Litres Baner
Прости

Олег Рой
Прости

Глава 4

Может, этот снег уже останется? Не умрет? Даже когда весь ноябрь черный и слякотный, не так тяжело. А если посыплет, укроет, обнадежит – и назавтра опять темнота и грязь? Так еще хуже. Может, этот уже удержится? Так красиво… Как в «Зиме» Вивальди. Стоишь, а сверху белые хлопья сыплются. А тебе совсем, совсем не холодно!

Пять лет назад

Телевизионщики – наверняка приглашенные владельцем автосалона – не опускали камер. Для рекламного ролика (и тем паче для новостей) и пяти минут довольно, но какой оператор откажется от красивой картинки? Мало ли где и когда пригодится. Олеся наблюдала из-под полуопущенных ресниц – со стороны, должно быть, это казалось полным погружением в музыку. Хотя «Зиму» из «Времен года» Вивальди она сыграла бы даже во сне. Пальцы сами бегут, захочешь – не собьешься. Как говаривала знакомая девочка с филфака: корову с мягким знаком написать – да я столько не выпью!

Не нужно думать ни о чем – ни об аппликатуре, ни об акцентах, все настолько выучено, прожито, пережито (да и пьеса-то, как ни крути, несложная), что именно задумаешься – собьешься. Как сороконожка с ее «какая нога следующая». Автоматизм – вовсе не помеха вдохновению. Когда можно уже не думать, а лишь чувствовать, лишь плыть и лететь по этим волнам. Музыка возникает словно бы сама собой. Смычок летает – и словно повинуясь его взмахам, с высоких перекрытий, кружась, падает «снег» (совсем как настоящий). И легкие белые их платья (Карина придумала), расшитые серебром и совсем чуть-чуть жемчугом, тоже летят, взвиваются (не так высоко, как на знаменитом фото Мэрилин Монро, у них-то платья в пол, но так даже красивее), словно кружатся две девушки вместе со снегом. Это владелец салона (как же его зовут-то? договаривается всегда Карина, а у Олеси череда заказчиков сливается в одну сплошную массу) предложил поставить сбоку от скрипачек тепловую пушку, все-таки в заставленном сверкающими машинами гигантском «ангаре» было не то чтобы холодно, но и не жарко, а платья тонюсенькие. Получилось не только практично, но и красиво. Для открытия «предрождественской» распродажи – самое то. И нужды нет, что до Рождества еще далековато. Бизнес – дело такое, кто первый встал, того и тапки, вот владелец и подсуетился. Очень красиво получилось: спящие покуда железные «звери» (стоимостью в годовой бюджет какого-нибудь Люксембурга), сияющие разноцветным лаком, вьющийся над ними снег – и две тоненькие девушки: беленькая и темненькая, но прически одинаковые, и диадемы над нежными высокими лбами – тоже.

Последние взмахи смычков…

Короткий наклон головы – царственный и строгий. Никаких «сценических» поклонов. Они – феи, слетевшие в это чудесное место, какие там поклоны, что вы! И раз владелец сумел договориться с этими небесными созданиями – значит, он крут, значит, покупать здесь машину – это круто, модно и так далее. Невербальная агитация. Каринка очень здорово все эти штуки понимает. Не только заказчиков находить умеет. Записная книжка уже распухла от номеров (телефонная память – дело хорошее, а если вдруг с аппаратом что-то случится? то-то же, предусмотрительность – наше все). Олеся вот совсем не предусмотрительная. Карина не сердится, даже смеется: кому-то практичность, кому-то – музыкальный гений, в одной голове они не уживутся. Она и в самом деле называет Олесю гением. Преувеличивает, да и ее замашки на посоперничать когда-нибудь с Ванессой Мэй вряд ли оправдаются. Но приятно. Даже, может, приятнее, чем шуршащие конвертики после выступлений.

– Не пугайтесь.

Она и не испугалась вовсе! А вздрогнула просто от неожиданности – в этом коридорчике, почти под дверью импровизированной гримерки (комната отдыха возле кабинета владельца салона) никого быть не должно. И тут вдруг откуда ни возьмись – эдакая фигура на пути. И охрана как-то пропустила ведь?

