Олег Рычков Грань Тропа Мары

Максим сбросил её плечом — она ударилась о косяк, но не вскрикнула. Он стоял, тяжело дыша, глядя на трубу, из которой капала ржавая вода, застывая шариками. Руки дрожали от ярости и бессилия.

Вой стих до жалобного скуления и замер. Тишину нарушало лишь дыхание и треск пластика — бутылка лопнула, лёд выпал на газету, оставив мокрый терновый цветок.

— Свет! — прохрипел Максим. — Выключи красный!

Наталья щелкнула тумблером. Комната погрузилась в мрак, разбавляемый лишь бледным светом фонарей с парковки. Максим подошёл к окну, хотел отдернуть штору, но замер. Провёл пальцем по стеклу — изнутри толстый слой инея. Сложный папоротниковый узор, как в крещенский мороз.

Он стёр иней. За стеклом — детская ладонь, прижатая к третьему этажу. Чёткий отпечаток с завитками кожи, заполненный снегом, который не таял от тепла. Маленькие пальчики, короткие ногти, на одном — облупленный лак.

За окном — только ноябрьская тьма и ледяной дождь. Никого. Но отпечаток оставался, будто приклеенный снаружи.

Волосы на затылке встали дыбом. Холод от окна не имел отношения к погоде — это была стынь пустой могилы.

Он отступил.

— Третий этаж, Наташ. — Голос ровный, но пальцы на цевье побелели. — Как они могут стучать в окно третьего этажа? Здесь нет балконов, только гладкая стена. Откуда они?

Наталья подошла вплотную. Она смотрела не на стекло, а на отражение брата. И за его спиной тени от мебели начали вытягиваться, складываясь в непропорциональные фигуры в остроконечных колпаках — маленькие существа, застывшие в ожидании.

Она достала из кармана коробок охотничьих спичек — с красными головками, зажигаются даже о мокрую поверхность.

— Нам нужно живое дерево, Макс, — прошептала она. — Сейчас. Я видела берёзу за турбазой. Пока они не напали — выходим через чёрный ход. У нас пара минут.

Максим проследил за её взглядом. В углу шкаф отбрасывал тень, которая росла, становилась объёмной — и внутри проступили два тусклых глаза, как заклёпки.

Он встал между сестрой и шкафом, поднимая топор.

— Беги. Я прикрою. Если через три минуты не выйду — зажигай берёзу. И ещё... — он вытащил из кармана старую фотографию в кожаном рамке. Отец, молодой, на фоне этой же турбазы, двадцать лет назад. Максим нашёл её в генераторной, среди хлама, с надписью на обороте: «Аркадий, 1987, Торжок, база «Сосновка». И внизу, другим почерком, словно дописано позже: «45-й километр МКАД».

— Он был здесь. И оставил подсказку. — Максим сунул фото в руку Наталье. — Если я не вернусь — сохрани. Это ключ к следующему маяку.

Наталья мельком взглянула, узнала снимок из альбома матери.

— Зачем он был здесь?

— Не знаю. Но теперь знаем, куда ехать дальше.

Он не дал ей ответить. Повернулся к шкафу, ударил лучом в тень. Та зашипела, отпрянула — на миг мелькнуло сморщенное лицо с пустыми глазницами, и исчезло в коридоре, откуда донёсся звон колокольчиков — теперь у самой двери.

— Живо! — гаркнул он.

Наталья рванула к чёрному ходу, сбивая стул. Ворвался ледяной воздух, но она уже бежала к берёзе со спичками и тетрадью.

Максим остался один. За дверью скрёб когтями. Он перехватил топор, шагнул вперёд:

— Ну давай, ряженый. Посмотрим.

Из глубины коридора донёсся детский плач. Максим понял: это не Шуликун — та самая ладонь звала его по имени.

Он стоял у двери. Звон колокольчиков нарастал. Тени под дверью уплотнялись. Он шагнул вперёд. Но за окном вспыхнул свет — жёлтый, тёплый, живой. Наталья зажгла берёзу. Сухая кора вспыхнула мгновенно, пламя взметнулось, озаряя поляну и окна.

Звон оборвался. Тени дёрнулись, отшатнулись, попятились в коридор. Живой огонь жёг их.

Максим не опускал топор, пока звон не стих окончательно. Затем подошёл к окну. Наталья стояла у горящей берёзы, прижимая тетрадь. Бледная, но глаза горели.

— Они ушли, — сказала она, когда Максим открыл окно. — Свет держит их на расстоянии.

