Возрождение

Олег Верещагин
Возрождение

Но они все-таки вышли на улицу. Сами, потому что – что там было делать, в подъезде чужого дома? Вот тут Вовка помнил точно – был еще разрыв, ближе, там, где нефтехранилище. Они долго лежали на газоне, обнявшись и спрятав лица в траву. Дул горячий ветер, потом пошел грязный какой-то дождь, теплый такой… Какая-то молодая женщина бродила по улице и монотонно громко кричала – у нее были залиты кровью глаза и вздулось лицо. Потом ее кто-то увел… кажется. Хотелось есть, но они почему-то сами ничего не делали, только какие-то люди дали им консервы – прямо из разбитой магазинной витрины, возле которой лежали – нестрашной кучей – не меньше трех десятков тел убитых кавказцев, все в крови, с многочисленными черными от крови ранами. Вовка боялся полиции, но полицейских не было – кроме одного, который таскал из магазина в гражданскую машину, серебристый «Опель», коробки с сухой лапшой. Пыхтел, сопел, таскал… пыхтел, таскал… В машине женщина обнимала девочку лет пяти – они окаменели на переднем сиденье, как единая статуя. Даже глаза были неподвижными, стеклянными. А лапшу полицай грузил в багажник и потом долго его закрывал, матерился и бил сверху всем телом, как будто решил расплющить свою собственную машину.

А потом были военные. И Санька ушел с ними – с колонной из нескольких приземистых бронированных машин. Просто запрыгнул на броню, никого не спрашивая, ему так же молча дали место… А он, Вовка, не пошел, хотя Санька его звал. Не пошел, потому что Санька нес какую-то чушь про войну и про месть. Несусветную чушь. Вовка только спросил у военных, знает ли кто-нибудь про эвакуацию. И молодой офицер отозвался, что не было никакой эвакуации, вообще не было никаких приказов – все началось разом и неожиданно.

А Санька тогда сказал ему, что он трус и чмо. И ушел с солдатами. Где он сейчас? Где вообще весь их класс? Он потом никого не видел, хотя это было странно вообще-то. Как будто все провалились сквозь землю. Хотя, наверное, никуда они не проваливались. Наверное, они все просто успели домой раньше, чем задержавшиеся на вокзале Вовка с Санькой. Ну и остались среди развалин трехкорпусной шестнадцатиэтажки. Скорей всего так…

Вовка болел потом лучевой болезнью, но не тяжело, так – появилась пара язв, сильно лезли волосы, а еще потом все прошло. Он вообще подозревал, что большинство людей все-таки погибли не во время войны, какой бы страшной она ни была (хотя самой войны он почти не видел, если не считать тех двух боеголовок и бомбежки перед ними – она их города не коснулась совсем), а в первый же год после нее. Замерзли или перемерли от болезней и голода. Ну и были убиты. Убивали в те дни друг друга с невероятной легкостью, и даже те, кто объединялся в группы и группки, чтобы «защищаться», обязательно скатывались на грабежи и убийства.

Вовка это знал по своей собственной прошлой компании, к которой прибился через три дня после того, как остался совсем один.

В тот первый год в городе еще хватало людей. И сначала не очень стреляли, после того как перебили всех «чужаков» – кавказцев, азиатов, китайцев, еще кого-то, многих за какую-то прежнюю вину, других – просто со страху… Это произошло очень быстро, расправы были жестокими и кровавыми. А дальше – так… копошились, искали своих, даже, кажется, пытались что-то «восстановить». Кажется, появился даже мэр города – новый, опять «законно избранный». Или просто кто-то себя объявил мэром, черт его знает… Но все равно никто толком не знал, как и что нужно делать, а главное – зачем это делать. А потом похолодало, натянуло с юго-востока плотные бурые тучи и стал идти снег, хотя было еще рано не то что для снега, но и просто для серьезных холодов. И дул ветер, сильный и постоянный. Снег шел, ветер дул… И как будто засыпало и сдуло всех людей.