Фигура, впрочем, очень даже ничего. Высокий, сухощавый, узкое лицо с резкими скулами, глаза под немного нависшими бровями кажутся совсем темными, на чеканном подбородке неожиданная ямочка. Не модельный красавчик, но в чем-то даже лучше. Порода. Эдакий граф де Пейрак – только без уродующего шрама. Или этот, как его, мистер Рочестер. И запястья аристократически узкие – на левом видны какие-то немыслимые часы. Карина учила разбираться в статусных шмотках, но Олеся даже названий толком запомнить не умела, не то что отличать «Патек» от «Омеги» – или как их там? Вот голос оценить – это она могла. Глубокий баритон с таким количеством обертонов, что даже негромкий, почти на уровне шепота, он пробирал до мурашек.

– Не пугайтесь, – повторил незнакомец. – Вы прекрасны. Впервые в жизни встречаю живое воплощение пушкинского «гений чистой красоты».

В другой момент Олеся, быть может, возразила бы, что Анна Керн была скорее шатенкой, нежели блондинкой, – но сейчас? Когда голос заставляет слабеть, а взгляд ласкает, поднимает, повелевает… Ох.

– Я Герман, – так же негромко и так же проникновенно представился незнакомец (ах, вот откуда пушкинские мотивы!), подчеркнув имя отточенным кивком и взяв ее за руку.

Холодная, наверное, подумала вдруг Олеся, всегда после выступлений пальцы как лед. Губы, на мгновение коснувшиеся ее запястья, обожгли, показавшись огненными. Пушкин, говорите? Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень… Сглотнув, она сумела-таки вымолвить:

– Олеся.

– Я знаю, – Герман улыбнулся. – Стас – мой друг. Он говорил, что рождественскую распродажу в его салоне будут открывать две прекрасные скрипачки, но я и подумать не мог – насколько. Стас всегда преувеличивает безбожно, сами понимаете: не обманешь – не продашь.

Олеся засмеялась, вспомнив детский мультик:

– Зачем я, буренка, тебя продаю? Сам наговорил, сам поверил?

– Вы еще и умны. И пальцы у вас удивительно красивые. Сразу видно, что вы творите музыку.

Комплимент, если подумать, был так себе. Во-первых, длинные пальцы – чистая генетика. У самого Германа тоже такие, и что, значит, он музыкант непременно? Во-вторых, у скрипачей кончики пальцев левой руки как бы расплющенные и довольно жесткие – мозоли, что вы хотите при многолетней, ежедневной многочасовой борьбе со струнами. Но ведь красота – в глазах смотрящего, правда? И сказать Герман хотел приятное, а не наоборот.

– Музыка не в пальцах, она в голове и, наверное, в сердце, – Олеся чувствовала, что выразилась чересчур пафосно, но точные формулировки никогда-то ей не давались. Ее дело – чистые звуки.

– Вы правы, а я поторопился.

Герман вновь улыбнулся, и Олеся вдруг почувствовала себя необыкновенно красивой – гораздо красивее, чем в «ангаре» под искусственным снегом и искусственным ветром, – и удивительно легкой. Такой, какой бывала, лишь когда летела на волнах очередной мелодии.

– Леська, ты… – выглянувшая из «гримерки» Карина осеклась.

Герман повернулся к ней, продолжая улыбаться:

– А вы, как я понимаю, Карина? Стас говорил.

– Карина, – подтвердила та, глядя все еще настороженно, но уже с ноткой почти восхищения. Она-то небось и часы, и костюм, и стрижку (явно не из микрорайонской парикмахерской) уже «срисовала».

– Могу я попросить вас разделить со мной скромный холостяцкий ужин?

– Меня? Холостяцкий? – глаза Карины сузились, голос заледенел.

– Вас обеих, разумеется. Холостяцкий – потому что только холостяки ужинают в ресторане. Увы, – он сокрушенно развел руками.

Неизвестно, собиралась ли Карина бросить в ответ что-нибудь едкое насчет «кто девушку ужинает». В любом случае – не успела.

