Олеся Трегубова Татарка

Глава 1

Июль 1939 год. Башкирская АССР. Октябрьский Соцгород, деревня Муллино.

— Муслима, подумай ещё раз...Яратканым* (татарский: любимая моя)...— молодой мужчина говорил почти шёпотом, — Я вижу, тебе сложно так. Мы не можем завести ребенка. Уже год, как ты моя жена, минем хатыным* (моя жена)...

Он не успел договорить, да и понял, что зря сказал последнее. Муслима заплакала и опустилась на стул. Худенькая, как былинка, с длинными черными тугими косами, перевязанными алыми лентами. Она закрывала лицо ладонями, пытаясь не давать волю чувствам. Но слезы предательски лились как из тучи.

— Жаным* (душа моя) — прошептал мужчина. Затем, сделав шаг, опустился на пол рядом с женой. Он обнял её за талию и поцеловал мокрые от слез ладони. Муслима почувствовала, как новая волна слез подкатывает к горлу. Уже не в силах сдерживаться, она зарыдала в голос.

С противоположной стороны маленькой комнатёнки заколыхалась плотная ткань, закрывающая проход в общую комнату.

— Ну что там у вас происходит?! Чего не поделили опять? — раздался хриплый голос старика. Он несмело отодвинул занавеску и вошёл в комнату, — Минша, почему ты так нежничаешь с ней? Ты мужчина! Как сказал, так и будет, без разговоров!

— Эти!* (Отец!) — хотел выкрикнуть Минша, но привыкший шептать голос или волнение перед отцом не дали произнести слова громко.

Муслима зажмурившись, сжала руку мужа, пытаясь перевести его внимание на себя. Она тихо и мягко сказала:

— Минша, не перечь отцу. Он прав.

Потоптавшись на месте, старик пробурчал:

— То-то, — и вышел из комнаты.

Спустя несколько минут, переведя дыхание, Минша сказал:

— Поэтому я и хочу уехать.

Вздохнув, он склонился над женой, погладил её по волосам, слегка привлекая к себе, поцеловал мягко в лоб, — ложись спать, жаным* (душа моя).

— Хорошо, а ты куда?

— Я пойду на улицу.

Выйдя во двор, Минша увидел отца, закрывающего курятник на ночь.

— Ну чего ты стоишь там, иди помоги мне! — позвал отец.

Минша молча подошёл и стал загонять непослушных птиц в хлев. Они недовольно кудахтали, упирались и смотрели такими глупыми глазами на Миншу, как будто впервые его видят, что он расхохотался.

Отец посмотрел на него хмуро, с любопытством, но поняв причину, тоже рассмеялся.

Управившись, мужчины сели у крыльца. Солнце почти зашло, едва подсвечивая последними лучами багряно-фиолетовое небо. От реки Ик издалека доносились крики птиц, а сверчки и лягушки им поддакивали, создавая единый странный оркестр звуков.

День отдавал дань ночи, прогретый летний воздух медленно сменялся долгожданной вечерней прохладой.

— Улым* (сын мой) — начал было отец, но слова никак не собирались в предложения, видно было, как сложно этому пожилому человеку начать разговор с сыном, — Улым, как бы я не хотел признавать, но твоя жена...— снова замялся отец, — Она, Муслима, права. Зачем вам ехать в такую даль? Не хотите жить со мной, давай построим тебе дом рядом. У нас нашли нефть, говорят, будут вести разработку. Работы много. Попросишься к ним, будешь там трудиться. Научишься.

— Эти* (Отец), я уже был там — Минша махнул рукой и посмотрел угрюмо на закат. — Мне пришло письмо от Закира, он уехал на Дальний Восток пол года назад. Пишет, что доволен, платят хорошо, поселили в общежитие, сказали отработать ещё год, а там своё жильё дадут. Он море видел. Жену свою правда пока тут оставил, у них двое маленьких, но позже, когда жилплощадь получит, заберёт их.

— Ну как же вы поедете? Пол Союза надо проехать...— с тревогой заговорил отец, — Ещё совсем молодые: тебе 23, Муслиме и того всего 20. Погубишь молодую жену.

— Мы поездом отправимся. Тем, кто хочет поехать, помогают добраться. Городок называется Спасск. Там построили цементный завод, а рабочих рук не хватает.

— Ладно, — вздохнул отец, зная, какой его сын упрямый, — Ладно, поговорим ещё, пошли в дом, пора спать.