Вовка вспомнил, как сидел на крыше в обнимку с автоматом – этим самым, который у него сейчас, – и смотрел на тучи. Небо яркое, голубое, светит солнце, а город внизу неожиданно яркий, тревожный, разноцветный – особенно резко бросались в глаза зелень деревьев и оранжевые сполохи солнца во множестве окон. Ужасным хором выли собаки. На фоне неба метались стаи кричащих птиц – хаотично, безумно, то и дело валились наземь птицы, разбившиеся в столкновении. А покров туч наползал медленно-медленно, но неотвратимо. Он был шевелящийся, плотный, комковатый. Вовка смотрел, смотрел на небо – как будто хотел его навсегда запомнить. Потому что каким-то уголком разума понимал: эти тучи придут навсегда. Он следил глазами за уменьшающейся полоской чистого неба, следил, следил умоляюще, надеясь, что она все-таки не погаснет до конца, что темный полог остановится…

А когда тучи затянули все небо – Вовка ушел вниз.

Больше он не видел ни неба, ни солнца. Ни луны, ни звезд, ни-че-го. Тучи ползли, летели, набухали, клубились, густели, лили холодные унылые дожди, от которых жухли листва и трава, тучи опускались все ниже и ниже… а потом как-то… закаменели, что ли… и однажды разродились снегом – и он шел, шел, шел…

Иногда Вовке казалось, что он и не жил в те дни, а где-то их проспал, видел какие-то сны, дикие и жуткие – и проснулся в уже пустом мире, темном, промороженном, ветреном и заснеженном. И с тех пор живет в нем, ходит по нему… если только и это все ему не снится…

«Тут кто-то есть», – это Вовка додумывал, уже присев на корточки за стеллажом, погасив фонарь и по-боевому выставив небрежно обмотанный белой лентой ствол автомата.

Он сам не отдавал себе отчета, откуда пришла эта мысль. Пожалуй, он и осознал ее позже, чем занял позицию. Но эта мысль была одновременно и уверенностью.

Собака или кошка? Вовка не думал, что эти животные уцелели. Во всяком случае, они могли уцелеть только рядом с человеком[4]. Он давно их не видел. Так что это не кошка и не собака – а человек. Или, что вернее, – некто, бывший когда-то человеком.

Дальнейшее Вовка делал тоже без участия рассудка. Он, по-прежнему держа автомат по-боевому в направлении звука, слышанного последний раз, нагнул голову пониже, приставил ко рту левую ладонь, направляя звук в пол, и со злобным весельем резко крикнул, казалось, полную глупость:

– Эй, а я тебя вижу!

И это сработало.

Впрочем, это срабатывало часто…

Вовка услышал полный ужаса вскрик, тонкий, слабый, и тут же – быстрый топот, какой-то не очень серьезный, как будто и правда собака бежала. Но бежали на двух ногах, да и вскрик был человеческий. Тут же стало ясно, где незваный гость, – и Вовка, включив фонарик, пригвоздил того к месту лучом и выкриком:

– Стоять, козел!

Вообще-то вместо выкрика Вовка хотел дать короткую очередь – и все. Финал, точка, решен вопрос. Но снова сработали какие-то инстинкты – в бело-голубом мощном луче Вовка увидел буквально влипнувшую в обитую серым гипсокартоном стену маленькую бесформенную фигурку. И вместо пуль послал слова. Правда, эффект оказался почти таким же, как от пуль. Поднимаясь, Вовка удивленно всматривался в посетителя склада. Ворох тряпок, в котором с трудом можно было узнать пуховик, меховую шапку, теплые штаны, вроде бы – утепленные кроссовки. Все это обмотано-перемотано для тепла разной рванью. Этот двигающийся кулек мелко дрожал, как будто его било током. Но молча, не издавая больше ни единого звука.

Вовка на всякий случай осмотрелся снова, посветил вокруг, хотя и слух и инстинкты подсказывали ему, что тут больше нет никого. Потом неспешно поднялся и подошел к гостю. Дернул на его лице рыже-черное тряпье – подобие маски.

На него с серого от въевшейся грязи лица смотрели полные ужаса остановившиеся светло-карие глаза, огромные и мокрые от слез, которые не могли пролиться от страха. Дрожал приоткрытый беспомощно рот.

Это был ребенок. Лет 6–8.

Вовка изумленно отстранился. Спросил резко, чтобы убедиться:

– Ты один?

Вместо ответа малыш быстро закрыл лицо обеими руками – жутким и наивным жестом, который, видимо, у детей ничто не может изжить: если я не вижу страшного, то оно тоже меня не увидит и уйдет, не тронет, минует.

Вовка постоял напротив ребенка с полминуты. Размышлял, разглядывал такую неожиданную, почти сказочную находку. Потом спокойно взял его за шиворот и потащил за собой. Тот вскрикнул – слабо, обморочно – и попытался укусить Вовку, но получил сильный и точный удар в грудь кулаком.

