Олеся Семенова Вкус ликориса

Глава 1 Демон хочет отдохнуть

Он лежал на поле боя, раскинув руки, и безучастно смотрел в небо. Еще несколько часов назад здесь полыхали багряные шапки ликорисов, а теперь земля пропиталась кровью и была усеяна искореженными телами чистильщиков. Очередная зачистка территорий Бас-Ильтона завершилась успешно.

Пролежав неподвижно еще некоторое время, Лукан наконец заставил себя подняться. Раны на предплечье и бедре уже почти затянулись.

— В этот раз дольше... — тихо проворчал он, стирая с лица липкую смесь пота и чужой крови.

Он оглядел свой кожаный доспех, когда-то черный и элегантный, а теперь изрядно потрепанный: полосы от вражеских клинков, въевшиеся пятна яда. Едва слышно выругавшись, Лукан накинул на голову капюшон, скрывая лисий разрез темно-синих глаз и густые черные брови, одну из которых пересекал тонкий, едва заметный шрам. Убедившись, что «Клык Теней» надежно закреплен в ножнах, теневой убийца направился к вышестоящему руководству. Нужно было отчитаться о выполненном задании и, наконец, выпросить тот самый долгожданный отпуск.

Лукан. Демон, Теневой страж, сама Тьма во плоти. Так его называют в этих землях. Высокий и статный воин, чья сила граничит с благословением или проклятием богов. О его появлении в мире Дагсатарона не знает никто. Остались лишь легенды... и страх в глазах тех, кто выжил после встречи с ним.

Лукан не спеша двигался по узкой тропе, что вилась вдоль густого леса, утонувшего в колючем плющевике. Мысли текли лениво, возвращаясь к одному — отпуск. Двести лет. Два столетия беспрерывной службы в должности Теневого стража вымотали его так, как не выматывала ни одна битва. Он привык к сражениям, они были частью его естества, частью проклятия или дара, но сейчас даже та безымянная часть его мрачной души, что звалась Тенью, жаждала покоя.

Спустя два часа пути лесная тропа вывела Лукана к развилке. Четыре дороги расходились в разные стороны, и в центре этого перекрестка время словно замедлялось. Солнце уже коснулось края земли, разливая по небу чернила ночи. Лукан встал в центр, глубоко вдохнул пряный воздух сумерек и выдохнул — долго, со свистом, словно выпуская наружу не только воздух, но и накопленную усталость.

Ветер сдернул капюшон, играя с его черными волосами. Лукан запрокинул голову, встречая взглядом первую звезду. Легкая улыбка тронула губы — жест, который редко видели враги и никогда — союзники.

— Явись, — негромко бросил он в сгущающиеся сумерки.

— Зачем звал? — Голос из тени был похож на шелест осенних листьев по камням.

— Дорога вымотала, — Лукан провел рукой по лицу, стирая невидимую пыль. — Нужно уйти глубоко. В Низы.

Тень на восточной дороге дрогнула, уплотняясь, обретая форму. Из мрака выступила тощая фигура в балахоне, сжимающая посох. Фонарь на его конце горел мертвенным светом не для того, чтобы освещать путь, а чтобы видеть тех, кто идет во тьме.

— Следуй, — прошелестело из-под капюшона.

Тьма сомкнулась вокруг Лукана вязким, непроницаемым туманом, а когда рассеялась — мир словно перевернулся.

Он стоял посреди ослепительно светлого зала. Белоснежный мрамор пола уходил под ноги идеально гладкой поверхностью, отражая сияние десятков фарфоровых светильников, свисающих с высокого, светло-серого потолка. Их свет был мягким, но холодным — не живое пламя, а магия, заточенная в хрупкий белый фарфор.

Стены, резные дубовые панели пепельного оттенка, казались живыми благодаря искусной резьбе. На них, словно в галерее вечности, висели картины в строгих черных рамах. Пейзажи неведомых земель, портреты существ, которых он никогда не встречал, и лица, которые показались бы смутно знакомыми любому смертному. Между полотнами, на изящных мини-тумбах, мерцали свечи, роняя живые блики на безупречный пол. А в промежутках, словно стражи, застыли узкие, высокие кувшины с темно-синим горлышком — их глазурованная поверхность поблескивала в магическом свете.

Лукан сделал вдох. В зале пахло воском, старой бумагой и едва уловимым холодом — будто здесь никогда не бывало живого тепла.

