасно отношусь к твоей лучшей подруге, нежно люблю Серафиму Сергеевну, с ней связано все мое детство, но она-то жива и, надеюсь, здорова! Давай-ка лучше серьезно займемся твоим здоровьем, найдем другого врача, сделаем пару дополнительных обследований, ляжем в клинику, в конце концов! И вот увидишь, все твои черные мысли как рукой снимет! – Закончив свою возмущенную тираду, я снова плюхнулась на диван и уставилась на сидящую с грустной улыбкой бабушку.

– Ты закончила? – тихо спросила она.

– Угу, – кивнула я, уже заранее чувствуя по бабушкиному тону, что ничего из моей затеи не выйдет.

– Тогда послушай, что я скажу тебе. Для меня куклы – не просто фарфоровые безделушки, это моя жизнь, мое прошлое, моя история, если хочешь. Поэтому мне не все равно, в чьи руки попадет с таким трудом и любовью собранная коллекция. Ты приглядись к ним повнимательнее, – Вера Николаевна тяжело поднялась и приоткрыла зеркальную горку, где на полках были расставлены ее самые любимые куклы, это только с первого взгляда кажется, что они неживые, а на самом деле куклы точно так же, как люди, нуждаются в заботе, нежности и ласке. Поэтому я не могу оставить их без присмотра. – Голос бабушки задрожал, но она быстро справилась с нахлынувшими эмоциями. – Ну так как, деточка, готова ли ты взять на себя заботу о моих любимицах?