– Иди за мной, – тихо, но зло сказал Вовка задохнувшемуся мальчишке. – Или я тебя пристрелю прямо тут. Ну?!

Рывок за шиворот. Мальчишка сник и, прижав к груди кулак, потащился за Вовкой…

– Рюкзак клади сюда, – Вовка закрыл шлюз, ткнул на пол у двери. – И стой жди, я сейчас.

Навьюченный найденыш тяжело дышал и даже пошатывался – рюкзак был нелегким, и груз скинул с явным облегчением. И остался стоять на месте, вроде бы глядя в пол, но в то же время явно озираясь. Вовка, раздеваясь, бросил на незваного нежданного гостя взгляд и усмехнулся – любопытство у него все еще сильнее страха, хорошо.

– Ты говорить умеешь? – спросил он, ставя на печку, которая еще не успела прогореть, цинковый таз и наливая в него ту воду, которая оставалась в принесенной в прошлый раз бутыли. Вопрос когда-то мог бы показаться глупым. Когда-то – да. Не сейчас.

– Да, – раздался еле слышный писк из тряпок.

– И меня понимаешь? Все понимаешь, что я говорю? – Вовка подошел ближе, всмотрелся в лицо ребенка.

– Да, – вроде бы кивок.

– Тогда раздевайся. Тебя надо вымыть… Быстро раздевайся, я сказал! – повысил Вовка голос, видя, что тот испуганно медлит…

 

Одежда на мальчишке – это оказался действительно мальчишка – разваливалась под пальцами. И была мала, а для тепла использованы всякие накрученные тут и там тряпки. Видимо, он не снимал ее уже давно. Нижние штаны были мокрые – описался от страха там, на складе. Вовка покривился, но без особой брезгливости, скорей по привычке. От найденыша в тепле начало отвратительно вонять, но это был запах не болезни какой-то, а просто предельной запущенности.

Мальчишка был невероятно, ужасающе грязный и еще – еще вшивый. Длинные волосы, намертво сбитые в сплошную густую массу, кишели этими тварями. Но, хотя и голодный, – не истощенный. Видимо, ему тоже повезло с едой, а когда она кончилась – ясное дело, выполз искать еще. И не нашел, где ему… Хотя – ха, нашел как раз… Как еще с ума не сошел или не одичал совсем. Хотя мелкие – им сходить особо не с чего.

Вшей подхватить – вот этого Вовка побаивался сильно. У него их никогда не было, даже в самые тяжелые дни, и начинать знакомство он не собирался. Поэтому первым делом просто-напросто обрил пацана наголо станком, поставив его на свету около открученной почти на полную мощность лампы и внимательно глядя, чтобы ни одна тварька никуда не уползла. Потом старательно упаковал рванье и состриженные колтуны в мыльной пене в плотный пакет – и вышвырнул его в коридор. Мальчишка стоял на том месте, куда его поставил Вовка, вздрагивал и переминался с ноги на ногу. Молчал, только иногда хлюпал носом: не от простуды – от страха, наверное.

– Холодно, – наконец робко выдохнул он.

Вовка хмыкнул, попробовал пальцем воду, вытер палец о штаны и спросил:

– Ты человечину ел?

– Нет, – мотание головы, не поспешное, а скорей испуганное и искреннее. – Я консервы ел. Там много было. И такие в пакетиках… сухие палочки и завитушки. И печеньки.

– Ясно. – Вовка не стал уточнять, где это «там», потому что, раз пацан оттуда вылез в жуть снаружи, значит, «там» уже ничего не осталось. – А с тобой был еще кто-нибудь?

– Не-е-ет… – выдох и всхлип.

– Ладно, тоже ясно… – Вовка опять побулькал пальцем в тазу. – Сам сможешь вымыться?..

Им двигала вовсе не доброта или гуманность. Пятнадцатилетний подросток, который потерял все на свете, включая привычный мир… а потом потерял и тот мир, который пришел было привычному на смену – и попал, похоже, в ад… а потом убил двух ровесников и ровесницу – которые, впрочем, пытались втроем убить его, так что все логично… и еще много кого убил, от крыс до взрослых убийц… – так вот, такой подросток не будет маяться добротой или гуманностью.

Нет. Странно, но им двигало чувство, редко встречавшееся у его сверстников в чистом виде, – рационализм. Голый рационализм.