Он вылез, обнял её за плечи. Она дрожала от напряжения.

— Мы не можем остаться. Когда огонь погаснет, они вернутся.

— Уедем на рассвете.

Они сидели у костра всю ночь, сменяя друг друга. Шуликуны не приближались, но Максим видел их тени в окнах — они ждали.

На рассвете они сели в «Ниву» и выехали на трассу. Небо было серым, ледяной дождь снова забил по стеклу. Турбаза осталась позади.

Наталья держала в руках фотографию отца.

— Куда теперь? — спросила она, глядя на надпись обороте.

Максим сжал руль.

— 45-й километр. Там, где отец оставил следующую зацепку.

Глава 3. Кольцевая аномалия

Они въехали на МКАД глубокой ночью, когда огни встречных машин уже не слепили, а тянулись редкими пунктирами — дальнобойщики, такси, редкие курьеры. Максим вёл «Ниву» по правому ряду, сверяясь со старым атласом автодорог, где отец жирно обвел фломастером кольцо. Они искали сектор между Рублёвкой и Новой Ригой — там, где бетонный рельеф совпадал с царапиной на обороте старой фотографии. В салоне пахло бензином, сухими травами и их собственным потом — они не спали уже больше суток, но адреналин работал лучше любого кофе.

— Расскажи ещё раз про отца и турбазу, — попросила Наталья. Она сидела, поджав ноги под себя, и в свете приборной панели её лицо казалось вырезанным из старого воска — бледное, с тенями под глазами, которые за последние дни стали глубже и темнее.

— Я уже рассказывал, — Максим не сводил глаз с дороги.

— Расскажи ещё. Мне нужно услышать это снова. Чтобы запомнить.

Он вздохнул, но не стал спорить. За годы скитаний он научился понимать: сестре иногда нужно проговаривать вслух то, что уже известно, чтобы сделать это реальным.

— Я нашёл фотографию в генераторной. Засунул её за трубу, в щель между кирпичами. Там даже пыли не было — кто-то подкладывал её туда недавно. Может, за месяц до пропажи. На обороте — надпись: «Аркадий, 1987, Торжок, база «Сосновка». И внизу, другим почерком, словно дописано позже: «45-й километр МКАД».

— Он знал, что мы будем искать, — тихо сказала Наталья. — Он оставлял нам хлебные крошки.

— Или ловушки, — поправил Максим. — Мы ещё не знаем.

Она замолчала. Смотрела на дорогу, но видела другое — чернильные узоры в тетради матери, которые складывались в знакомый цветок терновника. Её шея начала ныть — под кожей набухала горячая жила, отдаваясь тупым эхом в основание черепа, словно внутри натягивалась струна из замерзшего стекла. Она потёрла место, но боль не проходила.

— Наташ, ты в порядке? — Максим покосился на неё.

— Да. Просто устала. — Она солгала, и оба это знали.

Они въехали на развязку, где ряды фар тянулись в обе стороны, как светящиеся бусы. Но что-то было не так. Впереди, за поворотом, огни не двигались. Они стояли на месте, превратившись в неподвижную гирлянду.

Максим сбросил скорость, затем нажал на тормоз — но «Нива» не затормозила. Колёса пошли юзом по сухому асфальту, словно дорога покрылась невидимым маслом. Он вывернул руль, пытаясь удержать машину, но она потеряла управление и медленно, как во сне, развернулась поперёк полосы. Двигатель заглох. Обороты упали до нуля, и стартер лишь бессильно щёлкнул релюхой.

Тишина. Полная, ватная, неестественная тишина, в которой утонул даже гул шин.

Максим ударил по рулю ладонью. Панель приборов уже гасла: сначала потух цифровой экран магнитолы — последние цифры частоты застыли на 88,2, словно радио пыталось поймать сигнал из другого мира. Затем медленно, как затухающая сигарета, истлела подсветка спидометра. Погасли фары, и вокруг них сомкнулась густая, непроглядная тьма, разбавляемая лишь тусклым светом уличных фонарей — они, к удивлению, продолжали гореть.

— Предохранители? — спросила Наталья. Она уже рылась в поясной сумке, нащупывая коробку с запасными керамическими предохранителями. Голос у неё был ровным — профессиональное спокойствие, выработанное за годы опасностей.