– Герман! – Хозяин салона лучился такой улыбкой, что ее хватило бы на освещение того самого «ангара» с автомобилями. Впрочем, от приятеля он тут же отвернулся: – Кариночка! Я вас не обидел?

– Что вы, Станислав Сергеевич, все в порядке, – Карина улыбалась не менее лучезарно, значит, суммы в конвертиках были вполне приятными.

– И я могу надеяться на продолжение нашего сотрудничества? Скажем, под Пасху?

– Звоните, – царственно кивнула Карина.

– Герман, ты чтоб моих музыкантш не обижал! – Он погрозил приятелю пальцем.

– Как можно, Стасик! Я всего лишь хотел угостить девушек ужином. У тебя тут как-то…

– Да уж. Буфет есть, но… Как-то я не озаботился, винюсь. Хотя можно заказать, привезут…

– Но это совсем не то, – все так же улыбаясь, перебил Герман. – И если ты так беспокоишься за безопасность девушек, можешь составить нам компанию.

– Э-эх! – вздыхал Стас очень искренне. – Я-то с превеликим бы удовольствием, да куда мне сейчас! Пока народ тепленький, самое время их немножечко растрясти, а?

– Ну тряси, тряси. Карина, Олеся? Так как насчет поужинать?

Девушки переглянулись. И после секундного размышления Карина кивнула.

Олеся и опомниться не успела, как оказалась… в сказке? Спасибо еще Карине, приходилось уже бывать во всяких дорогих и пафосных местах, но одно дело – для работы, совсем другое – в качестве гостьи. Ее пригласили – она будет получать удовольствие. Хотя бы сегодня. И нет, она не станет пялиться на окружающую роскошь, как будто Манька из каких-нибудь Гнилых Косушек. Хотя роскоши было, пожалуй, слишком много. Расписные потолки, украшенные позолоченной лепниной, гигантские зеркала и гобеленовые медальоны в простенках между колонн, переливчатый мрамор и сияющий паркет, благородная темная зелень диковинных растений и сверкающая бронза дверных ручек и настенных светильников. Официанты в черных фрачных парах скользили вокруг, как ожившие ноты. Их же внезапный знакомец был тут, похоже, завсегдатаем – официант называл его Германом Владимировичем.

Даже Карина, в машине пытавшаяся доставать Олесю вопросами, притихла, только шепнула: «Не упусти!» Олеся отмахнулась. Принцы – не для Золушек, но можно хоть один-то вечер о законах жизни не думать? Просто наслаждаться моментом. Здесь был другой мир. Здесь никто не задумывался о выборе между новой книжкой и батоном колбасы, не вспоминал о коммунальных платежах, здесь все улыбались, целовали друг друга в щечки, небрежно усаживались, бросая официанту «мне как обычно». Здесь все было легко, пахло ванилью и еще чем-то острым, свежим, непередаваемо притягательным. Кружилась голова, а тело казалось невесомым, как пузырьки шампанского в узком, неправдоподобно изящном бокале…

 

Как это она ухитрилась возле собственной двери оказаться? Да еще и за хлебом зашла, вот пакет в руке – совсем удивительно. Так, не ровен час, на автопилоте окажешься в какой-нибудь Неверландии. Хотя там, наверное, хорошо…

Но за дверью, разумеется, никакой Неверландии не оказалось. Может, потому что она – не фея?

– Ты сегодня прямо фея! – Улыбающаяся бабушка встречала, как обычно, в прихожей. – День хорошо прошел?

Увиденное в зеркале Олесе неожиданно понравилось: холод разрумянил всегда бледные щеки, капельки от растаявшего снега блестели на волосах драгоценными алмазиками, ресницы от влаги стали совсем темными, и глаза сияли из-под них так ясно, так красиво… Пуховик, правда, лучше бы поярче, но черный практичнее.