Мальчик был напуган. И был моложе его – намного, лет на шесть, может – на восемь. Первачок. Малыш. А значит, он не мог представлять особой опасности для него. Но с другой стороны – он был не таким малышом, о котором надо постоянно тупо заботиться, который только сиську сосет, срется под себя и орет; он, раз выжил, был сильным и не трусливым, он мог нести более-менее большой груз, мог дежурить, наконец, если понадобится. В-третьих, он все-таки маленький. В смысле маленький по мозгам, так сказать. И из него можно вылепить что угодно. Это была рациональная и очень жестокая сторона мыслей, да к тому же не самая насущная, но она была, и Вовка это осознавал: если он хочет жить – а он хочет жить, – то он должен думать о будущем. А в будущем вдвоем лучше, чем одному. Но надо, чтобы второй был послушным. Не равноправным партнером, не другом – не хватало еще друзей! – а вроде слуги-холопа у рыцаря. Вот так-то. Точно, так и есть. А потом он, Вовка, найдет себе девчонку, обломает, если станет ерепениться, и будет ее трахать… и, может быть, заведет детей – как дальше вокруг станет, посмотрим… Была и четвертая сторона, самая человечная – Вовке осточертело одиночество. Это он так говорил себе – «осточертело». На самом деле он его уже откровенно боялся. Особенно по ночам, перед тем как заснуть. Одиночество хихикало в углах и подкрадывалось, чтобы усесться на грудь и смотреть в глаза сквозь темноту. Признаваться себе в этом страхе – значило стать слабым. А слабые все умирают.

Умирать Вовка не хотел. Нет, иногда ему хотелось умереть так – лечь, закрыть глаза, заснуть и не проснуться. Но такой смерти в мире не осталось. Этот мир был вообще-то щедр на смерть, но смерть гадкую, неприятную и долгую. А такой – нет, не хотел Вовка себе такой смерти…

Мальчишка между тем вымылся несколько раз – с удовольствием. Вряд ли ему так нравилось наводить чистоту, просто, очевидно, приятной была горячая вода. Вовка, занимавшийся обедом, обратил на него внимание, только когда услышал тихое:

– Я все…

– Иди, поешь, – сказал он тогда, ногой двинув по полу открытую банку консервов – разогретый рис с говядиной. Он говорил так, как говорил бы со щенком. И младший мальчик вел себя как запуганный голодный щенок, которому вдруг бросили вкусный кусок: здесь были страх, голод, надежда, жадность, поспешность, готовность заскулить и опрометью метнуться прочь… Он присел на корточки и, схватив банку, запустил туда пальцы.

– Вилку! – повысил голос Вовка и бросил мальчишке пластмассовую вилку.

Тот, заморгавший и сжавшийся от окрика, вилку тем не менее поймал, но только недоуменно покрутил в пальцах, чуть сводя брови. – Не знаешь, что это такое? – Вовка кинул ему и запасное одеяло. – Завернись пока… А имя помнишь свое?

– Я… не помню, как меня звали, – покачал головой мальчишка. Неуверенно пустил вилку в ход, как будто вспоминал что-то давно забытое.

– Ладно. – Вовка полулежа устроился на кровати. – Мне вообще-то и насрать, как тебя звали. Я тебя буду звать Мелкий, и все. А меня зови Вовка.

– Вовка, – послушно повторил мальчик. – Хорошо… – Он все-таки выговаривал слова неуверенно – наверное, давно ни с кем не говорил.

– Теперь дальше, – продолжал Вовка, садясь на топчан. – Если будешь красть что-то, вообще брать или находить и прятать что-то, что не я тебе дал… если будешь врать мне хоть в чем-то… если ослушаешься хоть какого-то моего приказа – я тебя вот такого просто вышвырну на улицу. Даже без одеяла. Сколько ты протянешь, а?

– Я… не буду… – пошевелил губами Мелкий и чуть не уронил и банку и вилку. – Честно… не выгоняйте меня… я не хочу умирать… – Его глаза плеснули черным ужасом, он все-таки уронил все из рук, судорожно спрятал лицо в ладони и задрожал, но плакать не посмел. Вовка хмыкнул – ему не было жалко младшего, а урок тот явно усвоил с первого раза. Вот и хорошо. Бить его или еще как-то учить жизни тоже не хотелось. Стыдно, что ли, было? Не хотелось, и все тут.