Покинув зал и пройдя по узкому светлому коридору, Лукан остановился перед дверью из мутно-черного стекла. Тяжелая, холодная, она не пропускала ни звука, ни света. Он толкнул ее, даже не потрудившись постучать.

— Как обычно, ни стука, ни приветствия, — голос резанул тишину, как лезвие по стеклу. Сухой, строгий, женский.

Кабинет встретил Лукана привычным полумраком. Темный дуб стен, в котором бордовыми всполохами горели лилии в резных рамках. Высоко под потолком золотая люстра расточала живой свет сотен свечей, но он тонул в черноте, не в силах ее победить. Вдоль стен громоздились стеллажи, тяжелый сейф, диван, столик — все на своих местах.

А в центре, за массивным столом, восседала Она.

Седые волосы уложены в безупречную прическу, черные шпильки поблескивают в свете свечей. Тонкие губы сжаты в нитку. Светло-голубые глаза смотрят с прищуром — в них нет тепла, только оценка. В изящных пальцах зажат мундштук, дым от которого вьется вокруг ее лица, словно защитная завеса.

— Садись, — кивнула она на стул напротив. — Рассказывай.

— Садила, я выполнил свою работу.

— Знаю. — Она выпустила дым колечком, наблюдая, как оно тает под люстрой. — Что дальше?

— Отпуск.

— Лукан…

— Двести лет, Садила. — Он не повысил голос, но в нем зазвенела усталость, которую невозможно подделать. — Я не прошу увольнения. Я прошу две недели тишины.

Она замерла с мундштуком у губ. Светло-голубые глаза, обычно холодные, как зимнее небо, вдруг потеплели.

— Знаешь, — медленно произнесла Садила, — за двести лет ты впервые назвал меня по имени без приказного тона.

Лукан усмехнулся:

— Старею.

— Стареешь, — согласилась она. — Ладно. Отдыхай. Но если через месяц не вернешься — найду. Даже в Низах.

Она улыбнулась, и в этой улыбке Лукан увидел не начальницу, а ту, кто когда-то давно приняла его в Теневые стражи.

Горячая вода сделала свое дело — мышцы расслабились, боль ушла глубоко внутрь, спряталась до следующего раза. Лукан лежал в ванне, глядя в потолок, и позволял лавандовому аромату вытеснять из ноздрей запах смерти.

Он не думал ни о чем. Впервые за двести лет — просто ни о чем.

Потом было полотенце, зеркало, небесно-голубая рамка, которая всегда казалась ему слишком красивой для этого дома. Он смотрел на свое отражение и видел того же Лукана, что и сто, и двести лет назад. Те же черные волосы, те же синие глаза, тот же шрам на брови.

— Да нет... — Он коснулся пальцами скулы, провел по линии челюсти. Кожа была гладкой, упругой. Бессмертие не давало морщин. — Не старею.

Он помолчал, всматриваясь в глубину своих зрачков.

— Просто устал.

И впервые за долгое время позволил себе поверить в это.

Рубашка из тончайшего батиста, брюки из черной шерсти — Лукан одевался медленно, смакуя каждое движение. Процесс переодевания был для него ритуалом, данью уважения к той форме, которую он носил.

Он любил изыск. Любил, когда ткань ласкает кожу, когда запонки блестят в свете свечей, когда сапоги сидят идеально. Его внутренняя сущность, древняя и темная, требовала красоты как компенсации за вечность во мраке.

Этот облик он выбрал не случайно. Черные волосы, синие глаза, точеные черты — совершенная маска, под которой никто не видел правды. Столетия иллюзии.

Лукан прошел в гостиную, налил себе бокал темно-рубинового вина, сделал глоток, и прикрыв глаза, наслаждался терпкостью вкуса и фруктовыми нотами.

— Хорошо, — выдохнул он.

Вино, одежда, души — три его страсти. Но если первым двум он предавался часто, то третью позволял себе редко. Слишком опасное удовольствие. Слишком легко сорваться.

Дисциплина. Баланс. Даже для демона существуют законы.

Он поставил бокал, не допив. Воздержание — плата за свободу.

Тишина давила на уши, но Лукану она была нужна — в ней он слышал себя настоящего.

Пальцы отбивали медленный ритм по золоченому столику. Размеренно. Спокойно. Но внутри уже начинало закипать.

Зрачки дрогнули, расширяясь, вбирая свет, а затем — резкий спазм, и синеву радужки прорезала вертикальная змеиная щель.

Ухмылка.