– День? Да, славно. Вчерашние поступления в базу вводила, потом студия «Алые паруса». Нам все директивы какие-то спускают, а я ребятам вслух читаю – и ведь приходят! Значит, интересно им! Но такие смешные! Сегодня «Капитана Блада» читали, ну и давай про пиратов спорить. Я им про Генри Моргана, а они про каких-то корейских пиратов, китов-призраков и еще каких-то чудовищах, о которых я вообще впервые слышала! Надо как-то следить…

– Да, – бабушка покачала головой. – Сабатини не в моде. Все в интернете свои драмы глядят.

– Ба! Не драмы, а дорамы, так азиатские сериалы называются, я ж тебе говорила.

– Драмы лучше звучит, – упрямо возразила бабушка. – Поклонник-то твой был?

– Ба-а-а! – почти застонала Олеся. – Как тебе не стыдно? Зачем я вообще тебе об этом рассказывала! Вадим – хороший мальчик, и читать любит, историей интересуется.

– Ну любит так любит, я просто так спросила. Мой руки и за стол, – бабушка, как всегда, оставила за собой последнее слово.

Олеся только улыбнулась.

– Спасибо, очень вкусно, – от души поблагодарила она, опустошив тарелку. Казалось бы, что такого, обычный суп с фрикадельками, но – в тепле и уюте их маленькой кухоньки, рядом с родным человеком – получается куда вкуснее всех Карининых деликатесов, вместе взятых.

– До чего вы там вчера дошушукались? Карина опять великую любовь нашла? – Таисия Николаевна словно подслушала Олесины мысли.

– Нашла, – Олеся вздохнула. – Надеюсь, хоть теперь у нее все сложится. Кто-кто, а уж Каринка-то счастье заслужила.

– Эх, если бы все было так просто, – бабушка вздохнула. – Счастье нельзя заслужить. Это ж не медаль, не почетная грамота, не премия. Так-то хорошо бы было: раз хороший человек – на тебе счастья полной ложкой. А если уж вся жизнь для людей, и честный, и добрый, и работает всем на пользу – вот тебе целую бочку счастья, ешь – не хочу. Да только не бывает так. Счастье, Лесенька, оно…

– Оно – что? Как Синяя птица?

– Ну да. Случай – и все горит и сияет. Случай – и… все, – она замолчала, глядя в темное стекло.

Олеся знала, что она видит. Она и сама (сколько раз слышала ведь эту историю) видела в темном стекле словно кадры черно-белой хроники: парень и девушка шагают, держась за руки, вдоль широкой улицы, под нераспустившимися еще деревьями, сквозь едва рассеянную редкими фонарями темноту. Огромная Москва сонно дышит, баюкая влюбленных на своей широкой ладони, расчерченной линиями улиц, проспектов и переулков. И, отражаясь в чуть поблескивающей ленте реки, летит над ними мелодия «Случайного вальса»: «Хоть я с вами почти не знаком, и далеко отсюда мой дом, я как будто бы снова возле дома родного. В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем».

Глава 5

Серая тетрадь

«В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем…»

«Случайный вальс» – это наша песня. Она и так-то была в моде в те времена, но для нас с Тосей наполнялась особенным смыслом. Именно под эту песню мы впервые поцеловались. И сегодня, несмотря на прошедшие годы, я ясно слышу эту мелодию. Да, многое изменилось, и страна сейчас совсем другая, а Таня, с которой мы прожили вместе непростую, но долгую и все же прекрасную жизнь, Таня уже умерла. Недалек тот час, когда и я последую за ней, потому и решил вот записать самое важное, что в моей жизни произошло.

Потому что вдруг, едва стоило начать вспоминать, оказалось, что самое важное – Тося. С Таней о Тосе я не говорил никогда. Может, она и догадывалась о чем-то. Не знаю. Таня очень помогла мне в самое тяжелое время. Без нее я, наверное, вообще не выжил бы. И все-таки именно Тося осталась в глубине памяти как самое светлое и важное, что случилось в моей жизни.

Но сперва нужно написать немного о себе самом. Когда-нибудь моим внукам или правнукам, в руки которых попадет эта тетрадь, наверное, захочется узнать, что за человек я был и отчего в моей жизни случилось столько неразберихи. Если же не захочется – ну так они и читать не станут.