– Ешь давай, – кивнул Вовка. – И можешь лечь отдыхать. Вот сюда, на топчан. Я потом тебе подберу всякое-разное барахло, его тут полно.

Глава 2
1+1=2. 2+1=3. 3+1= …

Если б были все в одиночку,

То давно б уже на кусочки

Развалилась бы, наверное, Земля…

В. Потоцкий. Ты, да я, да мы с тобой…

– Вов, вставай, завтрак готов.

Вовка повел плечами и подумал – еще сонно, – что немного обленился. Потом повернул голову. Мелкий стоял рядом, с ответственным видом держа в руках дымящуюся тарелку. Смешно топорщился русый отросший ежик волос.

Уже привычная картина за последние три недели. Только ежик постепенно подрастал себе.

– Встаю, – буркнул Вовка и все-таки спрятал лицо в подушку, чтобы еще немного полежать. – Поставь тарелку на тумбочку.

Мелкий так и сделал (там уже стояла дымящаяся кружка с чаем), а сам тихо переместился в угол, где аккуратно лежали и были расставлены его игрушки – не очень много, хотя Вовка не запрещал ему их брать, если они находились где-то.

– Ты зубы чистил? – строго спросил Вовка, садясь наконец на топчане и обеими руками лохматя волосы.

Мелкий откликнулся, не глядя:

– Ага… А мы сегодня пойдем куда?

– Гляну. Позавтракаю и гляну. Пока вроде бы не надо ничего. Если только просто сходим воздухом подышим.

Мелкий не оценил шутку и тут же снова углубился в игру. Как все дети, он умел отключаться от внешнего мира полностью и уходить в какие-то свои фантазии, становившиеся в такие моменты реальней окружающего. Вовка посидел, глядя на то, как, стоя на коленях, Мелкий что-то очень важное перевозит на грузовичке, тихонько озвучивая работу мотора, – он помнит этот звук? Может, отец его был водилой? Вовка позавидовал немного. Потянулся. И встал – умываться…

Самым удивительным было, что Вовка вскоре после появления в «бункере» младшего мальчишки поймал себя на мысли: а ведь ему вовсе и не хочется дрессировать Мелкого или как-то проявлять свою власть. Он был сильней и опытней настолько, что заниматься такими глупостями смешно. А дрессировать – так что дрессировать, если Мелкий и без этого старательно выполнял все, что ему говоришь, быстро учился и ничему не перечил. Нет, Вовка иногда гаркал на него, часто отпускал подзатыльники и щелбаны – почти без повода, но иного стиля общения с младшими он никогда и не придерживался. Даже… даже в ушедшем мире. А Мелкий-то ничуть и не обижался.

И что интересно – Вовка заметил занятную особенность. Хорошую. Мелкий не скрывал обиду из страха перед Вовкой. Он и правда не обижался. На самом деле. А страх, который был у мальчишки вначале, растворился. Исчез. Очень быстро, буквально за пару дней.

И еще с ним было очень приятно спать на одном топчане. Мелкий был теплый, всегда уютно сопел, когда заснет, и норовил во сне обнять Вовку руками – смешно так… А что иногда он вскрикивал и метался, не просыпаясь, – так и у Вовки было то же самое… а вместе, кажется, это случалось реже у обоих. Как будто они друг другу помогали бороться с одиночеством и тоской. Мелкий уползал поглубже в спальник и старался уткнуться Вовке куда-нибудь за ключицу или вообще в бок. И засыпал почти тут же, как будто в нем поворачивали какой-то выключатель. А если шевельнешься порезче – что-то тихо бормотал про маму и папу. Но и тут не просыпался.

Одиночество его боялось и не показывалось больше. А может – не его, а их?

А однажды, когда посреди ночи Вовка встал – чего с ним обычно не бывало – отлить, то в разгар своего занятия услышал, как Мелкий ползает в спальнике и хнычет. Он и на этот раз не проснулся толком, но в вернувшегося Вовку судорожно вцепился со всхлипом и тут же успокоился опять.

Вовка как-то раз честно спросил себя перед сном вечером: а ты, случайно, не?.. В том лагере у него как раз была первая в жизни «связь» (идиотское слово, если подумать) с девчонкой, потом, в умирающем городе – череда ни к чему не обязывающих «трах-трах», не сказать, чтобы частых, но не один раз и не десять даже. Как результат – девчонку ему хотелось часто. И временами очень сильно. Так сильно, что приходилось прибегать к крайним мерам.