Максим дёрнул крышку блока под рулевой колонкой. Пластик обжёг пальцы — он был горячим, будто внутри продолжалось короткое замыкание. Внутри вместо аккуратных стеклянных цилиндров зияли пустые гнезда — керамика испарилась, оставив лишь черные подпалины на металле и едкий запах сожженной изоляции. — Выгорели напрочь. — Он потряс обожженными пальцами. — Не перегрузка. Магия Сквозняка жрет электричество напрямую, ей не нужны провода.

Он посмотрел на свои механические «Восток-Амфибия» — отцовский подарок на совершеннолетие. Стрелки мелко подрагивали, но продолжали отмерять время. Три часа ночи. Секундная стрелка дёргалась, как игла сейсмографа, но не останавливалась.

Снаружи стояла абсолютная тишина. Не работал ни один двигатель на двенадцать полос кольца. Только где-то далеко, со стороны области, монотонно выл чей-то автомобильный гудок — заунывно, без пауз, словно кричало само железо от боли. Звук не утихал, не менял тональности — он был ровным, как похоронный колокол, застрявший в одной ноте.

Максим толкнул дверь. Она открылась с противным скрипом, и он вылез под ледяной ноябрьский ветер. Воздух пах озоном — так пахнет воздух после удара шаровой молнии или перед самой страшной грозой: резкий, металлический привкус на языке, от которого немеет дёсна. Небо над Москвой было чистым, если не считать обычного рыжего купола светового загрязнения. Асфальт тоже был сухим. Ни капли дождя. Ни снега. Только ветер — он дул не с какой-то стороны, а отовсюду сразу, заставляя волосы на затылке вставать дыбом.

Они были не одни.

Справа и слева стояли сотни машин: ржавые «Жигули» с облезшей краской, новенькие кроссоверы на литых дисках, грязные фуры-дальнобои с прицепами. И в каждой из них сидели люди. Они не двигались, не разговаривали, не смотрели по сторонам. Они просто сидели, застыв в позах водителей, которые ждут зелёного сигнала светофора.

Водитель маршрутного такси справа смотрел строго перед собой. Его руки лежали на верхней части руля — левая на десяти часах, правая на двух. Пальцы не шевелились. Глаза широко открыты, зрачки расширены так, что радужка превратилась в тонкое коричневое кольцо. Он моргал раз в полминуты — оба глаза одновременно, с глухим влажным звуком, который был слышен даже через закрытое стекло.

Его машина медленно, сантиметр за сантиметром, ползла вправо. Руль поворачивался сам по себе, подчиняясь невидимой руке. Переднее колесо мягко перевалилось через низкий разделительный бордюр. Металл бампера начал скрести об отбойник, высекая длинную яркую искру, но водитель даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, и только уголки его губ слегка приподнялись — не улыбка, а скорее судорога.

То же самое происходило везде. Машины плавно стекались к краям дороги, заполняя технические тротуары, упираясь в бетонные блоки и замирая. Это была самая жуткая авария в истории города — и в ней никто не пострадал, все жертвы оставались при этом идеально вертикальными.

— Магнитная буря? — Наталья вышла с другой стороны, зябко кутаясь в телогрейку. На её шее звякнули амулеты — резко и тревожно, как бой набатного колокола.

Она достала тот самый компас — отцовский, латунный, с потёртым корпусом. Максим отдал ей его после турбазы, когда понял, что она чувствует Навь тоньше, чем он. Она открыла крышку. Стрелка крутанулась волчком три раза, замерла на секунду, указывая куда-то вниз, в центр Земли, а затем снова сорвалась в безумный танец, мечась между севером и югом, западом и востоком.

— Геомагнитный сдвиг, — констатировала она, пряча компас обратно. — Навь давит снизу. Электроника для неё — как открытая рана. Любая схема, любой ток становится проводником. Мы ослепли и оглохли, Макс. У нас остались только глаза, уши и твоя железная машинка на запястье.

Она кивнула на его часы.

Максим задрал голову, глядя на верхушку ближайшей опоры. Фонари продолжали гореть ровным жёлтым светом — старые дуговые ртутные лампы оказались слишком инертными для магии Сквозняка. Их свет падал на асфальт, выхватывая из темноты лица застывших водителей. У одного из них, в старой «копейке», на лбу выступили капли пота — они не стекали, а замерзали на месте, превращаясь в мелкие ледяные бусины.

— Смотри, — тихо сказала Наталья, указывая на небо.