Войдя в комнату, Минша постоял немного, пока глаза привыкли к полумраку. Он сел на край кровати тихонько, чтоб не разбудить жену.

Лунный свет из окна слегка освещал часть комнаты.

Молодой мужчина любовался своей Муслимой. Перед сном она всегда распускала косы, и черные длинные локоны разливались по подушке нежным шёлком. А её кожа наоборот была очень светла, при лунном свете она будто сияла.

— Муслима, жаным* (душа моя), мин сине яратам* (я тебя люблю) — прошептал Минша. Он осторожно погладил её руку. Лёг рядом.

Засыпая, он услышал отголоски вечерней молитвы отца.

Глава 2

Минша и Муслима с рождения жили в Муллино, поэтому были знакомы с детства.

Оба из простых татарских семей.

Муслиму, по настоянию родителей, должны были отдать замуж за другого. Но свадьбе не суждено было состояться. Минша, не получивший одобрения семьи своей любимой, просто украл её. А спустя пару дней молодые пришли в дом родителей за благословением, и тем ничего больше не оставалось, как признать их союз.

Отпраздновав нехитрое торжество, молодожёны поселились в небольшом доме отца Минши.

Они были счастливы, что наконец-то вместе. Каждые мгновения, касания кожи, эмоции, ощущения пронизывали их тоненькими, невидимыми нитями любви.

Вспыльчивый, упрямый Минша был мягок и спокоен со своей Муслимой. Для него она как весна, как первые цветы...хрупкая, тихая, нежная...

Влюбленные мечтали о большом доме и большой семье, о детях. Но шло время, а долгожданная беременность все никак не наступала. Делить маленький дом с пожилым отцом стало труднее. Муслима все чаще грустила, для её мужа было невыносимо видеть слёзы любимой.

Сентябрь. 1939 год.

— Эни* (мама), здравствуй! — заходя в дом, поздоровалась Муслима.

В просторной кухне проворно кружилась пышная невысокая женщина. Она готовила ужин. На ней было яркое бордовое домашнее платье, темно-зеленый передник и такой же платок на голове.

— Здравствуй, Муслима, заходи скорее, — она обняла и поцеловала дочь в лоб. — Давай, надень фартук, поможешь мне.

Женщину звали Тансылу, она всегда была приветлива и энергична.

— Сейчас придут твои сестры, надо успеть приготовить. — говорила быстро Тансылу, — Там тесто и начинка на кыстыбый, посмотри, вон, за печью! — командовала она. — Да-да, бери, ставь сюда, давай, сделай и отправим запекаться!

Муслима охотно принялась за работу.

— Я пришла кое-что тебе рассказать, — заговорила Муслима, растягивая тесто в лепешку.

— Я уже поняла это, ты такая задумчивая, давай, милая, поделись со мной.

— Мама, мы скоро уезжаем с Миншей в другой город.

Тансылу перестала нарезать овощи и с тревогой посмотрела на дочь.

— Кызым* (доченька), ты помнишь, что я говорила? Ты можешь очень сильно пожалеть, если вы уедете. Я чувствую, что ты вернёшься назад потом, но уже без мужа.

— Да...но он так хочет поехать, постоянно про это говорит, что мы будем счастливы там, думает, что Дальний Восток дарует нам ребенка, — печально улыбнулась Муслима, — Все уже готово, он отправлял запрос туда. Нас ждут. Дадут семейную комнату.

— Хм, ну а что его отец? Что Саях говорит?

— Он ворчит, не хочет его отпускать конечно, но Минша уже всё решил, а если так, то его не переубедить.

Тансылу только вздохнула в ответ. Её собственный муж так же не слушал её наставлений, советов, ругался, что ему лучше знать, он - глава семьи. Вот уже пол года, как он погиб. И только Тансылу знает: послушай он её тогда, остался бы жив. А теперь и судьба её дочери вызывает опасения.

Когда женщины всё приготовили и почти накрыли на стол, в дверях показались сёстры Муслимы. Три девушки, одна за другой, зашли в дом, поздоровались, помогли с посудой и вот уже все расположились за столом. Сёстры были младше Муслимы и похожи на мать, такие же пышнотелые и приветливые.

Женщины давно не собирались вместе, соскучившись, они говорили на перебой, рассказывали истории, но и с грустью вспоминали покойного отца.

Поужинав и вдоволь наговорившись, Муслима собиралась уходить домой.