Дедушкин почерк оказался, несмотря на любовь к завитушкам (к ним нетрудно было привыкнуть), вполне четким. Значит, думал Александр, переворачивая первую «вводную» страницу, записывать дедушка начал после бабушкиной смерти, то есть примерно пять лет назад. Сам Саша тогда приоритетной задачей считал зарабатывание денег и с головой был погружен в развитие собственного бизнеса – и выспаться-то толком не всегда удавалось, что тут говорить о поддержании родственных связей. Деда он навещал по праздникам или когда требовалось привезти очередные сумки с продуктами. Тот подолгу крутил в руках очередную яркую упаковку, ворча не слишком одобрительно: «Какой такой штоллен? Не, я понимаю, что из Германии, но… В наше время вот это вот кексами называли, и у каждой хозяйки свой рецепт был. И столько всего туда уж точно не пихали. Изюм разве что, кекс ведь – он навроде пасхального кулича. А тут и изюм, и орехи, и еще что-то разноцветное… Чего? Цукини? Это ж кабачки такие длинные, помню, их даже на кухне выращивали, называли вьетнамский кабачок, отрезали – и прямо на сковородку, а он, даже обрезанный, рос себе и рос. Чего? Не цукини, а цукаты? Какая разница! Нет, ну надо ж столько напихать! Орехов разных, цукини эти… Прямо не кекс, а салат какой-то! А, ладно, с чаем сойдет. Как к немцам-то съездил? Чего у них? Костик там как? Да куды ж ты намылился-то? Чайку бы попили, с этим самым штолленом…»

Какой там чай! Так, на бегу. Саше вечно было некогда, он поглядывал на моднючие свои швейцарские часы (ничем не лучше «Полета», если подумать, но – статус обязывает): час, максимум полтора – и довольно. А деду поговорить хотелось, общения не хватало, вот, значит, и завел тетрадку… Тихо сам с собою я веду беседу. Видать, уверил себя, что до него никому нет дела. Костик, второй внук, сын тети Оли, и вовсе осел в Германии: начав там дело, как-то быстро женился на сухой, как породистая лошадь, Амелии, и дети их, такие же сухие и белобрысые, копия мамочки, по-русски и то через пень-колоду объясняются. Это, получается, и есть те самые правнуки, на которых рассчитывал в своих записках дед? На миг Саше стало стыдно. Нет, не то чтобы именно стыдно, но – нехорошо это. Кира, деньги, бизнес… Не так он приоритеты расставлял, ох, не так. Но время – шоссе с односторонним движением. Не вернешь, ничего не вернешь. Можно, конечно, попросить прощения за свою когдатошнюю торопливость – но это как-то глупо. Только и можно – исполнить последнюю дедову просьбу.

И ведь странно – просьба просьбой, но ему и самому стало интересно.

Первые страницы дед занял рассказом о самом начале биографии, тут Александр был более-менее в курсе. Родился на Урале, в семье инженера, судя по всему, весьма талантливого: перед войной того (вместе с семьей, конечно) даже перевели в Москву. В школе дед не только преуспевал в точных науках (отцовские гены или отцовское воспитание сказались), но и активно участвовал в выпуске школьной газеты. Надо же, удивился Саша, заметки писал! И стиль, судя по этой тетрадке, у деда имелся. Поступил он, однако, не на журфак или филфак, а в Московский инженерно-физический (круче МИФИ были только физтех и Бауманка, это Саша знал), но журналистских упражнений не оставил, некоторые из его заметок даже «Комсомолка» публиковала. Впрочем, писал дед о тех годах скупо. Положим, войну вспоминать не хотелось, да и маленький он еще был, но Московский фестиваль молодежи лишь упомянул, а ведь событие было масштабнейшее. Похоже, дед изначально сосредоточился на одной теме – Тося. Тося…

Табло электронных часов подмигивало красивым сочетанием «00:22», но оторваться от тетрадки уже не получалось – когда же главное-то начнется? Усмехнувшись, Александр насыпал в турку полуторную дозу кофе и добавил не только привычную корицу, но и немного перца. Получилось… бодряще. Ну и тетрадка, словно в награду за упорство, не разочаровала.