Над крышей торгового центра в паре километров формировалась воронка. Она собиралась из птиц. Сотни, тысячи ворон сорвались с деревьев, но не рухнули замертво. Их полет сломался на полпути: одни замерли в воздухе, трепеща крыльями в невидимом желе, другие сложили крылья и понеслись к земле. Ударяясь об асфальт, они не издавали ни звука — просто осыпались сухим пеплом, устилая парковку черно-фиолетовым саваном. Они кружили против часовой стрелки, образуя плотный вращающийся смерч высотой с девятиэтажный дом. Перья сыпались вниз вместе с редким снегом, который не таял, а ложился на асфальт тонким слоем ледяной крупы. Ни единого карканья — только шелест тысяч кожистых крыльев, похожий на шорох сухой листвы.

Наталья схватила Максима за рукав. Её лицо побледнело, зрачки расширились — она смотрела на воронку не как на аномалию, а как на знак.

— Это не просто вороны, Макс. Это гости. Мара собирает свой двор. Ты видишь, как они кружат? Против солнца. Это обходной путь. Они прокладывают тропу.

— Тропу куда?

— Навь уже под ногами. Она прёт сквозь бетон, сквозь асфальт. Скоро здесь будет не МКАД, а ледяная пустошь.

Максим сжал челюсти. Он хотел ответить, что это просто массовый психоз, что вороны сбиваются с курса из-за магнитной бури, что всё можно объяснить физикой. Но запах озона и могильной сырости, который усиливался с каждой секундой, говорил об обратном.

— Наташ, смотри, — хрипло сказал он.

Он кивнул на салатовый микроавтобус «Газель», зажатый между бетономесом и старым «Мерседесом». За рулём сидел смуглый мужчина в тюбетейке. До этого момента он был такой же статуей, как и остальные: застывшие кисти рук, пустой взгляд в никуда.

Но теперь его голова начала поворачиваться. Движение было рваным, механическим. Позвоночник изгибался под невозможным углом. Щелк. Шея повернулась на девяносто градусов. Щелк. Ещё на сорок пять. Кости ломались одна за другой с сухим треском.

Глаза водителя оставались закрытыми. Веки не дрожали. Но теперь его лицо смотрело точно на них. На лбу проступила тонкая чёрная жилка, похожая на трещину в старом фарфоре — она пульсировала, расширяясь, и в её центре начинал проступать знакомый узор: пять лепестков терновника.

За ним, в салоне маршрутки, началось синхронное движение. Десяток пассажиров — уставшие работяги в тёмных куртках, студентка с наушниками, женщина с ребёнком на руках — начали поворачивать головы в ту же сторону. Один за другим. С тем же тошнотворным хрустом шейных позвонков. Их глаза открывались одновременно, но не все — у некоторых веки оставались сомкнутыми, и сквозь них проступали тёмные пятна зрачков.

Девочка на руках у матери открыла глаза. Они были абсолютно белыми, без зрачков, с едва заметным голубоватым отливом. Она улыбнулась, обнажив мелкие острые молочные зубы, и прижала палец к губам. Её губы беззвучно шевелились, складываясь в одно слово, которое Наталья прочитала по движению губ: «Ма-ра».

Максим попятился, толкая сестру к машине.

— Наташ, назад. В машину. Живо.

Он услышал, как за спиной, в салоне их собственной «Нивы», заскрежетал стартер. Чужой, не их стартер — он крутился сам по себе, хотя ключа в замке зажигания не было. Приборная панель вспыхнула мертвенно-зелёным светом аварийных ламп. Из-под капота повалил густой белый дым, пахнущий палёной изоляцией и сладковатой гарью человеческих волос.

Максим прыгнул обратно за руль, вырывая ручной тормоз. Машина содрогнулась и заглохла окончательно — двигатель издал последний хриплый кашель и умолк. Когда он поднял глаза, салон маршрутки был пуст. Водитель-мигрант сидел ровно, глядя вперёд сквозь лобовое стекло. Его шея была прямой, целой. Никаких щелчков. Никакого поворота. Только на зеркале заднего вида болтался маленький кожаный амулет — крошечная ступка с пестиком, аккуратно пришитая к ремешку. И на ней, выжженное тонкой иглой, то же самое изображение — терновый цветок.

Наталья забилась на заднее сиденье, прижимая к груди тетрадь матери. Её руки тряслись.

— Они знают, — прошептала она. — Мара уже здесь. Она не ждёт — она уже идёт по нашим следам. Мы не должны были ехать по МКАД. Это её дорога. Её охотничьи угодья.

Максим сжал руль так, что побелели костяшки. Он посмотрел на карту — старый бумажный атлас, который лежал в бардачке. Пространство вокруг перестало подчиняться картам. Здесь километр мог тянуться вечность или сжиматься в шаг. Они могли пройти тысячи верст или остаться на одном месте — в Нави расстояния измерялись болью, а не километрами.