Но и организм и мозги в дружном союзе спокойно ответили на вопрос хозяина, что хочется – именно девчонку. И Вовка успокоился. А Мелкий о таких вещах и вовсе, похоже, не задумывался – срок не пришел. Восьмилетние мальчишки проявляют интерес к девчонкам, только если этот интерес специально пробуждают и старательно подогревают взрослые дураки или сволочи… «Ну а когда придет время… может, как раз найдем ему какую девчонку, – подумал Вовка. – Нарожают мне типа крепостных крестьян. Много».

Но от этой мысли ему стало еще тошней, чем от первой, хотя казалось бы – куда уж отвратительней? И об этом он тоже больше не думал. Не запрещал себе думать, а именно не думал…

Мелкий Вовку часто смешил. Когда Вовка услышал первый раз вызванный какой-то его выходкой свой смех, то изумился и даже огляделся: что за звуки? Смех был неумелым, странным, даже страшным, пожалуй. Вовка подумал, что до войны, услышь он такой смех, – решил бы, что смеется сумасшедший.

И задумался над этим…

А вот давать Мелкому автомат или нет – вопрос у Вовки даже как-то не возник. Младший мальчишка из маленького арсенала Вовки получил «АКМ-74У» на пятый день проживания в «бункере» – и отнесся к оружию очень ответственно, надо сказать. Быстро его освоил и полюбил, кажется… Видимо, с оружием он чувствовал себя сильным и в большей безопасности. А это вещь такая… важная вещь. Был Старший Вовка. Был Настоящий Автомат. И был Дом. И игрушки… Кажется, Мелкому этого вполне хватало…

А вот вчера вечером, – вспомнил Вовка, садясь есть и продолжая наблюдать, как Мелкий играет с грузовичком, – Мелкий его, Вовку, напугал. Здорово напугал. Они просто лениво про что-то разговаривали, и вдруг Мелкий спросил:

– А зеленые деревья – как это?

Вовка осекся на полуслове. Непонимающе посмотрел на младшего мальчишку. Что за чушь он спрашивает: «как это – зеленые деревья»? На них зеленые лис…

 

Тут до него дошел наконец смысл вопроса, и, глядя в любопытные, чистые глаза Мелкого, Вовка почувствовал страх.

Мелкий не помнил зеленых деревьев. Он знал только, что деревья – это черные и серые большие палки, утыканные палками поменьше, которые кое-где торчат на улицах. Ничего зеленого в них не было, конечно.

Вовка засуетился. Хотел было объяснить на словах, но потом спохватился. Включил ноутбук и сам сел к экрану. Подтянул Мелкого, тоже суетливо, и сказал: «Вот, смотри, вот это деревья… – и добавил поспешно: – Настоящие!»

Мелкий смотрел внимательно, почти не дыша…

Ноутбук Вовка нашел полгода назад на каком-то замерзшем мужике. Наверное, тот упал от голода и замерз. Хороший ноутбук, до войны такой мог стоить тысяч тридцать или даже побольше. И куча заряженных восьмичасовых батарей, штук десять, не меньше – тоже была. А в самом буке не оказалось ни игр, ни вообще ничего, почти вся нехилая память была забита книгами, фотками картин, чертежами, песнями, фильмами… Вовка иногда смотрел кое-что – но музыку или кино не включал ни разу, боялся, что разобьет ноут. Почему-то так чувствовалось, отчетливо.

Мужик, наверное, был из тех, кто раньше называл себя выживальщиками. Вовка про них несколько раз читал. Но, видимо, его знания тут не смогли помочь. Умер выживальщик, и все. Все умирают. «Или живут все – или умирают все, выжить в одиночку не получается», – иногда думал Вовка вопреки собственному существованию. И пугался, когда осознавал, что не слишком-то причисляет себя к живым…

На ноуте, кстати, было сколько-то чистого места, и Вовка хотел было вести дневник – пришла такая мысль, – но потом ему стало смешно от этой самой пришедшей мысли, и он так ничего и не завел. Зачем, для кого? А вот теперь машинка пригодилась…

На экране шумели зеленые деревья, и Мелкий вдруг сказал неуверенно:

– А я помню… на них должны быть птицы… живые… И еще разные кошки на них. Которые птиц едят. Такие небольшие, с хвостами.

Вовка нашел ему в компьютере птиц. И кошек…

– Вовка, а можно, я спрошу? – отвлек Вовку от завтрака (это была яичница из порошка, с ветчиной) и размышлений голос оставившего грузовик Мелкого. Он сидел боком, упершись в пол рукой, и смотрел на старшего.

– Угу. – Вовка хрустнул соленой галетой.

– А на свете еще есть люди? Хоть сколько-то? Или только мы?

– Есть. – Вовка со вкусом отпил чай. – Наверняка. Людей было много, все погибнуть не могли. Е-е-есть где-нибудь.

– Вовка, а почему мы к ним не пойдем?

– Куда? – Вовке было лень обрывать малька, пусть треплется. И самому в ответ – почему не поболтать? – В городе или нет никого давно, или прячутся хорошо. Я вообще знаю, как куда добраться, но ты тыквой-то подумай: снегопады, ветер иной раз крыши срывает, сам видел. – Мелкий кивнул. – Куда мы пойдем-то? Нас за околицей или заметет, или просто в сугробах застрянем… Да и вообще. – Он кивнул на радиоприемник: – Вон стоит. Я раньше часто слушал. А потом и бросил – по-моему, полгода назад последняя станция заткнулась. Какие люди? Мы к ним выйдем, а они хавку отберут, одежду отберут, а нас к стенке, и все. Или самих схавают. Ты про людоедов знаешь?

Мелкий кивнул, глаза наполнились невыразимым ужасом. Но он все-таки твердо сказал ломким голосом:

– Люди людей не едят. Это разные дикие только, я… в книжках читал. Я помню, – закончил он несколько удивленно. – Или, может, мне читали… – Он потер лоб пальцем, пытаясь вспомнить.

– А сейчас все дикие, – ответил Вовка и кинул Мальку галету. – На, лопай.

– А я, можно… – Мелкий захрустел галетой. – Я, можно, еще спрошу?

– Валяй.

– А твои папа и мама… – Мелкий сбился, чуть съежился, но Вовка пожал плечами:

– Погибли. Я из лагеря вернулся, а весь центр в развалинах.

– А ты их не искал? Вдруг они уехали?

– Не искал. Да не уехал никто никуда, не успел. Нам военный так сказал. Мне и Сашке. Это дружбан мой… был.

– Военный сказал?

– Ну да, наш военный. В смысле русский.

– Наш – это русский?

– Ну да.

– А кто такой военный?

– Это человек, который воюет… Слушай, заткни ты пасть галетой и хрусти, а то как дам!

Мелкий заткнулся, сделав вид, что очень испуган…

Мелкий, которого звали Петькой и который вспомнил это совсем недавно, но не говорил, потому что Вовка приказал не говорить, – не сердился на Вовку. Ничуть. Ни капли. Вовка для него был… был всем. Ничего такого в прежней жизни мальчика, которую он не очень хорошо помнил, и не только из-за возраста, еще и потому, что ужас, к счастью, стер большую часть памяти, – не встречалось. Он даже не помнил, как и почему остался жив и выжил вообще. Что делал, где жил – почти не помнил и не стремился вспомнить. Рядом был Вовка – вот и здорово!

Вовка был Вовка. И все, что он делал, что говорил, было хорошо и правильно. Даже когда он делал больно или ругался. Это всего лишь значило, что он, Петька, где-то ошибся. «Накосячил». Никакие иные мысли мальчику в голову не приходили.

Вовка его спас. И что пригрозил сначала – тоже ничего. Мир злой. Страшный. Пустой. Холодный. А Вовка добрый…

– Ты добрый, – вырвалось у прожевавшего галету Мелкого.

Вовка вытаращился на него. Даже рот приоткрыл. Поскреб, опустив глаза, вилкой по тарелке. Потом хмыкнул:

– Ну, тебе видней… – и вдруг спросил: – Слушай, Мелкий, а ты своих вообще не помнишь?

– Собаку вспомнил. Когда вчера компьютер смотрели. Таксу, – ответил Мелкий. – И все. Больше ничего. Потом только магазин помню, где ты меня… нашел. И еще как будто кусочки в голове пересыпаются. – Он вздохнул, и Вовка поспешил заговорить о другом:

– Сейчас урок повторим и пойдем прошвырнемся.