Серая тетрадь

«На танцы я тогда пошел больше за компанию, но Тосю разглядел моментально. Никогда, ни до, ни после, я не встречал таких ярких глаз. Она смотрела как будто прямо в душу, как будто все-все о тебе знает и понимает лучше всех на свете. Волосы она заплетала в две косички, коротенькие, смешные и трогательные. Глаз невозможно было отвести.

И наговориться мы никак не могли. Шли по каким-то улицам и говорили, говорили, говорили. Тося училась на педагогическом и очень много читала. Я, правда, запомнил только про роман Валентина Иванова, который как раз выходил в альманахе „Мир приключений“, она так ждала очередного выпуска, словно это была не книга, а рассказ о ее близких родственниках.

– Эти викинги – они же как фашисты! – Она чуть не подпрыгивала, а глаза так и сверкали. – Так им и надо! На Русь всегда приходили всякие… ну там татаро-монголы, шведы, викинги вот, французы со своим Наполеоном, ну и фашисты теперь… Жадные дураки! Ведь мы каждый раз их били!

Если бы можно было вернуться туда, в то время! Никогда, ни за что бы Тосю не отпустил!

В следующий раз мы гуляли вокруг проспекта Мира. Там как будто смешались прошлое и будущее: старенькие деревянные домишки с вросшими в землю окошками – и огромные, красивые современные здания. А мороженое! Это было самое вкусное мороженое в моей жизни! Тогда только-только сомкнули кольцевую линию метро, мы спустились вниз и долго по ней катались, выходя на каждой станции. Я читал про лондонские и нью-йоркские подземки, там их называют „тьюб“, труба. Труба и есть: темная и вонючая. А у нас – прямо памятники архитектуры! Настоящие дворцы! Беспорядка и толчеи тогда таких, как сегодня, не было, и пахло свежестью. А еще землей и бетоном, новостройки же. Тося сказала, что так пахнет будущее!

– Ничего не было, а мы построили! И год от года будем жить все лучше и лучше! И коммунизм построим, а потом к нам присоединятся другие страны, и земля станет единой. Можно будет в любой момент поехать куда угодно, хоть в Африку, хоть в Америку! И никаких разрешений не потребуется!

– Почему именно в Африку или в Америку?

Краснея, Тося рассказывала, что, когда читала приключенческие книжки, ей ужасно хотелось своими глазами повидать и прерии, и индейцев, и диких мустангов, и настоящих трапперов.

Ее удивительные глаза, когда она вспоминала о приключениях в книжках Майн Рида или Купера, так и сияли. Я знал, конечно, что все индейцы давным-давно сидят по резервациям, а трапперов и вовсе никаких не осталось. Но не возражал. Только слушал. И смотрел, как двигаются ее губы. Но поцеловать долго не решался, боялся обидеть или отпугнуть. Шутка ли, чуть не вчера познакомились!

Мне и сейчас кажется, что все это было вчера, так ясно я все это вижу. Так и не решившись ее поцеловать, я еще долго-долго стоял под окнами общежития, глядя на захлопнувшуюся за Тосей дверь, и едва успел на последний троллейбус.

В парке Горького как раз снова посадили розы и поставили новый фонтан. Жизнь постепенно становилась прежней, а иногда и лучшей. В войну многие скульптуры и фонтаны парка пострадали, а в розарии стояла зенитная батарея. Помню и выставку трофейной техники, мы с мальчишками пробирались сюда поглазеть на фашистские танки и самолеты, уже безвредные, как выпавшие у когда-то грозного хищника зубы. Иногда мы швырялись в них камнями – и тут же сбегали, чтоб не попасться смотрителю, который и так-то нас гонял.

Водить по парку Тосю было еще интереснее. Она приехала недавно, а довоенной Москвы и вовсе не видела, и слушала мои рассказы, буквально затаив дыхание.

– Ты так здорово все описываешь, аж мурашки пробирают, – у меня от ее похвал тоже чуть не мурашки по телу бегали.