Сердце ударило тяжело, как колокол, и эхо этого удара разнеслось по всему телу. Душа — та самая, древняя, темная, что не имела имени — рванулась к горлу, требуя выхода. Плоть стала тесна. Слишком тесна для того, кто дремал внутри.

Зверь открыл глаза.

Лукан вдохнул — глубоко, смакуя, — и в этом вдохе смешались ароматы лаванды из ванны и далекий, едва уловимый запах живой души где-то за стенами поместья.

Он чувствовал. Желал. Голодал.

— Думаю, настало время поиграть, — промурлыкал он, и голос его уже не принадлежал человеку. — В охотника и добычу.

Тьма приняла его.

Он не планировал охотиться сегодня. Честно. Двести лет дисциплины приучили его контролировать голод, дозировать удовольствие, соблюдать баланс.

Но судьба сама привела добычу к его порогу.

Лукан стоял в тени старого дуба и наблюдал за суетой на берегу. Трое парней, молодых, горячих, полных жизни. Один тонет. Двое в панике.

Внутренний зверь потянулся, заинтересованно поведя носом. Смерть всегда притягивала его — не сама по себе, а тот коктейль эмоций, что ей сопутствовал. Страх. Отчаяние. Надежда. Любовь.

Особенно любовь.

— Сиган! Нет!

Голос старшего брата резанул по тишине, и Лукан почувствовал это — чистейшую, концентрированную душу, готовую на все ради спасения другого.

— Боже, прошу! Помоги мне! Я готов на все…

Лукан улыбнулся в темноте.

— На все? — прошептал он одними губами. — Посмотрим.

Он вышел из тени, когда момент отчаяния достиг пика. Красивый, спокойный, почти божественный в своем совершенстве. Спаситель, явившийся из ниоткуда.

— Я могу... — сказал он, и они поверили.

Дальше было легко. Смертные всегда доверчивы, когда речь идет о спасении близких. Оживить утопленника — пара пустяков для того, кто повелевает жизнью и смертью. Главное — правильно рассчитать время, чтобы душа еще не ушла слишком далеко, но страх уже достиг пика.

Потом был внутренний двор, залитый лунным серебром. Шиповник тянул колючие ветви к небу, а сверчок выводил свою бесконечную трель — единственного свидетеля того, что здесь произошло.

— Не бойся, ты не почувствуешь боли.

Слова упали в тишину, и парень поверил. Его последний вздох был не криком, а тихим, доверчивым выдохом. Синие глаза смотрели в серые глаза, и в зрачках жертвы отражалась луна, а в зрачках демона — разгорался голод.

Душа вошла в Лукана медленно, как дорогое вино входит в хрустальный бокал — тягуче, смакующе, с ароматом, который не спутать ни с чем.

Он смаковал, получал удовольствие.

Молодость — терпкая, свежая, как первый глоток утра. Страх — острый, бодрящий, придающий глубину. Преданность брату — теплая, почти сладкая. И надежда... эта глупая, светлая надежда на счастливый финал. Она была лучшей нотой в этом букете.

— Спасибо, — выдохнул Лукан, глядя в остекленевшие глаза. — Ты был изыскан.

Белый платок промокнул его губы. Дверь закрылась за спиной. Внутри разгоралось удовольствие, растекшееся по венам жидким огнем.

День удался.

Глава 2 Новая работа

Утро началось с трупа.

Лукан открыл глаза, посмотрел в потолок и позволил себе минуту неги. Двести лет подъем по свистку — и вдруг тишина, покой, никаких срочных заданий.

Роскошь.

После ванны и тщательного причесывания (черные волосы должны сиять, это аксиома) он вышел во двор оценить масштаб вчерашнего ужина.

Тело лежало там же, где и упало — у кустов шиповника. Посиневшее, окоченевшее, с остекленевшими глазами, устремленными в небо.

— Ай-яй-яй. — Лукан присел на корточки, разглядывая экспонат. — Некрасиво. Совсем некрасиво. Мои кусты, между прочим, цвели тут до тебя.

Он вздохнул, как садовник, обнаруживший сломанную ветку, и взялся за работу.

Тело отправилось в камин. Запах — отдельная песня. Пришлось открывать все окна и проветривать.

— Ну и вонь, — поморщился Лукан, обмахиваясь платком. — Надо будет в следующий раз есть подальше от дома. Или заказывать вывоз тел. Интересно, в городе есть служба утилизации?

Он задумался об этом всерьез, пока огонь пожирал доказательства его аппетита.

После обеда — книга, диван, нога на ногу. Лукан читал и чувствовал себя почти смертным. Почти человеком. Почти счастливым.