— Кызым* (доченька), постой, — позвала Тансылу. Подойдя к дочери, она взяла её за руку, — Дорогая моя, возьми это с собой в дорогу. — она вложила в ладонь Муслимы маленький холщовый мешочек.

— Что там, мама?

— Нет-нет, не открывай сейчас! Развернешь в поезде. Это поможет вам доехать без происшествий.

Поцеловав дочь на прощание, мать отерла тыльной стороной ладони выступившие слезы.

— Пойдём, я провожу тебя.

Дойдя до ворот, мать и дочь обнялись, постояли немного молча, и Муслима пошла в дом своего мужа. Тансылу же осталась стоять, она провожала взглядом свою девочку. Мать уже знала, что скоро её дочери предстоит пережить много потрясений.

А она — Тансылу, опять ничего не может с этим поделать...

Глава 3

Октябрь 1939 год.

Три дня назад молодая семейная пара со скромными пожитками села в поезд в Уфе.

Их провожали...

Тансылу, не сдерживая слёз, приглаживала платок на голове дочери, давала наставления ей и Минше. От волнения тут же ругала, ведь по его решению они едут так далеко от родной земли.

Старый Саях хмурился и почти ничего не говорил. Только изредка бурчал что-то себе под нос, переминаясь с ноги на ногу и опираясь на палочку. Но когда раздался голос проводника о посадке, Саях, как молодой, кинулся к сыну, не желая отпускать его. Впервые со смерти матери Минша увидел слезы на глазах отца. В сердце стало так тоскливо, но всё уже решено и отступать нельзя.

Всё время муж и жена ехали почти не разговаривая. Мимо стремительно сменялись населенные пункты, города, деревеньки. Осенняя природа и погода завораживали и одновременно пугали своей неизвестностью вдали от дома.

Пассажирский состав во главе с грозным паровозом увозил их все дальше от привычных мест. Каждый паровозный гудок отзывался серой тоской в сердцах семейной пары. Он ознаменовывал глобальные перемены в их жизнях, а к лучшему ли они, или к худшему, никто из них не знал, поэтому оба молчали, лишь изредка посматривая друг на друга с лёгкой подбадривающей улыбкой.

Поезд остановился на очередной станции. Сколько уже их было, Муслима и считать перестала. Люди засуетились по вагону, все торопились наконец выйти на улицу.

— Поезд будет стоять 35 минут. Проводник сказал, что у вокзала можно купить что-нибудь поесть. — засобирался Минша, — Пойдём со мной, но надень пальто.

Выйдя на перрон, они были удивлены: повсюду лежал снег... свежий, первый... Наверно он выпал только утром.

С крыши небольшого деревянного здания вокзала лихо, как на санках, скатывались подтаявшие комочки снега и тут же шлепались в образовавшиеся внизу лужицы. В этих лужах барахтались упрямые воробьишки, мокрый снег с крыши метко падал им на головы, но они не улетали, а только отряхивались и, нахохлившись, продолжали свои "важные" дела.

Муслима, наблюдая это воробьиное действо, невольно подумала: «Такие же упрямые, как Минша».

— Какой это город? — спросила Муслима, поворачиваясь к мужу.

— Красноярск! — жуя только что купленный пирожок заговорил Минша, затем протянул ещё один жене, — Съешь, это вкусно. Я купил ещё, возьмём с собой в дорогу. — Красноярск — это Сибирь! Тут холоднее, чем у нас, вот и снег уже выпал.

Рассказ Минши прервал проводник, он оповещал людей о скорой отправке, поэтому все заторопились вернуться в вагоны на свои места.Через 15 минут, когда все пассажиры уже были в поезде, паровоз протяжно загудел и начал движение. Тяжело у́хая и стуча металлическими па́рами, он потащил за собой пассажирский состав, оставляя позади станцию Красноярск.

От чего-то стало как будто легче.

То ли, ставшее уже привычным, монотонное покачивание и постукивание поезда, а может первый снег и морозец сибирского города потихоньку делали свое дело.

Сердца молодой пары "отогревались", они вспомнили, что влюблены. И везут они свою любовь через всю страну по железной дороге к побережью Тихого океана.

Главное, что вместе! Главное — навсегда!

Муслима вспомнила о мамином тайном подарке. Тансылу наказывала открыть его в поезде. Поспешно развязав тесёмки холщового мешочка, тонкие пальцы девушки обнаружили внутри что-то небольшое и твердое.

«Камень!» — подумала Муслима.

И догадка оказалась верной. Она достала маленький необработанный агат. Он был сиреневого цвета с молочными переливами и едва различимыми красными прожилками.

Мама верила в магические свойства камней и рассказывала о них. Агат помогает путнику в дороге.

Муслима мысленно поблагодарила мать, прижав к груди её путеводный дар. Она почувствовала, будто тепло родного дома от этого камня разливается по её телу. Стало так спокойно, тихо. Муслима обняла любимого и впервые за все дни поездки уснула крепким, здоровым сном.

Глава 4

По прошествии ещё 6 дней Минша и Муслима сошли с поезда на станции Евгеньевка города Спасска-Дальнего.

За время поездки они познакомились с семейной парой: Тимофеем и Верой; а так же с совсем юной 18-летней Ириной. Новые знакомые тоже ехали в Спасск работать. Общая цель и молодость быстро сдружили путников ещё в поезде.

— Давайте зайдём на вокзал, девчата пойдут в буфет, а мы с тобой разузнаем, как добраться до завода, — предложил Тимофей, обращаясь к Минше.

— Хорошо, но сначала доведём их до самого буфета, — ответил Минша, осматриваясь по сторонам.

Муслима держалась за руку мужа и нервно крутила пуговку на своём пальто, прислушиваясь к разговору мужчин.

Тимофей вопросительно посмотрел на Миншу, перевёл взгляд на растерянную Муслиму:

— Ааа, я никак не привыкну к вашим... — замялся он, подбирая слова, — К вашим... татарским нравам.

Он странно хихикнул, пытаясь замять свою глупую шутку. Но вышло всё как-то бестолково, компания стояла с натянутыми улыбками.

— Я думаю, Минша прав, — нарушила неловкую паузу Вера, — Найдём буфет, а потом идите в справочное окно и всё узнайте. А то мы девочки бываем такими рассеянными, потеряемся ещё. — улыбнулась она, глядя на Муслиму, — Тима, ты просто ничего не понял.

Выяснив план действий, ребята спустились с перрона и по тропинке, друг за другом, пошли к зданию вокзала.

— Э-эй, товарищи! Молодые люди, вы куда это собрались? — прокричал неизвестный мужчина, догоняя компанию, — Погодите-ка!

Ребята обернулись. К ним на встречу быстрым шагом, почти бегом, приближался человек. Невысокий мужчина лет 50-ти был одет в железнодорожный однобортный китель из тёмно-синего сукна. В руках у него был журнал.

Поровнявшись с компанией, мужчина снял фуражку, протёр лоб и заговорил:

— Вы с поезда тут? Почему не отметились? У нас здесь строго, граница почти! — он пытался казаться сердитым, хмурился, но его круглое лицо с ямочками на щеках вызывало обратную реакцию.

Затем мужчина представился работником станции и, раскрыв свой журнальчик, потребовал назваться всем пофамильно. Когда он сверился со своим списком прибывших пассажиров, он скомандовал идти за ним.

Погода для конца октября стояла непривычно тёплая. Небо хмурилось, накрапывал дождь, но снега не было.

Воздух пах странно. Запах не был неприятным, скорее просто какой-то чужой, непонятный.

С начала сильно пахло креозотом, которым пропитаны шпалы. Но по мере отдаления от перрона, обострённое обоняние ловило что-то ещё: мокрая земля, трава, какая-то еда, дым. Всё смешивалось и бесцеремонно вдыхалось путниками.

Муслима поймала себя на мысли, что ей не страшно, не грустно, наоборот: все вокруг привлекало внимание. Хотелось поскорее познакомиться с этим городом.

Мужчина с журнальчиком отвёл компанию новоприбывших в здание вокзала. Он же им и рассказал, отчего такая дотошность с пассажирами и отчётность по документам. Уже третий год собирают и выдворяют со всего Дальнего Востока и Приморья всех китайцев, корейцев, японцев. С 37-ого года по решению Политбюро начались массовые репрессивные операции против некоторых "неблагонадежных" азиатских этнических групп.

— Вот их всех и попёрли кого куда. Вы думаете, почему вас так охотливо зазывают на цемзавод? — ухмыляясь спросил мужчина. — Так эти китайцы там и трудились, а потом, когда их разогнали, работать то некому стало. Вообще-то они неплохие вроде, трудолюбивые. С одним я даже знаком был, правда почти не понимал, что он болтает, говорил по-нашему он плохо, ещё и тараторил быстро, не поспеть. Но потешный такой, глаза добрые. Как его зовут, я так и не понял, Колей его величал, по произношению было похоже, он соглашался.

После своего рассказа мужчина объяснил, как добраться до Цементного завода. Затем показал путникам буфет и ушёл по своим делам.

— Ну вот что, давайте-ка, товарищи, отобедаем поскорее и пойдём устраиваться, — заговорил Тимофей, —А то ведь нам и вещи пока негде оставить. До вечера надо успеть разместиться.

Все были конечно согласны с ним, да и проголодались уже с поезда, поэтому молча и быстро ели.

Через полтора часа компания молодых людей с вещами и сумками на городском автобусе приехала к территории завода. С первых минут производство показало свою активную жизнь. Везде сновали люди в спецодежде, ездили грузовые рабочие машины, бетономешалки. Поодаль возвышались здоровенные дымящие трубы.

Работа кипела!

Муслима и Минша оторвались от основной группы, встретив своего давнего друга и земляка Закира.

— Исенме, дустым!* (Здравствуй, друг мой) — радостно прокричал Закир, подходя ближе, — Я вас уже дня три поджидаю.

— Исенме, Закир!

Мужчины пожали руки и обнялись!

Муслима кротко поздоровалась тоже.

Пообщавшись немного, Закир предложил друзьям отвезти их в отдел кадров.

Там их быстро приняли.

Женщина-кадровик, Клавдия Семёновна, лет 45-ти с высокой причёской хлопотала над их документами. Она задавала поочерёдно вопросы то Минше, то Муслиме.

Придя к выводу, что никакого профобразования они не имеют, женщина вздохнула, поджав губы:

— Ну что ж, молодые люди, так как вы семейная пара, а у нас это приветствуется, мы можем предложить вам один цех. Но без специального образования вам придётся начинать с низов, так сказать: насыпщик цемента, рабочий по очистке пылевых камер, загрузчик шахтных печей, упаковщик. Работа физически сложная, пыльная. И если Вы, Минша Саяхович, справитесь, я уверена. А потом пойдёте через месяц-два учеником, тут же, при производстве, сможете выучиться на рабочего конвейера или транспортёра.

— Что же касается Вашей жены, — Клавдия Семёновна окинула взглядом Муслиму, — Уж не знаю, сумеет ли.

Минша уже хотел было возмутиться.

— Не обижайтесь, я ведь о чём хочу сказать, — помедлила она, подбирая слова, — Муслима Сабировна, Вы такая юная и очень... стройная... понимаете? У нас работают женщины - "кровь с молоком", ещё и некоторых мужиков за пояс заткнут!

— Аа, Вы про это?! — вмешался Минша, — Так она в цеху и не будет работать, я не позволю!

Женщина-кадровик вопросительно взглянула на Миншу.

— Вы правильно заметили, Муслима не осилит тяжёлую работу, и это не обсуждается! Для тяжёлого труда есть я! Возьмите её в заводскую столовую или к вам сюда куда-то, в кабинеты, обучите её, она в школе училась, грамотная.

— А Вы не многовато ли хотите, уважаемый?! Только явились сюда, уже права качаете?! — заговорила кадровик. Но, признаться, хоть она и была возмущена такой наглостью, её одновременно удивил этот смелый мужчина, да что там мужчина! Мальчишка ещё.

Он, не боясь последствий, так отчаянно отстаивал свою жену, свою любовь...

Обычно Клавдия Семёновна не терпела хамов и не церемонясь непременно выставила бы вон такого. Но просил то он не за себя, хоть и в таком настойчивом тоне. Речь шла о любимой женщине.

Минша же не унимался:

— А если у Вас никаких предложений нет, она работать не будет вовсе! А уж я сам тогда за двоих трудиться стану!

— Минша, жаным* (душа моя), — заговорила Муслима, — Давай я попробую, не зря же мы ехали сюда.

— Помолчи, Муслима! В цеху ты работать не будешь!

— Ладно уж, успокойтесь! Я вижу, так мы не договоримся, — поспешила потушить начинающуюся супружескую драму Клавдия Семёновна. — Я с начальством поговорю насчёт вас. Документы пока оставлю у себя. Рабочий, который вас привёл, покажет вам общежитие. Там, насколько мне известно, как раз освободились две семейные комнаты, вот одну из них и займете. Идите располагайтесь, отдыхайте, завтра я вас жду.

Общежития для работников завода были за его территорией, примерно в километре пути. Одноэтажные вытянутые деревянные строения. Внутри общие кухни и комнаты: мужские, женские и семейные. Рядом были и общие бани, в которых рабочие после смен могли попариться и освежиться.

Специалисты, трудившиеся на заводе уже давно, особенно супружеские пары с детьми, получали квартиры тут же в Спасске.

Так Цементный завод решал несколько задач: давал стране сырьё, населению рабочие места и стимулировал активное строительство жилья для новых приезжих сотрудников.

Минша и Муслима потихоньку устраивали свою жизнь в новом городе. Им дали неплохую комнату. Из её окна были видны небольшие сопки, на них росли красивые курчавые сосны. Ночью, если посмотреть на эти сосны, они казались какими-то жуткими великанами-истуканами, так оживляло воображение этот пейзаж.

Семейная пара так же дружила со своими попутчиками из поезда. Особенно Муслима была близка с Иришкой, их двоих через какое-то время после приезда определили на кухню. Оказалось, что Ирина, не смотря на юный возраст, окончила поварские курсы в своём родном городе. Ну а Муслиму взяли в столовую по многочисленным просьбам её упрямого, но ответственного и старательного супруга.

Минша трудился больше остальных. Как и говорила Клавдия Семёновна начал он с разнорабочего. Видя его усердие и живой ум, бригадир распорядился обучить его на машиниста транспортёра. Так Минша стал повышаться по карьерной лестнице. Многие товарищи его уважали за это, но были и те, кто за глаза завидовали и в шутку называли "Хитрым татарином". А он и не обижался.

О своих успехах молодая семья писала письма родным в Башкирию. Их родители гордились детьми и очень скучали. Тансылу и Саях даже чаще стали общаться. Нередко она приносила ему приготовленный ею обед, угощала. В ответ Саях помогал по хозяйству: подправить забор, почистить снег. Соседи шушукались: неужто поженятся под старость лет.

А они видели друг в друге отдушину и понятную только им тоску по взрослым детям. Делясь своими переживаниями и нахваливая своих детей, становилось спокойнее на душе. Теплее.

Глава 5

Рабочие дни и недели летели быстро. Жизнь молодой семьи на новом месте наладилась и приобрела спокойный привычный ход. Осень быстро сменилась зимой, зима — весной.

Наступил дождливый и ветреный, но красивый май. Зацвели яркие рододендроны — символ дальневосточной весны. Розовые и сиреневые "ковры" превратили сопки и склоны в сказочный пейзаж.

Одни местные называют этот кустарник багульником, другие говорят, что это неверное название. Но какая разница, когда видишь эти пышные розовые облака цветов, остаётся только любоваться и вдыхать их еле уловимый тонкий аромат.

«Как же нежна природа, когда она только просыпается» — подумала Муслима, касаясь пальцем лепестка сиреневого бутона.

— Яратканым* (любимая моя), — обратился Минша к жене, улыбаясь, — Как только эти кустики зацвели, ты от них не отходишь. Когда получим жильё, обязательно посажу для тебя пару этих растений рядом, чтоб ты не убегала любоваться ими к сопкам.

Минша засмеялся, затем посмотрел на смущённую жену:

— Моя Муслима, ты прекраснее всех этих цветов! Мин сине яратам* (Я тебя люблю)!

Он страстно обхватил Муслиму за талию, привлекая к себе, и жарко поцеловал её в губы.

О, как хороша весна во всех своих проявлениях!

— Ладно уж, пойдём! Давай, давай, а то увидят нас тут...такими, — забормотала разомлевшая Муслима.

— Какими такими? — хитро засмеялся Минша, — Нам можно, мы же муж и жена!

— Это верно, только вот не стоит нам свои чувства на показ выставлять. Нехорошо это и стыдно.

— Ничего не стыдно! Мы вот сейчас пойдём с тобой на рынок, — заговорил Минша, убирая под платок прядь волос с лица жены, — Я всем прохожим буду говорить, как сильно тебя люблю!

Муслима мягко улыбнулась в ответ, взяла мужа под руку, и они вместе направились в город.

К обеду ветер почти стих, серые тучи уплыли далеко за пределы города, обнажив чистое небо.

Муж и жена наслаждались погодой, неспешно прогуливаясь по торговым рядам рынка. Они уже купили кое-каких продуктов. Оставалось заглянуть к одному торговцу за рыбой, он сам ловил её и привозил на продажу раз в 2 недели в Спасск.