Он перевёл взгляд на схему московского метро, приклеенную к обратной стороне карты. Филевская линия. Заброшенные станции. Тоннели, которые ведут на северо-запад. Если уйти под землю, можно обойти аномалию на поверхности. Но под землёй их будет ждать другое.

— Есть вариант, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы не поедем по трассе. Мы спустимся. Метро. Старые линии, которые закрыли ещё в девяностых. Отец говорил, что они соединяются с бомбоубежищами, а те — с подземными ходами под Тверской областью. Если это правда, мы сможем выйти прямо под Торжком.

Наталья подняла на него глаза. В них был страх, но и искра надежды — та самая, которая заставляла её верить в старые карты и бабушкины сказки.

— Ты знаешь, что там живёт. Под землёй. Духи метро, старые инженеры, замурованные в бетон. И то, что голоднее их.

— Знаю. — Он попытался завести мотор, но стартер издал лишь сухой визг. Бензин в баке больше не горел — искра свечи вязла в густеющем мареве Нави. Двигатель умер окончательно. — Там внизу мы встретим голодную нежить. А здесь через пять минут станем такими же статуями. Выбирай.

Наталья молчала три долгих секунды. Затем она кивнула и начала рыться в рюкзаке, доставая новую пачку оберегов и костяной крес — короткий ритуальный клинок из голени лося, которым мать учила их чертить охранные круги.

— Тогда нам нужен проводник. Кто-то, кто знает подземные ходы. И я знаю, где его найти.

Она развернула карту метро и ткнула пальцем в станцию «Черный Ворон» — несуществующую на официальных схемах, но отмеченную в материнских записях.

— Здесь. Наш отец оставил там закладку. Я думала, это просто старый склад. Но теперь я понимаю — он готовил путь.

Максим выжал сцепление и дал газу. «Нива» рванула с места, оставляя позади застывшие автомобили, вращающуюся воронку из ворон и маршрутку с пустым салоном. Кожаный амулет на зеркале заднего вида всё так же висел, медленно вращаясь, хотя ветра не было.

Они выехали на развязку, уходя в сторону ближайшего входа в метро. За их спиной, сквозь рыжий купол городского зарева, начал медленно подниматься туман — густой, молочный, он сворачивался в спирали, похожие на пальцы гигантской руки, тянущейся к небу.

И где-то там, в глубине этого тумана, снова раздался тот же монотонный гудок клаксона — но теперь он звучал не как сигнал аварии, а как зов. Долгий, низкий, почти человеческий, в котором угадывалось одно слово, повторяемое снова и снова низким вибрирующим гулом: — Иди...

Максим вдавил педаль в пол, и машина нырнула в тоннель под эстакадой, оставляя МКАД с его мёртвыми водителями и вороньим смерчем позади. Впереди была тьма. И метро. И Чёрный Ворон.

Глава 4. Чёрный Ворон метрополитена

После того как они нырнули в тоннель под эстакадой, оставив позади МКАД с его мёртвыми водителями и вороньим смерчем, Максим вёл «Ниву» по пустынным улицам промзоны, пока двигатель не заглох окончательно. Они бросили машину в тупике, за кирпичным забором бывшего автосервиса. Стартер выл, но коленвал не проворачивался — будто внутри двигателя застыла густая смола. Максим накинул на капот брезент, сорвал с крыши антенну и сунул в рюкзак — на всякий случай. Наталья переложила тетрадь матери в гермомешок и повесила на грудь поверх телогрейки.

— Ты уверена, что этот вход рабочий? — спросил Максим, глядя на бетонную коробку бывшей чебуречной. Окна были заложены кирпичом еще при Лужкове, а над дверью намертво примерз кусок ржавой жести, бывший когда-то меню. — В материнских записях сказано: «Технический коллектор под точкой обжарки мяса, 500 метров до старого русла, выход на платформу». — Наталья провела пальцем по странице, где был нарисован схематичный план. — Она зачем-то сюда ходила. За полгода до исчезновения.

— И не сказала нам.

— Она много чего не говорила.

Они обошли здание с тыльной стороны, где ржавая пожарная лестница вела к подвальному окну, заколоченному досками. Максим сбил доски прикладом, и в лицо ударил холод — сухой, колючий, не имеющий ничего общего с сыростью подвала. Оттуда пахло бетонной пылью и озоном, тем же самым запахом, который уже стал их постоянным спутником.

— Глубокая земля, — сказала Наталья, чихая от пыли. — Она дышит. Слышишь?

Максим прислушался. Где-то внизу, сквозь толщу грунта, доносился равномерный низкий гул — не звук, скорее вибрация, которая отдавалась в зубах.

Они спустились по приставной лестнице, которая жалобно скрипела под весом. Внизу был коллектор — прямоугольный бетонный тоннель высотой в рост человека, с ржавыми трубами вдоль стен и слоем липкой чёрной грязи на полу. На стенах кто-то оставил граффити — старые, выцветшие надписи: «Алиса здесь была», «Выхода нет», «Мара придёт». Максим заметил последнюю надпись и нахмурился.

— Это не случайно. Кто-то знал.

— Или кто-то оставил нам подсказку, — ответила Наталья, дотрагиваясь до букв пальцем. Краска была свежей — она пахла ещё не выветрившимся растворителем.

Они шли по коллектору около получаса, пока он не расширился в высокую арку, выложенную старым красным кирпичом. Впереди замаячил прямоугольный проём — вход на платформу заброшенной станции. Здесь было темно, но Максим включил подствольный фонарь. Луч резал тьму узким белым лезвием, но вяз в густом тумане, который поднимался от шпал и оседал на стенах инеем.

— Странно, — сказал он. — Температура упала на десять градусов, но я не чувствую холода. Только тяжесть.

— Это давление Нави, — объяснила Наталья. — Она не холодная, она просто забирает тепло. Как морозный воздух в карстовой пещере — он не холодный, он пустой.

Они вышли на платформу. Здесь было тихо, как в склепе. С потолка свешивались оборванные кабели, кое-где ещё висели таблички с названиями станций, но буквы на них стёрлись до неузнаваемости. Вдоль путей стояли старые скамейки, облупленные и прогнившие. На одной из них лежала забытая газета, вся мокрая, но дата на ней была — вчерашняя.

Максим крикнул в темноту тоннеля:

— Эй!

Звук умер мгновенно, словно его проглотили. Эха не было. Стены, обшитые звукопоглощающими панелями, не отражали звук, но сейчас казалось, что само пространство имеет пористую структуру губки — каждый звук впитывался и исчезал, не успев долететь до цели.

— Макс, смотри.

Наталья указала на перрон. Слева, у дальней колонны, зажёгся огонёк. Не светодиодный, не электрический — живой, трепещущий, как пламя свечи на сквозняке. Это была старая бензиновая зажигалка Zippo. Из-за колонны показался человек.

Это был старик-армянин в замасленной телогрейке, надетой поверх когда-то дорогого, но измазанного глиной пиджака. На голове — кепка-аэродром с обломанным козырьком. Он сидел на корточках у ржавой дрезины, подкручивая фитиль керосиновой лампы. Вокруг него на полу были разложены инструменты — ключи, отвёртки, катушки проволоки — и несколько старых деталей от вагонеток. Он работал молча, не глядя на них.

— Спускайтесь, живые, — голос у него оказался неожиданно молодым, рокочущим, с лёгким акцентом, который больше походил на южный говор, чем на армянский. — Наверху Сквозняк рельсы гнёт, как оладьи. А внизу пока тихо. Относительно.

Они подошли. Старик мазнул взглядом по разгрузке Максима, по амулетам Натальи и цокнул языком, отчего его усы дрогнули.

— Охотники. Сразу видно. У меня дед кузнецом был, я вашу породу чую. Железо вас любит, да железо вас и погубит. — Он покосился на ствол «Вепря», который Максим держал на изготовку. — Не бойся, парень. Я не из тех, кто жрёт живых. Я из тех, кто их чинит.

— Ты кто такой? — ствол смотрел старику точно в переносицу. Максим не опускал оружия — он слишком много раз видел, как безобидные на вид старики оборачивались навьими тварями.

— Ашот, — представился тот, ничуть не смутившись. — Автослесарь. Раньше движки капиталил на «Мерседесах», теперь вот пути блюду. Чисто московский колорит — починка того, что не должны были сломать. Вы бы поторопились. Через полчаса Чёрный Ворон пойдёт. Опоздаете — заберёт.

— Какой ворон? — Наталья присела на край платформы, доставая из рюкзака моток альпинистского троса и страховочный карабин. Она внимательно разглядывала старика, пытаясь понять, кто он на самом деле. — Электрички тут десять лет не ходят, дед. Контактный рельс снят.