— Надо бы проветриться, — решил он, захлопывая том. — Другие миры, другие души…Отпуск все-таки.

Хруст потянутых костей, тень, пустота. Он просто исчез, словно его там и не было.

22 октября (2 ноября) 1721 года. Санкт-Петербург

Серое небо Петербурга в тот день словно расступилось, уступая место торжеству. Тысячи людей заполонили площадь перед Троицким собором, затаив дыхание. Золото парчи и серебро седины сенаторов сливались в единую волну, когда канцлер Головкин, с трудом сдерживая дрожь в голосе, обратился к государю:

— Прими, Государь, титул Отца Отечества, Петра Великого, Императора Всероссийского!

Петр, чей мундир был так же прост, как и всегда, хмурился, словно отмахиваясь от наваждения, но в глазах его плясал тот самый огонь, что жег леса под Полтавой. Он молчал минуту, другую. Тишина давила на уши сильнее пушечной канонады. Казалось, даже ветер замер в ожидании. Наконец царь кивнул — коротко, резко, словно приговор подписал. И этот кивок стоил громче тысячи слов.

В тот же миг пушки рявкнули так, что, казалось, сам воздух в Петербурге пошел трещинами. Дым от пальбы смешался с болотными испарениями, и на миг почудилось: над Невой встают призраки тех тысяч безымянных, что легли в топи, строя этот город на костях. Мертвые строители явились взглянуть на дело рук своих — и исчезли, смытые пушечным громом. Империя рождалась в пороховом дыму и кровавом поту — иного пути у нее не было.

Лукан стоял на паперти собора, прижавшись спиной к холодному камню. Его никто не замечал — он просто тень среди теней, случайный прохожий в черном плаще, каких много в этот праздничный день. Люди текли мимо, как вода сквозь пальцы, не задерживая взгляда на незнакомце с неподвижным лицом и слишком синими глазами.

Демон наблюдал.

Он видел не только толпу — он видел то, что скрыто от смертных. Как над площадью сгущается нечто новое, тяжелое, доселе невиданное. Душа рождающейся Империи — огромная, хищная, голодная. Она втягивала в себя крики «Виват!», звон колоколов, пороховой дым — и росла, наливалась силой.

«Интересное время», — подумал Лукан, обводя взглядом площадь. Он чувствовал этот момент каждой клеткой своего древнего естества. История делала крутой поворот, и в такие минуты воздух становится особенно... вкусным.

Император вышел из собора. Толпа взревела — и Лукан увидел, как сотни людских душ на миг отделились от тел, потянувшись к своему кумиру в едином порыве обожания. Слепая вера, преданность, готовность умереть по первому слову — все это плескалось в воздухе, пьянящее и терпкое.

— Интересное и кровавое, — одними губами прошептал демон. — Здесь будет чем поживиться.

Он сделал шаг назад, и тень соборной стены приняла его в свои объятия, растворив без остатка. А над Невой все гремели пушки, возвещая миру о рождении новой Империи.

Карета резко затормозила, отчего сидящая внутри недавно прибывшая в Санкт-Петербург аристократка едва не слетела с сидения.

— Мой Бог! — выругалась девушка с едва уловимым акцентом.

Какие-то секунды — и карета вновь двинулась. За окнами красовался бескрайний лес. Высокие сосны, редкие, стройные березки тянулись к серому небу. До поместья, казалось, оставалось совсем немного, однако что-то вновь заставило карету резко затормозить. В этот раз девушка не удержалась и упала на пол. Визг лошадей, еще один резкий рывок — и карета встала, обездвиженная.

— Да что же там происходит?!

Дверца распахнулась, и девушка наконец выбралась наружу. Никого. Гробовая тишина стояла над лесом, лишь где-то далеко каркнула ворона. Спустившись по ступенькам, девушка поправила темный полушубок, взяла подол платья и направилась к кучеру.

— Михаил, — начала она с легким акцентом, в котором угадывались английские нотки. — Что тут происходит? Я тебя наняла не для того, чтобы…

Не успев договорить, она замерла. Глаза аристократки расширились от ужаса.

Кучер был мертв. Его тулуп, расстегнутый нараспашку, пропитался кровью. Горло было перерезано одним точным ударом — хлынувшая кровь уже застыла черной коркой на груди и облучке. Девушка прикрыла рот руками, сдерживая крик.

Позади послышались тяжелые шаги.

— А вот и та самая, английская графиня, — раздался насмешливый голос.