– Ага, – с готовностью кивнул Мелкий. – Вот тут я помню все, – самодовольно похвалился он и, вскочив, потащил из тумбочки книжку с надписью «Хранители» на обложке…

Как пришла в голову мысль учить Мелкого читать и писать, Вовка потом не мог и вспомнить. Наверное, со скуки. А вскоре он увлекся сам, и здорово увлекся. Мелкий учился очень быстро и охотно – Вовка даже подумал, что, кажется, мальчишка умел читать и раньше, а теперь просто вспоминает. Ну а что? В пять лет, даже в четыре года вполне мог уметь читать.

А эту книжку они подобрали несколько дней назад. Вовка ее раньше не читал, только смотрел фильм. В книжке рассказывалось почти о том, что и фильме, но не совсем. И трудно было объяснить Мелкому, что такое «фантастика». Кажется, он так и не поверил до конца, что писатель Толкиен просто выдумал все, что написано в книжке. Может, даже думал – с Вовкой он про это не говорил, – что раньше мир как раз и был такой? Кто знает…

Но пойти сразу не удалось. Мелкий попросил еще раз показать на ноуте деревья, и Вовка даже без ворчания включил аппарат. Пока тот запускал программы, вспомнил:

– Были такие печки, я читал… к ним можно ноутбуки подключать и всякое такое разное. Топишь дровами, а она ток вырабатывает. Если найдем – возьмем.

– А что – разное? – заинтересовался Мелкий.

Вовка пожал плечами:

– Ну… разное. Телефоны там. Аккумуляторы. Много всякого. Раньше ток много для чего был нужен.

– А давай такую печку поищем?

– Да я, понимаешь, не знаю – где, в каких магазинах… Вот, смотри, ты что хотел-то? – Он толкнул Мелкого в затылок, поворачивая его голову к экрану.

Мелкий смотрел ролики внимательно. Потом сказал задумчиво:

– Сколько людей… Вов… а они все были плохими?

– С чего ты взял? – удивился Вовка. Вспомнил прошлое и пояснил: – Ну… плохих было много, конечно. Но большинство так… обычные. Ну, обычные, короче. – Вовка не мог объяснить лучше и немного разозлился. Однако Мелкий слушал внимательно и понимающе, а потом спросил неожиданно:

– А если они были не плохие – почему они друг другу не помогли? Вместе же легче.

– Новости. – Вовка опешил. – Как бы они помогли?

– Ну… – Мелкий задумался. – Ну, я не знаю. Вот как ты мне. Ты же меня не убил. И тебе со мной не так скучно, я тебе помогаю, где могу… Смотри, вот какой у нас склад – с него бы человек… человек десять могли бы много-много лет есть. И вообще можно было бы много сделать разного… Вот тут есть фильм такой – как под землей разную еду выращивать. Только мы вдвоем не сможем, а было бы нас десять – может, смогли бы? Вот я и спрашиваю – почему люди друг другу не помогли, если они были не плохие? Собрались бы, продукты собрали бы, и вообще… И жили бы все вместе. А плохих бы поубивали, и все.

Вовка ошеломленно слушал Мелкого. Потом несколько раз открыл и закрыл рот – когда тот замолчал. И признался:

– Слушай, Мелкий, я не знаю, что тебе сказать. Я… – Он поморщился и неохотно продолжил: – Я ведь, например, сначала не один был. Нас команда целая была… мы просто вместе собрались. Пацаны, девчонки… человек двадцать. Мы даже не знакомы были до войны. Сбились вместе, жили у одной девки на квартире, я не знаю, куда ее предки делись. Оружие достали. Ну, говорили, что будем обороняться. Было от кого… и такие же малолетки, и взрослые еще хуже… Сперва, правда, оборонялись только. Потом, когда погода стала… ну, ухудшаться, то еду стали отнимать. Не всегда, искали сами, но если что – и отнимали. Убитые у нас уже были, кто-то от ран умер… Отнимать плохо, ну, мы так говорили: а делать-то что? А потом… – Вовка провел по глазам рукой. – Потом мы семью убили. У них много консервов было, мы их в подвале нашли. Хотели сперва забрать половину. А потом мужика и пацана убили, а женщину… в общем… Не все. Я не стал, еще кто-то не стал. А остальные – да. И девчонки некоторые смотрели и ржали. А потом они же ее и добили. А дальше уже все…

4Герой рассказа слегка ошибся. И собаки и кошки показали чудовищную адаптивность в те годы. Многие устойчивые популяции обнаруживались в безлюдных районах. Хотя, конечно, основная часть пород уцелела рядом с человеком и находилась в зависимости от него.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru