- Рейтинг Литрес:4.8
- Рейтинг Livelib:4
Полная версия:
Олег Дмитриев Воин-Врач VIII
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Ранним утром, когда край неба над левым берегом Днепра ещё не начал розоветь, первые пять десятков буераков отправились к самой дальней цели, Деултуму, "Городу Легионов". Восседавший в штабных саночках Ставр выглядел так, будто помолодел лет на тридцать, не меньше. Возможно, конечно, так казалось из-за толстого слоя гусиного жира на лице, который украшал каждого из походников. Но глаза безногого старого убийцы горели вполне себе по-молодому.
— Ты не шали там, дедко. Ну, или не увлекайся, хотя бы. А то выйдет, как в Новгороде тогда, — с улыбкой напутствовал диверсанта Чародей.
— А то, скажи, плохо в Новгороде вышло? — дед ухарски подкрутил ус. Предвкушение хорошей гадости врагу явно существенно улучшало ему характер, обычно довольно склочный.
— Отлично всё вышло, грех жаловаться. Но увлекаться всё равно не давай никому из своих. Задача у тебя важная, трудная, опасная, как и вся жизнь твоя, Ставр Черниговский, — торжественно, чуть громче произнёс Всеслав, глядя краем глаза за тем, как расцветали лица экипажей остальных саночек. — Ни единого князя ты за неё не подвёл, нечего и с меня начинать. Но крепче прочих помни приказ мой главный. Сам живым вернись и ратников мне живыми верни! Понял ли?
— Понял, княже! По-твоему будет! — ударил кулаком в грудь ветеран. И звук, раздавшийся при этом, его не особо крупной фигуре соответствовал слабо. Гул аж пошёл надо льдом Днепровским. Вот она, старая школа.
— Мир по дороге, братцы! — великий князь и воевода отвесили двум сотням нетопырей и стрелков поясной поклон. Те, сидевшие в транспорте, только склонили головы.
Ставр гикнул резко, будто коня погоняя — и над лодочками-саночками хлопнули натянувшиеся паруса. Через десяток-другой ударов сердца скрип снега и скрежет льда под полозьями был уже не слышен. Из видимости буераки пропали ещё раньше.
— Тебе, друже, и говорить ничего не стану. Тебя учить — как против ветра плеваться. Помни, братка, тот же приказ, с каким Ставра провожали: чтобы всем живыми вернуться! — в следующее утро, такое же раннее, что и утром-то не назвать, от Олешья уходила по Днепру вторая группа.
— Сделаю, княже! Твоими словами да Божьей волей! — Гнат гулко ударил кулаком по груди. Кому другому так стукни — мог бы и сердце остановить, пожалуй.
Воевода стоял в полный рост, единственный из двух сотен злодеев, что под его чутким руководством отправлялись вдоль побережья туда, где в моём времени будет болгарская Варна.
— Мир по дороге! — на этот раз вместе со Всеславом поклонился уходившим на задание Вар.
Рысь свистнул лихо, так, что, казалось, паруса́ распахнулись сами от резкого звука, ударившего по ушам. Но вперёд саночки скакнули совершенно так же, как вчера под Ставровыми. И улетели вниз по руслу как бы не быстрее их.
— Дорогой друг, я должен спросить тебя ещё раз, последний и прилюдно: доброй ли волей ты отправляешься в поход со мной и моими ратниками к богатой, защищённой и хорошо укреплённой крепости ромеев? — Чародей смотрел на Львёнка, точно зная его ответ.
— Да, Всеслав! — ответил сын султана. По-русски. Он не терял зря времени эти три дня и две ночи. Молодым вообще удаётся очень многое успевать, узнавать и запоминать. Особенно, если это молодые наследники великих правителей, воспитанные не изнеженными и капризными, а настоящими воинами и будущими вождями.
— Добро. Мы ещё пару раз успеем пробежаться по нашей задумке. Вряд ли придумаем что-то новое, конечно. И тебе наверняка надоело это ещё вчера. Но наше дело сейчас воинское, Малик-Шах, а в нём много учения не бывает. Бывает мало. И ведёт это к гибели. А я не хочу везти тебя к отцу в домовине.
— Ты прав. Повторим, — отозвался юноша, дослушав перевод хмурого Абу. Отозвался тоже по-русски.
Если бы достопочтенные отец и мать Малик-Шаха видели эти тренировки, на светлое будущее добрососедстве Руси и Сельджукского султаната, вероятно, можно было бы и не надеяться. Но юный сын Смелого Льва Алп-Арслана не позволил себе и намёка на недовольство. Потому что сам лучше многих понимал, что и зачем делали и князь русов, и его жуткие воины, умевшие пропадать и появляться на ровном месте белым днём. На которых вполне уважительно смотрели и жуткие чернобородые персы его личной охраны, одинаково похожие на гордых орлов, неутомимых коней и хищных пардусов-барсов-леопардов.
Заблажила сойка. Львёнок рухнул, как подкошенный, на дно буера, выхватив из креплений самострел и взвёл тетиву, не поднимая головы над бортами.
Тит, сидевший на носу, покрутил над головой кулаком и резко выкинул руку вправо. Малик-Шах еле заметно поднялся над краем плетёного щита саночек, глядя вдоль самострельного болта точно туда, куда указывала ладонь нетопыря. И выстрелил. Болт со звоном сорвался с ложа и пробил правый глаз, нарисованный углём на мишени, что поднималась и опускалась, когда один из Ти́товых тянул верёвку. Сегодня наследник султана не промахивался ни разу. Видимо, правду говорят, что сыновьям правителей на роду написано усваивать науки и навыки лучше прочих. В этом времени, по крайней мере, это работало именно так. Хоть и появлялись уже кое-где некоторые подобия той самой "золотой молодёжи", для которой деньги и могущество рода заменяли необходимость хоть что-то представлять из самих себя.
— Добро. Отличный выстрел! — протянул руку Всеслав, помогая юноше подняться. Улыбаясь открыто, светло. Точно так же, как и Малик-Шах ему самому.
Не успел Львёнок выпрямиться, как снова заорала сойка. И он тут же рухнул на дно буерака.
Зима выдалась суровая, а для этих благостных мест и вовсе небывалая. К концу февраля, который тут звали кто се́ченем, кто лю́тенем или просто лютым, морозы ослабевать и не думали. Год выдался таким, какого старожилы не помнили. И молва народная, как ей и свойственно, «переобувалась на лету», как мой младший сын говорил. Сперва всё кары Божьей ждали, дескать, прогневались за что-то Высшие силы на славян, наказывают их холодом смертным. А теперь уже пели на все голоса о том, что Чародей сговорился с самими Карачу́ном и Марой-Марьяной, чтоб по льду они саночкам его летучим выстелили путь-дорожку аж до самого Царьграда, наказать гадов ромейских, что Владимир-князю и бабке его, Волчице Псковской, золотом разум затуманили. К байкам этим на торгах да постоялых дворах великий князь отношение имел самое малое. Он только намекнул Ставру. Дальше безногий справился сам и как всегда безупречно.
Венецианские купцы и шпионы, как и Абу с Малик-Шахом, как Георгий, Михаил и Петр, тоже припомнить такой зимы за последние пару-тройку сотен лет навскидку не смогли, ни по своим жизням, ни по записям и преданиям своих краёв. И все сходились на том, что не имели ни малейшего представления о том, как удавалось Чародею русов договариваться с Богами. Но сомнений в том, что он смог это сделать тоже не возникало ни у кого.
Полоцк, приславший так вовремя припаса огненного и не только, от мороза не страдал. В тех краях и суровее зимы бывали. Но княжичи, Глеб и Роман, впервые озаботились тем, чтобы по рекам ходили хоть пару раз за день упряжки санные с тёплой едой и горячим питьём, а древляне ещё после Рождества Христова разослали по городам и весям дров в избытке. За княжий счёт, разумеется. Народу спасли, кого вьюга-метель прихватила в пути, сани изломались или лошади пали, несчитано. Ну, то есть наверняка считано — Глеб же руку приложил, а у него строго с этим.
А ещё пришли с парой Лютовых нетопырей из родного стольного города крайне занимательные новости. Кстати, и пара та тоже была непростая. Те самые Корбут с Лявоном, отличившиеся в первые дни вокняжения Всеславова в Киеве, и не раз отметившиеся после этого в самых разных местах за кордоном, от враждебной тогда Швеции до нейтральной Венгрии. Но всякий раз работавших против настоящих врагов. И за Русь. Тогда, долгих полтора года назад, ратники ходили в Давмонтовом десятке. После перешли в Лютов. Хотя каждому из них не зазорно было бы самому водить сотню. У Люта других и не бывало.
Оказалось, что мысль про сотни, какие впору было бы водить этим двоим, была вполне себе пророческой.
Помнится, ещё в Кабуле, в нечастых беседах с Павлом Петровичем, непростым полковником, удивлялся я тому, что сотрудники его и «смежных» служб, тоже очень непростых, большое значение придавали вещам необъяснимым, метафизическим. Например, везению и удаче. Как выяснилось, корни этого явления уходили в глубокое прошлое даже отсюда, из этого времени, о котором в том моём прошлом будущем правды сохранилось до обидного мало.
Выступления, крайне показательные, надо признать, этих воинов на чужой земле будто стали какими-то флажками в их «личных делах», которых, понятное дело, в привычном мне виде здесь никто не вёл и не собирался, наверное. Тут у людей, особенно занятых на ответственной работе, память была крепкая. Поэтому, наверное, при подготовке новых каверз и диверсий в первую очередь рассматривали они кандидатуры тех, кто показал себя с лучшей стороны прежде. Лявон и Корбут здесь всегда были в первой десятке. Поэтому когда стали думать о том, кому бы посетить империю Генриха и облегчить императору жизнь, чтоб не маялся, болезный, вопросами, вроде «куда бы пристроить гору золота во вред Руси?», выбор предсказуемо пал на этих двоих. И они в очередной раз не подвели.
Примерные наброски, «черновичок» операции набрасывали Всеслав с Рысью ещё на пути домой из Юрьева-Русского осенью. Вдоволь наслушавшись историй от торгового и простого народа о том, как по-немецки методично и настойчиво копил денежку для нападения на злобных славян германский император. И как не отказался от своих планов даже после показательных выступлений русских воинов в Гамбурге и Бремене.
Операцию по вербовке Фридриха, слуги покойного ныне Удо, графа Штаденского, как и эвакуацию его семьи на дружественные земли севернее Бремена, планировал и проводил Лявон, от начала до конца, во всех деталях и подробностях. Включая картинки, карандашные эскизы на драгоценной бумаге, где были изображены три дома: один возле площади, второй поближе к порту и третий, стоявший на выселках Юрьева-Северного, который в землях Генриха по старой памяти продолжали упорно именовать Шлезвигом. Один из Лютовых пару раз водил младшую дочку к Лесе-княжне, учиться рисованию, там и сам нахватался, подивившись тому, что учиться и впрямь никогда не поздно. Бывшая Туровская сирота показала, как держать уголёк или дорогой свинцовый карандаш, как примечать линии и углы, под какими уходили к окоёму-горизонту очертание домов и крепостной стены, как лёгкими касаниями-штрихами показывать, где светлая сторона, а где тёмная. Острый глаз, твёрдая рука и профессиональная память розмысла-разведчика помогли в новом непривычном деле. Портреты у него не получились, зато в пейзажах, а особенно в изображении городских сцен, он был очень хорош. Это здо́рово выручало по службе. Хоть сначала и пуга́ло. Когда в том же Бремене группа высадилась под видом экипажа торговой лодьи, все замерли, разинув рты. Увидев своими глазами в точности то, что на инструктаже-наказе было нарисовано на большом куске холста: причалы, стену, ворота, своды собора за ними.
— Во Федька даёт! Один в один же! — восхищённо прошептал один из них.
— Ру́ихь*, — прошипел тогда Лявон, чтобы не раскрывать группу дальше.
* Ruhig - (нем.) тихо, спокойно.
Но пользу от картинок Федьки, Алексеева сына, с той поры признали все. Признал её и Фридрих, старый слуга графа. Он до последней минуты не верил в то, что за сделанное им дикие русы рассчитаются тем, чем было обещано. Их главный, велевший звать себя Леоном, положил тогда на доски стола виртхауса, трактира, три картины, три разных дома.
— Выбери тот, где ты будешь жить со своей семьёй, — спросил Леон у графского камердинера. По выговору его можно было определить южанином, возможно, венгром или болгарином. Но точно не русом.
Фридрих тогда думал долго. Он тянул из большой кружки пиво и вслушивался в трактирный гомон и гул. Он очень боялся. Но выбрал дом между лесом и бухтой Шлей.
А когда увидел его своими глазами, стоило утреннему туману чуть разойтись над осенней тёмной водой — вытащил из-за пазухи кожаную трубку, достал и бережно развернул рисунок, сравнивая и не находя отличий. Упал на колени на дно лодьи и заплакал. Как и вся его семья. Они до последнего не верили, что русы не обманут. Хоть и слышали о том, что эти не лгут никогда. Им не позволяют древняя Правда и Честь. И наказ их вождя, самого́ жуткого Чародея. При упоминании которого глаза любого из русских загорались какой-то светлой верой, надеждой и благодарностью.
Глава 6. Волчья внешняя политика
В Гамбурге же тогда отметилась группа Корбута. Идея того, чтобы так оригинально украсить, нарядить даже, створки ворот кафедрального собора в два куска пробста-настоятеля, отца Либентия, принадлежала ему самому́. Художников-рисовальщиков у него в отряде не было, вот и пришлось импровизировать без переноса городских пейзажей на бумагу. С натурой, так скажем, работать. Но вышло вполне убедительно. А уж княжий знак да волчий след из Гнатовых любой нарисовал бы и с закрытыми глазами.
Закрепляя и развивая успехи наших нелегалов, Ставр и финальную пакость для императора планировал с учётом этих двоих. И те слова, что вырвались у Всеслава при первой встрече с персидским спецпосланником, о том, что со стороны Генриха было крайне любезным стянуть так много золота ближе к нашим границам, были сказаны с прицелом на будущее. На близкое будущее. И на всякий случай — без конкретики, к каким именно рубежам Руси тянулись германские золотые ручейки и речки.
В том плане наглым было абсолютно всё. От времени на подготовку и планирование до ожидаемого ущерба для империи. Даже не вдаваясь в детали очень глубоко, Всеслав, занятый кучей других дел, понимал: после такого щелчка по носу Генриху будет тяжело встать на ноги. Ду́ши у нас всегда были широкими, силы в одном теле хватало на двоих, а людей верных и знающих с каждым днём становилось всё больше. Поэтому щёлкнуть мы могли — будьте любезны. Так и вышло.
Абу был бы крайне удивлён, узнав, что точки сбора золота, которые Чародей назвал ближними к русским границам, располагались в Майнце, где Майн впадал в Рейн, и Регенсбурге, где в Дунай на северном изгибе впадал Ре́ген. Или Рёген, как его звали раньше. Река, бравшая начало в дебрях Богемского леса на землях чехов, одна из тех стародавних дорог, по каким давным-давно расселялись с севера и востока люди славянского племени на юг и запад. Буривой говорил, что на месте Регенсбурга стояло раньше поселение не то Ратибо́рово, не то Радабо́рово. И жившие там люди баварцами себя не называли. Потом, много позже, были кельты, римляне, маркоманы. С тех пор утекло много воды. По тем самым рекам, которым было и оставалось совершенно всё равно, как называли и называют их суетливые двуногие на суше по обоим берегам.
Эти два города, Майнц и Регенсбург, были не на границе с Русью. Они и от Чехии с Польшей были не близко. Но об этом великий князь не упомянул.
В изложении Лявона, в Майнце было скучно и быстро, никто толком ничего и понять не успел. В полночь разнёсся над богатым городом хриплый волчий вой. Стража, до боли вглядывавшаяся в непроглядную тьму, ослепла разом, когда над их головами с грохотом лопнуло небо. И обрушило на землю пламя, сопровождая огненный дождь ужасавшим свистом и бесовским хохотом. Но за звуками взрывов они скоро уже перестали различаться.
Основных целей было три: дворец архиепископа, имперское казначейство и городской собор. Как скучно доложил Лявон, цели были отработаны согласно приказа. Собор, может, лет через пяток и починят. Дворцу на ремонт не меньше десяти годков понадобится, если деньги будут. Но их не будет. Потому что вместо казны Генриховой осталась там больша-а-ая яма. Как говорил мой старший сын: «если деньги мерить кучками, то у меня — ямка». Вот и императору досталась его собственная ямка. Зато большая.
Полыхавший город был занят чем угодно, кроме преследования. И кого там ловить? Чёрные тени, которых не брали стрелы? Которые проходили рядом с оружными и доспешными стражами, и те падали наземь мёртвыми, и ещё очень удачно, если не разваливались на куски? А после того, как, охнув, осели один за другим три городских моста, стало совершенно ясно: тут и по чистой воде никого никто бы не догнал. Тем более сейчас, когда в ней среди льдин дымились сотни пудов камня, который соединял раньше берега рек, а теперь намертво блокировал подходы любых лодий, кроме самых мелких плоскодонок.
Кто-то божился, что по льду вверх по Рейну улетали с небывалой скоростью не то лодки, не то сани под странными угловатыми парусами. Правда, эти очевидцы уверяли, что поднимались те паруса прямиком на небо, где встречал их с улыбкой древний Бог грозы. Им не верили. А следы буеров по льду затянуло снегом, что зарядил под утро.
Буераки поднялись выше, перегрузились, разобрались на запчасти и разъехались в разные стороны, превратившись из транспортных средств в груз. Скучно и уныло лежавший рядом с залитыми смолой бочками, в которых, судя по запаху, была солёная рыба. А на самом деле — императорская казна, хранившаяся в Майнце.
Огромный чёрный след волчьей лапы на развалинах дворца заметили, едва чуть расцвело. Тогда же обнаружили и знак Всеславов на уцелевшей стене собора. И щит с тем же знаком, прибитый над восточными воротами. Створки которых превратились в щепки и золу. Жители, испуганно озираясь, шептались о том, что в бедных кварталах никого не пожгло и не зашибло. Гнев Божий прошёлся по церковникам, торговцам и ратникам, спалив склады и причалы. Ну, и по императору, конечно. Ещё как. Торговцы выли и рвали на себе последние волосы, считая убытки. Святые отцы стенали и молились на развалинах. В том, что империя бережёт жизни и имущество своих подданных, уверенности не было ни у кого. Как и в том, что и где сгорит или взорвётся на следующую ночь. Поползли слухи, что дворец Генриха эту тоже не пережил.
Но это были просто слухи, распространяемые напуганными жителями Майнца. Резиденция императора стояла, как и прежде. А вот в далёком Регенсбурге в ту чёрную для германской римской империи ночь поменялось многое, включая ландшафт.
Корбут прибыл в город с первой группой, в которую помимо него и ещё девяти нетопырей входило лицо довольно неожиданное. Морда даже. Здоровенная черноглазая тёмная лысая личность с перебитым носом, которую наши уже давно перестали пробовать называть «Лысым» или «Эй ты!». Моисей, наш англо-иудейский шпион, после той истории на лодье крепко сдружился со Стёпкой и многими другими ребятами, и вполне привык отзываться на «Мишку». А Маланья, нынешняя полоцкая зав столовой, звала его нежно, Мишаней.
Мишаня в грязной рванине прошёлся по торговым рядам и вернулся к ожидавшему в тёмном закутке Корбуту в сопровождении троих граждан, вид имевших весьма тревожный. Как можно было сочетать национальные черты с о́бразами лютых душегубов, он объяснить не смог, но мы и не выспрашивали особо. Его интуиция, как и удачливость, ни у кого сомнений не вызывали с той самой поры, когда одна единственная его случайная пьянка в богатом кабаке Эстергома обернулась внешнеполитической победой. Когда на другой день после ужина с Данькой-медведем он обедал с королём Венгрии.
Через тех троих, выглядевших опасными и сильными, ушло послание Всеслава к тем, о ком знали считанные единицы. К тем, кто формировал и контролировал финансовые потоки на правом берегу Рейна, от Альп на юге, до того места, где река разливалась на множество рукавов, крупнейший из которых фризы называли Ваа́лом. В Регенсбурге жило и трудилось много, очень много Мишаниных соплеменников. И многим из них, как признавался Ставру Абрам, «было сильно нехорошо от того, шо какой-то поц-император мешает делать свой скромный гешефт уважаемым людям, каким был должен много золота ещё его прадедушка, старый жулик».
Послание, предварённое сбором сведений и проработкой нескольких вариантов, было лаконичным. Великий князь Полоцкий и Всея Руси Всеслав Брячиславич имеет сказать следующее: со дня на день тут станет жарко и громко. Очень жарко и очень громко. Если кто не понял с первого раза, то второй раз понимать будет уже некому. У вас есть долговые расписки Генриха. У меня есть те, кто успеет доставить вас, ваши семьи и нужный груз на выбор в Люблин, Краков, Эстергом или Полоцк-Задунайский. Расписки готов у вас купить, но по номиналу, без страховой премии. Где находится Полоцк-Задунайский, расскажет мой сотник Корбут. Что такое страховая премия, и чем именно это наверняка будет вам очень интересно, расскажет княжич Глеб Всеславьевич, о котором вы наверняка слышали. На раздумья два дня, время пошло́. Кто расскажет Генриху — сам виноват.
Видимо, то реноме, которое имел Чародей в деловых и политических кругах даже на таком расстоянии от родных земель, помогло очень уважаемым людям сделать себе выводы с удивившей их самих скоростью. Две семьи выбрали Краков, три — Эстергом, ещё три — дальний дивный город на границе с богатой Византией. Люблин не выбрали — далеко и холодно. Народ, принимавший участие в очередном Исходе, организованном, не сказать — спровоцированном Всеславом Полоцким, был в массе своей пожилой, степенный, обременённый помимо возраста ещё и кучей болячек, свойственных ему. А ещё массой очень разной информации, за которую они наверняка ожидали получить прилично золота. И это не считая толпы мужиков, баб и детей всех возрастов. Но, отдать должное, дисциплина была на уровне: ни хая, на гвалта, ни прочего шухера-гармидера никто не поднимал.
И когда баварцы проснулись, потянулись и пошли обычным утром по своим баварским делам, то очень удивились, не найдя на своих местах ни привычных менял, ни шустрых мальчишек-посыльных, на знакомых с детства лавок на торгу. Нет, сами лавки были. В некоторых даже сидели приказчики из местных. Но вот о том, куда делись все до единого иудеи из города за одну ночь — не знали даже они. Поползли слухи о том, что дело явно нечисто, и без колдовства точно не обошлось. К вечеру Регенсбург был встревожен и очень напряжён, от наместника императора с епископом, что заперлись во дворце, до последнего водовоза. Они, водовозы, кстати, напугались самыми первыми.
Огромный мост, гордость и стратегическое преимущество города, рухнул. Грянул майский гром, такой нежданный в феврале, и веселье покатилось по улицам. Но не сразу. Сперва отработали миномёты и снайперы. Епископский дворец рухнул, похоронив светскую и духовную власть в общей братской могиле. Собор устоял, но из двух пятнадцатиметровых башен, красивых и величественных осталась только одна. Ну, почти вся. Под прикрытием стрелков сперва из собора, потом из городской казны, а почти под утро и из тайных подвалов-казематов крепости вытащили всё золото и серебро. Много. Очень. Старый иудей, прежде чем отъехать на ПМЖ на Адриатическое побережье, раскрыл Корбуту секрет того, что именно таили неприметные каморки глубоко под крепостными валами. И, вновь удивив себя самого́, сделал это совершенно бесплатно, не выторговав ничего взамен. Опыт прожитых лет словно орал ему в оба глухих уха: Изя, с этими не до гешефта! Живым бы вырваться!
Удивив и этих репатриантов-релокантов, русские воины сопроводили их до дивных саней под парусами, в которых ждали другие русские воины. Они и доставили такую тьму народу до выбранных старейшинами городов. Где помогли разгрузиться и поселиться в не таких богатых, как прежние, но вполне уютных и безопасных домиках третьи русские воины. В Чехии, Венгрии и на берегу тёплого далёкого моря, за которым таился в ды́мке Вечный город Рим. Таился и дрожал.
Конечно, всё золото пере́ть домой никто и не думал, основную массу припрятали, передали с датскими, франкскими и венгерскими торговцами, часть оставили в попутных хуторках-крепостицах, вроде Ставрогнатово. В плане первым приоритетом по-прежнему значилось вернуться живыми, сохранив как можно больше мирного населения. Да, германского. Но мирного. И это тоже сыграло неожиданно на́ руку: в слухах, что не просто ползли по империи, а маршировали по ней стада́ми бешеных слонов, в этих краях сроду не виданных, отмечалось отдельно то, что русский Чародей и его демоны не воюют с простым людом. Они, в отличие от имперских, не вешали, не пороли кнутами, не били палками и не забирали последние гроши. И эти новости должны были со временем ударить по Генриху сильнее, чем известия о нападениях на Майнц и Регенсбург. Хотя тяжело было даже представить, что могло быть оказаться ещё хуже.
Из собираемого второй год золота у императора осталось меньше четверти. Свидетельства о долгах династии Салиев, хранимые богоизбранным народом десятилетиями, оказались утеряны. И даже думать было больно о том, кем они могли бы быть найдены. После пожаров на складах гарнизоны остались без броней и припаса, а торговцы — практически без штанов. Народ уходил из больших городов. Всех, не только тех, что подверглись нападениям. Многие тайком пробирались на восток, к ляхам и чехам, на север, к ваграм и датчанам. Князья, герцоги и графы отказывались приезжать на съезды. Ну а как тут не бояться, если враг умеет лить с неба огонь, рушить соборы и мосты, поджигать с четырёх сторон города быстрее, чем умелый арбалетчик успеет выстрелить трижды! Положение императора оказалось незавидным, если уж честно не сказать — плачевным.