Она резко обернулась. Из-за деревьев выступили трое.

Первый, явно старший, шел впереди. На вид ему было лет сорок — коренастый, широкоплечий, с обветренным лицом, на котором выделялся глубокий шрам, рассекающий левую бровь. Левый глаз закрывала черная кожаная повязка — след давней раны, возможно, сабельной. Одет он был в потертый армяк из грубого серого сукна, подпоясанный ремнем, за который были заткнуты два пистолета: один длинноствольный, кавалерийский, другой — короткий, удобный для скрытого ношения. На поясе болталась пороховница, а сбоку висел широкий нож в кожаных ножнах. Сапоги его были истоптаны, в грязи, но добротные, армейские — явно снятые с убитого солдата.

Второй был моложе, но лицо его представляло собой жуткое зрелище: оно было исполосовано шрамами — одни светлые, застарелые, другие розовые, недавние. Левую щеку пересекал глубокий рубец, отчего угол рта был постоянно приподнят в зловещей усмешке. Одет он был в драный полушубок, из-под которого виднелась грязная рубаха. В руках он держал палаш — прямой, длинный офицерский клинок, на рукояти которого еще угадывались остатки позолоты. "Трофей", — мелькнуло в голове девушки. За поясом у него торчал кинжал с костяной рукоятью.

Третий был самым массивным и, судя по всему, самым тупым. Широкое лицо с мясистым носом и густыми усами, свисающими вниз, лоснилось от пота. Он был одет в рваный зипун, перетянутый веревкой, и лапти — странный контраст с остальными. Но главным был его инструмент: в руках он держал огромный плотницкий топор на длинном топорище. Лезвие тускло поблескивало, на обухе виднелись зазубрины. Он повел усами, после чего смачно харкнул себе под ноги, едва не попав на подол графини.

— Ну как? — продолжил старший, поигрывая пистолетом. — Много ль злата везешь? Не пустая же ты путешествуешь, графиня.

— Как вы смеете?! — голос девушки дрогнул, но она заставила себя говорить твердо, медленно пятясь назад. — Бестактные свиньи! Вы хоть понимаете, кто я?

— Хех, — оскалился третий, с топором, его голос был низким, прокуренным. — Думаешь, если твое тело спит на шелке, то других за людей считать не нужно?!

Он рявкнул последние слова и с размаху вогнал топор в дверцу кареты. Дерево жалобно хрустнуло, лезвие вошло глубоко, застряв в обшивке. Бандит дернул, пытаясь вытащить оружие, и карета качнулась.

Старший, тот, что с повязкой, не спеша достал из-за пояса короткоствольный пистолет — удобный для стрельбы в упор, с раструбом на конце, чтобы картечь била шире. Он взвел курок, и щелчок прозвучал в тишине леса как приговор.

— Думаю, твоя смерть не особо будет заметна, — усмехнулся он. — Не зря же ты покинула Англию. А мы, в свою очередь, не хило обогатимся твоими припасами. Не пустая же ты путешествуешь.

Девушка вжалась спиной в карету. Рука бандита с пистолетом была направлена прямо ей в грудь. Она закрыла глаза…

— Вот же…

Где-то сверху, с крыши кареты, раздался галантный, чуть насмешливый голос. Бандиты разом подняли головы.

На карете стоял человек, одетый во все черное. Легкий ветер слегка покачивал полы его длинного плаща, открывая на миг стройный силуэт. Лица не разглядеть — только блеск глаз из-под глубокого капюшона.

— А это еще что за принцесса? — осклабился усатый бандит с топором, все еще торчащим из дверцы кареты.

Старший, тот что с повязкой на глазу, не тратя времени на слова, резко вскинул пистолет и выстрелил в стоящего на карете. Грохот разорвал лесную тишину, вспугнув птиц с ближайших сосен.

Прошло несколько секунд. Бандиты растерянно за озирались. На крыше кареты никого не было. Пусто. Лишь пороховой дым медленно таял в холодном воздухе.

Девушка, все еще вжавшаяся в карету, зажала уши руками, оглушенная выстрелом. Таинственный незнакомец исчез, и она прекрасно понимала: другого шанса может не быть. Рванув прочь от кареты, она побежала в лес, путаясь в длинном подоле платья.

— А ну стой! — рявкнул самый молодой из бандитов и тут же бросился следом.

Позади прогремел еще один выстрел, но бандит даже не обернулся. Охотничий инстинкт вел его вперед. Добыча ускользала — и это лишь раззадоривало. Он бежал за аристократкой, с наслаждением чувствуя азарт погони.

Деревья, кочки, корни, кустарники — все было против нее. Тяжелое платье цеплялось за каждую ветку, замедляя бег. Вот уже лесная чаща стала гуще, и вдруг тяжелая рука ухватила девушку за полущубок и с силой швырнула в сторону.

Она упала, больно ударившись головой о ствол огромного дерева. В глазах потемнело, а когда мир снова обрел очертания, девушка почувствовала, как по лбу течет что-то теплое. Алая струйка крови закапала на слегка подмерзшую землю. Она машинально вытерла лоб рукой и подняла глаза.

Перед ней стоял бандит. Довольный, тяжело дышащий, с хищной ухмылкой на исполосованном шрамами лице. Он не спеша достал из-за пояса нож — широкий, с костяной рукоятью, тускло блеснувший в сумерках.

Три шага. Два.

— Ну что, молиться будешь? Или сразу на тот свет?

Девушка перевела взгляд на свою руку, испачканную кровью. Удар головой вызвал легкое сотрясение — в глазах двоилось, мысли путались. Но странное дело — она не чувствовала страха. Только злость.

Она усмехнулась. Криво, дерзко, глядя бандиту прямо в глаза.

— Что? Думаешь, убив меня, богатым станешь? — голос ее дрожал, но в нем звучала такая ненависть, что бандит на миг опешил. — Ты как был грязной подзаборной сучкой, так ею и сдохнешь!

— Ах ты ж дрянь! — рявкнул он, замахиваясь ножом.

Лезвие сверкнуло в воздухе и замерло буквально в сантиметре от ее горла.

Однако удара не последовало.

Бандит замер. Глаза его расширились, стали стеклянными. Изо рта хлынула кровь, заливая подбородок и грудь. Он всхлипнул, попытался вздохнуть — и рухнул лицом вперед, у самой ноги девушки.

За его спиной стоял тот самый человек, в черном плаще.

— Мерзавец, — выдохнула девушка, глядя на тело у своих ног. Потом перевела взгляд на Лукана. — Вы опоздали. Я уже и сама почти справилась.

Лукан удивленно приподнял бровь. Эта реакция явно не входила в его планы.

— Простите?

— Я бы его убила, — упрямо повторила она, пытаясь отряхнуть испачканный кровью полущубок. Говорила с вызовом, хотя в глазах еще плескался недавний ужас. — Еще секунда — и я бы достала свой кинжал. Просто выжидала момент.

— И что бы вы сделали? — в голосе Лукана прорезался живой интерес. — Ловко перерезали бы ему горло? Укусили?

Девушка вспыхнула, но промолчала. Лукан хмыкнул.

— Вы необычная графиня, — заметил он. — Обычно мои... клиенты падают в обморок или начинают истерично благодарить.

— Я не собираюсь вас благодарить, — отрезала она, с трудом поднимаясь на ноги. Лукан не предложил помощи — проверял. Девушка справилась сама, опершись о ствол дерева. — Вы убили человека. Пусть он и был мерзавцем, но... это не повод для радости.

— Убил, — согласился Лукан. — Чтобы спасти вас. Не хотите благодарить — не надо. Но позволите хотя бы проводить вас до безопасного места? Если, конечно, вы не предпочитаете продолжить свое путешествие самостоятельно.

Девушка посмотрела на лес, на труп, на свои дрожащие руки.

— Проводите, — наконец выдохнула она. — Но если вы хоть пальцем…

— Ни в коем случае, — перебил Лукан с легким поклоном. — Честь имею, мадемуазель. Кстати, как ваше имя?

— Виктория, — помедлив, ответила она. — Графиня Виктория Астон.

— Красивое имя, — кивнул Лукан. — Что ж, Виктория, пойдемте. У вас, кажется, было поместье неподалеку?

Карета была вся забрызгана кровью, однако трупов бандитов нигде не наблюдалось. Лукан открыл дверцу, и Виктория поспешно забралась внутрь. Затем он без особых усилий сбросил тело мертвого кучера на дорогу — словно мешок с картошкой — и с той же легкостью занял его место. Карета тронулась.

Солнце уже скрылось за горизонтом. Лукан придержал коней прямо у ворот, ведущих во

внутренний двор старого поместья. Поместье находилось вдали от людей, в окружении густого леса. Однако оценить ни величие самого строения, ни красоту окружающей природы из-за наступившей темноты не представлялось возможным.