Хотя, может, и потому, что начиналась осень и ветер нес отчетливую прохладу. Помню, как мы стояли в розарии, а Тося глядела на цветы, на фонтан, на небо так сосредоточенно, словно изо всех сил старалась все запомнить. Словно перед экзаменом.

 

– Только подумай, – она вдруг показалась мне очень грустной. – Это ведь последние розы этого лета! Так хорошо и так… странно? Завтра будет уже холоднее, и лепестки скоро потемнеют, их унесет ветер, и небо поблекнет. Но сейчас они – и розы, и фонтан, и небо такое яркое – как-то особенно прекрасны. Как будто именно неизбежность увядания придает им особенную прелесть…

И розы пахли словно бы сильнее, и запах их был не только сладким, но и немного горьким, словно к радости примешивалась грусть. Почему мне тогда вдруг захотелось спорить?

– Ну и что, что лето уходит? – возразил я. – Потом будет золотая осень, потом зима, это тоже здорово. Советский человек может и должен смотреть в будущее с оптимизмом, а не печалиться, как какие-нибудь декаденты, об уходящем, – я тогда только выучил слово „декаденты“ и казался себе очень умным. – Завтра ведь будет лучше, чем вчера, как же иначе?

– Конечно, – она кивнула. – Просто мысль странная в голову пришла, вот и все. Но ты прав, это глупо и даже нечестно так думать. Мы победили в самой страшной войне, подняли страну из руин, ты же сам говорил, что тут зенитки стояли, а теперь розы… Конечно, впереди лучшее!

Ветер донес до нас звуки оркестра, он тогда нередко играл в парке Горького. Это была та самая мелодия: „В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем“. И мелодия эта была вовсе не об оптимизме, о котором твердил я, юный болван, а о той странной красоте скоротечности, о которой говорила Тося. Она поежилась, и я набросил на нее свой пиджак. И – не удержался. Поцеловал. И она не испугалась, не обиделась, не оттолкнула меня!

Почему ее улыбка показалась мне немного печальной? И почему я не задумался об этом? Об улыбке уходящего лета, о странной горчинке в сладком запахе роз?

Зимой все почему-то проще. Наверное, потому что меньше становится и красок, и звуков, и оттого все как будто ярче. Не знаю. На катке, куда меня стала вытаскивать Тося, тоже часто запускали „Случайный вальс“. Она танцевала (она прекрасно каталась), а я боялся отцепиться от бортика. Даже если не падал, все равно был как та самая корова на льду. Но это нам не мешало, наоборот, заставляло больше смеяться и шутить. После катка мы нередко заходили к нам. Тося сперва стеснялась, но мама сразу усаживала ее за чай и угощала собственного изготовления плюшками, а отец исподтишка показывал мне большой палец – мол, не упусти.

Помню, как дядя Валера, наш сосед, ворчал: „Жених, фу-ты ну-ты! Совсем недавно еще в футбол в коридоре играл и все наши банки побил!“ Ворчал он, конечно, не со зла. Он вернулся после Победы почти без единой царапины, а вот жена его, каждую осень заполнявшая те самые банки чудесными вареньями, осенью сорок первого наотрез отказалась ехать в эвакуацию и вместе с сынишкой дяди Валеры погибла во время очередного воздушного налета.

Признаюсь, что в то время я так много думал о Тосе (или был с ней), что порядком подзапустил учебу, так что меня даже на комсомольском собрании прорабатывали. Дима, наш комсорг, произнес пламенную речь о том, что некоторые (сделал длинную паузу, сверля меня, сидящего отдельно от всех, суровым взглядом) тратят драгоценное время на танцульки и тому подобные развлечения, вместо того чтобы все силы отдавать учебе.

– Нам не нужны такие безответственные комсомольцы! – вещал он. – Какие из них получатся работники? Строители коммунизма или горе-недоучки и лодыри? Сейчас, когда многие наши товарищи усердно трудятся на комсомольских стройках, поднимают целину, участвуют в стахановском движении и посвящают себя дальнейшему росту мощи нашей страны, что мы видим? Есть те, для кого важнее всего танцульки и модные брюки!

Ребята за меня вступились (не так уж сильно я и запустил учебу), я пообещал исправиться, но Дима все равно смотрел на меня косо.

Что ж, пришло время рассказать о Дмитрии Родионове, который учился на курс старше меня и руководил нашей комсомольской организацией. На всех он смотрел так, словно каждый был в чем-то виноват и только под родионовским руководством может встать на путь исправления. Он писал блестящие отчеты о проделанной работе и, вероятно, планировал карьеру не на инженерном поприще, а по комсомольской линии. Инициативами он просто фонтанировал: субботники, воскресники, помощь заводу, помощь сиротам, спартакиады в честь каких-нибудь дат. Мы, разумеется, не в состоянии были заниматься всей этой общественно-полезной деятельностью одновременно, потому каждое начинание, едва вспыхнув, гасло. Соорудив очередной блестящий отчет, Дима рождал следующую инициативу:

– Дорогие мои товарищи! В это непростое для страны время мы должны… должны… должны…

Речи произносить он умел. Чеканил слог, сверкал глазами. Вожак, трибун и пламенный агитатор.

Мне Родионов не нравился. И он меня тоже невзлюбил. Хотя особых поводов к тому не было, я нередко ловил его колючий, злой взгляд. Не знаю, чем я его раздражал. Может, тем, что не боялся и не раболепствовал? Так не я один, его многие считали болтуном, хотя вслух ничего такого, конечно, не говорили. Когда Родионов затеял это самое собрание по поводу моих учебных проблем (не слишком серьезных, если вправду), я здорово удивился. А Мишка Колокольцев, мой тогдашний приятель, советовал быть с Родионовым осторожнее. Да и в институте говорили всякое. Особенно по поводу выборов, после которых он стал комсоргом факультета. Вроде как имелась тогда и альтернативная кандидатура, но тот парень оказался морально несоответствующим. Не то спекулировал, не то в контактах с иностранцами был замечен, не то еще что-то. Чуть до исключения из комсомола не дошло. Из института он ушел и куда-то пропал. Подробности мне не известны, но сейчас думаю, что все это было делом рук Дмитрия Родионова…»

Снился Александру каток: по исчерченному узорами льду скользили невесомые девушки в белых платьях, с темного неба летел и кружился в такт таинственной, очень красивой грустной мелодии редкий снег, посверкивая в лучах спрятанных где-то прожекторов. Снежинки выглядели неправдоподобно крупными, а следы от коньков казались загадочными письменами, которые непременно нужно было расшифровать. Саша, может, справился бы, но рядом, опираясь на невысокий бортик, стоял человек в надвинутой на глаза черной шляпе и за что-то Александра очень строго отчитывал. Речь его звучала так же непонятно, как загадочные ледяные письмена. Только в голове навязчиво звучало: «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст».

Проснувшись, он словно назло видению включил в ноутбуке именно джаз – тот, традиционный, новоорлеанский и около того. Более поздние эксперименты его пугали, как все непонятное. Может, знатокам оно и надо, не зря же пишут, что джаз – самое сложное для восприятия музыкальное направление, но он-то – просто слушатель, ему и Дюка с Эллой довольно. Время лета, и как легко жить, и отец твой богат, и мать прелестна, спи, малыш, не плачь!

Интересно, нравится ли знаменитая гершвиновская колыбельная деду? Почему они никогда не говорили о музыке? Хотя вот рок-классику дед вроде бы одобрял, когда Александр в машине включал «Квинов», «Нирвану» или «Роллингов», кивал, словно соглашаясь с чем-то. В последний год, когда пришлось из владельца таксопарка превратиться в простого водилу, Александр не заводил в салоне ни попсы, ни тем паче шансона, а дед посмеивался – нетипичный ты, Сашка, таксист. Но, может, «типичных» таксистов и в природе не существует, так, миф общественного сознания. Одна из коллег слушала лишь романсы, что при ее тяжелой, квадратной, почти мужской фигуре и почти таком же лице казалось немного странным. Но как там говорят: на вкус, на цвет все фломастеры разные? Наверное, и попса, и клубняк, и шансон чью-то душу радуют. Не из-за чего копья ломать.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru