Олег Белоус Когда заговорили пушки

Лофтус узнавал и не узнавал Архангельск. За десять лет, прошедших с момента посещения единственного русского порта на Севере, город изменился. Появилось множество двухэтажных строений, улицы замостили деревом, а кое-где камнем. Днем он прошелся по обреченному городу. Нищие с паперти у церквей исчезли. Работы много. Хоть на мастерградских верфях, хоть на царевых. А хочешь вербуйся на корабль: с поморами на рыбалку или на морского зверя, можно и на торговца, в Европу ходить. Город расцвел, дышал благополучием и довольством. Жалко такой уничтожать, но придется.

Он вспомнил памятный разговор. Аудиенция была за день до отъезда Карла Двенадцатого в действующую армию в Польшу, когда последние дела доделывались второпях. Король принял в охотничьем замке Кунгсер, в собственном кабинете. Стемнело на столе перед Карлом горела керосиновая лампа, отбрасывая таинственные блики на одутловатое лицо и расстеленную перед ним карту северной Европы.

- Мой верный Лофтус перед Вами стоит задача необыкновенной важности. Архангельск должен быть выжжен до основания. Сжечь верфи и все корабельные запасы. Население включая корабельных мастеров должно погибнуть в пожаре. Жертвы московиты меня не интересуют. Не щадить никого! Они должны бояться строить корабли и забыть о кораблестроении хотя бы на несколько лет. Моря должны остаться за шведской короной.

- Да, мой король, - собеседник короля послушно наклонил украшенную коротким париком с косичкой голову.

Карл холодно улыбнулся.

- Много кораблей строят московиты на верфи?

- По нашим сведениям шесть. Из них четыре почти достроены. До середины лета вступят в строй.

- У них хватит матросов и главное офицеров? – с сомнением осведомился король.

- Офицеров у них готовит училище, там же в Архангельске, а моряки проходили практику на судах караванов, регулярно ходивших вокруг Скандинавского полуострова в Европу. Полагаю, что людей у них хватит.

- Вы прекрасно проявили себя в датской и польских компаниях. Я рассчитываю на Вас! Московиты не должны прийти в Балтийское море, ты меня понял Андерс?

Капитан поклонился. Король отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Окрыленный капитан с уважительным поклоном покинул кабинет. Выполнение личного поручения короля открывало перед небогатым дворянином из шведской глубинки такие перспективы, что дух захватывало…

«Русские не сумели обнаружить наш отряд, значит обречены. Очистительное пламя вспыхнет над верфями, арсеналом и в районах проживания корабельных мастеров. Надолго запомнят шведский визит!» Спустя мгновение рот Лофтуса превратился в жесткую складку…

Две тени бесшумно скользили по спящим улицам. Тишина, негромко гудит ветер в ветвях деревьев, где-то далеко брешет глупая собака. Лиц не разобрать, контуры тел в бесформенной одежде тают в ночной тьме, размываются. Проскользнули дальше: безликие порождения ночи растворились в бесконечном сплетении улиц.

«Пок! Пок!» звуки едва слышные в ночи. Не громче чем скрипит в траве влюбленный кузнечик. Пули пронзают в тела. Тени рушатся на землю, один мертвый, второй лишь тяжелораненый. Негромкий хрип.

Двое других, похожих в темноте на первых словно отражения, беззвучно перемахивают забор на противоположной стороне улицы. В руках нечто до боли напоминающее пистолеты 20 века с навинченными на них глушителями. Контроль — это азы профессии спецназовца. Дозор не должен предупредить шведов об опасности. Один слишком приблизился к умирающему. Неосторожно! В лунном свете молнией взлетела рука с намертво зажатым эфесом тяжелой валлонской шпаги, одинаково хорошо рубящим и колющим.

От верного удара в сердце убийцу не спасет даже добрая сталь панциря. Опытный спецназовец не успел ничего сообразить, но на автомате крутанул корпус. Шпага соскользнула.

Ребра и левую руку ужалила внезапная боль.

«Пок! Пок!» - вновь выплюнули смерть пистолеты. Пули разнесли черепа шведов. Тела вздрогнули… на этот раз все.

- Сиплый? «Ты как?» —тревожным шепотом произнес непострадавший боец.

Раненый провел рукой по комбинезону с ненавистью, но и с уважением глядя на тела погибших, вновь буквально ожгло болью. На руке липкое. По боку течет кровь. Пальцы нащупали вспоротые одежду и кевларовый жилет. Силен швед, умирая едва не достал. Похоже лезвие порвало кожу на боку и глубоко вспороло левую руку. Возможно, надломлены ребра.

- Ерунда, но этих, - раненый махнул рукой на тела, - придется убирать без меня. Задел с_уко.

- Куда же ты лезешь? – убедившись, что жизни напарника ничего не угрожает злобно прошипел первый, - Блин мало тебя майор имел, кто же лезет так близко?

- Да – махнул рукой раненый, - так получилось…

Отряд спецназа заворачивает за угол забора вокруг двухэтажного кирпичного дома. Капитан Лофтус настороженно вглядывается в тревожную тьму и изо всех сил вслушивается в звуки ночного города. Ничего и никого: тьма, заборы, луна в небе и тявканье перелаивающихся дворовых собак. Что-то не нравится, но что именно не понять. Только инстинкт бывалого диверсанта буквально взвывает от тревоги. Слишком гладко, слишком все без помех. Осторожно идут дальше. До первой цели: арсенала, осталось всего пара сотен шагов. Не верится, что московиты могут быть столь беспечны. Все изменилось в один страшный миг. Никогда не слышимый шведами ранее низкий и грозный рык, отдаленно напоминающий звук работающего паровика, разорвал в клочья ночную тишь. Вспыхнувшие на ветвях деревьев, вдоль высоких заборов, огни, превратили ночь в день, ярко осветили крадущихся шведов. Растерянность длилась всего несколько мгновений, пока зрение приспособилось. На дорогу впереди и позади отряда, словно чертики из табакерки с рычанием моторов выкатились известные по докладам имевших несчастье с ними встретится боевые повозки мастерградцев. Перегородили дорогу, сверкают доброй сталью. Тонкие дула скорострельных фузей в особой башенке наверху качнулись, беря шведов на прицел. Лофтус почувствовал, как у него похолодели ноги, а спина покрылась холодным потом. Сердце на миг остановилось в груди. «Нас как дураков поймали в засаду! Но почему, как? Но все это потом. Сейчас необходимо вырваться из подстроенной коварными московитами ловушки. Ни вперед, ни назад нельзя, путь закрыт».

Лофтус вскинул руку со шпагой вверх и выкрикнул команду. Шведы птицами взлетают на заборы и тут же падают сбитые добрыми ударами дубинок появившихся над заборами бойцов. Шатаясь, диверсанты поднимаются с земли. Один сидит, раскачиваясь, обеими руками держит окровавленную голову. Двое остаются лежать без сознания. Переборщили хозяева с «приветствием» незваных гостей.

Коротко прогрохотала скорострельная фузея перекрывавшей путь боевой повозки. Землю перед отрядом перечеркнула пыльная очередь попаданий.

- Незваные гости, - послышался ниоткуда громовой голос по-шведски, - спецназ Мастерграда предлагает вам сдаться, иначе вы будете уничтожены. Бросаем оружие и садимся посередине улицы на корточки!

Солдаты, те, кто в сознании, сгрудились вокруг командира. Одна надежда на него. Он не раз вытаскивал их из смертельных ловушек. Шведы начала восемнадцатого века — это совсем не то толерантное нечто в штанах, неспособные защитить жен и детей от насильников, приверженцы «голубых» ценностей, какими их знали пришельцы из двадцать первого века. Жесткие как сталь, бесстрашные убийцы и верные сыны лютеранской веры, фанатично верящие в собственную «исключительность», они были достойными продолжателями традиций викингов. Шведы не дрогнули.

Капитан Лофтус затравлено оглянулся, ему хватило пары мгновений чтобы понять безнадежность положения. Место засады подобрали хорошо. Вокруг высокие заборы, за ними вновь спрятались русские бойцы, дальше мрачные громады каменных зданий, окна закрыты железными ставнями. Спастись невозможно. Слишком хорошо московиты подготовили ловушку… Но если нельзя спасти жизнь, то еще можно спасти честь!

Капитан вложил клинок в ножны и взял в руки пневмобаллонный карабин. Перекрестился. На лице решительность и обреченность.

Вновь послышался громкий голос:

- Сдавайтесь или будете уничтожены!

Повисла напряженная тишина только откуда-то издали ветер доносил испуганное тявканье собак. Рука капитана в длинной, почти до локтя черной перчатке махнула в направлении боевых повозок русских.

- Framаt!

Лица бойцов ожесточились. Погибать в цвете сил не хотелось, но долг перед королем и Швецией они помнили. Первым навстречу боевой машине Мастерграда молча бросился капитан, за ним остальные. Тихие щелчки выстрелов из пневмобаллонного карабина разорвали ночь в клочья. Пули бессильно рикошетировали от стальной туши боевой машины. Несколько секунд русские молчали. Затем дуло мастерградской БТР окутало алое как кровь пламя, загрохотало. Грудь капитана Лофтуса наискось перечеркнула ярко – алая цепочка попаданий. Мертвое тело отлетело назад. За ним избиваемые оружием грядущих веков рухнули на землю остальные шведы. Ни один не остановился, ни один не дрогнул. Вода в лужах под трупами потихоньку наливалась розовым…

Грохот пулемета прекратился, лишь легкий дымок все еще вился из дула. Люк на БТР откинулся назад. Вылезший на броню человек в форме танкиста ошалело огляделся. Вот это звери, силен швед… Ни один не сдался. Добыча мастерградцев лишь двое пленников, потерявших сознание от добрых ударов русских засадников.

***

Противостояние между православным большинством и католиками, тлевшее на подвластной полякам территории западной и центральной Украины, то и дело прорывалось наружу искрами восстаний, взаимных налетов и убийств. Католическая шляхта отказывалась признавать даже минимальные политические права православных подданных, но пока существовала внешняя угроза их терпели. По итогам русско-турецкой войны Россия захватила бывшее Дикое Поле, Оттоманская Порта была отброшена за Днестр, а ее вассал Крымское ханство заперто за узким перешейком Перекопа. Мусульманская угроза ослабла и услуги казачьей сабли стали не нужны. Этим немедленно воспользовалось гонористое польское панство. В июне 1699 года постановлением сейма Речи Посполитой казачью милицию расформировали. В августе 1701 года у наказного гетмана правобережного казачества Самуся попытались забрать ранее врученные ему военные клейноды (символы власти): булаву, бунчук, печать и пять пушек. Это стало последней искрой, воспламенившей бочку с порохом давнего противостояния. Поляков не остановило даже то, что терзаемая шведами Речь Посполитая погрязла в междуцарствии. Шляхта никак не могла выбрать нового повелителя взамен погибшего короля Августа.

Не стерпев новой обиды и понадеявшись на силу братского великорусского оружия, казачество и православная шляхта правобережной Украины взбунтовались. Словно бешенный степной пал огонь восстания побежал по хуторам и городкам Подолья. Пришло время говорить саблям и мушкетам. Территорией между Днепром и Збручем с Горынью, овладели страх и паника. Жарко заполыхали шляхетские маетки, гибли или бежали прочь польские паны и евреи. Восставшие взяли штурмом сильную польскую крепость Белая Церковь. Все попытки силой подавить казачье восстание оказались безуспешны.

Окрестности Немирова, небольшого городка под Винницей в Подолии. Серп месяца с усыпанного звездами летнего неба вместе с стоящим на берегу двухэтажным зданием отражается в тихих водах заросшего ряской пруда. Ночь дышит тишиной и миром. Казачий отряд, человек сорок конных, выехал на берег. Неумолчно квакали лягушки, ветер гнул, шумел росшим по берегам камышом. Впереди, на прекрасном аргамаке большой стоимости, ехал высокий худой казак с отвисшими полуседыми усами, но все еще крепкий телом. В ногах монотонно ходили стремена, стремительно строчили конские копыта, о крылья седла терлись занемевшие ноги. Новомодные пистолеты мастерградской работы задвинуты за широкий пояс, их щедро поставлял повстанцам новый гетман Левобережья Кочубей, сабля в ножнах у ноги. Недолгая дорога показалась ему бесконечно длинной. Наконец он поднял руку, конь остановился. За ним - остальные казаки. В сердце старого воина бушевала настоящая буря, которую давно должен был затушить пепел годов, но это только казалось. Наконец он отомстит!

Казаков еще не заметили. Сонно побрехивают собаки за тонувшем в густой вербе и высоком бурьяне, окружавшем двор частоколом, множество груженых возов стояли около дома. Не иначе как хозяин маетка собирался сбежать от разгорающегося костра казачьего восстания. Узкие, без слов говорящие об изрядной доли татарской крови глаза настороженно сузились. Похоже утром хотел удрать клятый лях. Он почувствовал лютую, огромную радость, такой прилив сил, что помимо воли его из горла вырвался повизгивающий, клокочущий хрип. Вовремя я…

- Здесь он пан полковник! – тихонько произнес ехавший позади худой как щепка казак с взглядом бесшабашным и лихим, - сам видел!

- Это хорошо, - произнес предводитель, не оборачиваясь и негромко добавил, - ну здравствуй бывший Михайло - побратим, а ныне поляк Михась. Вот и встретились.

Бешенная, злая улыбка исказила черты лица. Сердце старого казака забилось так сильно, словно было готово разорвать грудь. Видит бог, не от страха - он и тени страха не испытывал, - а от возбуждения.

Рука изо всех сил сжала поводья коня. Он повернулся и махнул рукой:

- Айда панове казаки!

Ночную тишину разорвал оглушительный свист, эхом пронесся над прудом пока не затих вдалеке. Испуганный крик сторожа утонул в предсмертном хрипе, но было поздно. Загремели фузеи доброй мастерградской работы, огненные вспышки разорвали мрак. Конский топот смешался с угрожающим лязгом вытаскиваемых из ножен клинков.

У ворот казаки соскочили с коней, под их дружным напором они со страшным грохотом обрушились на утоптанную до каменного состояния землю. Навстречу грянули выстрелы, но уже поздно, нападавшие проникли во двор. Заблестели клинки в свете полной луны, раздались новые крики и лязг стали. Впереди шли телохранители полковника, рубя каждого, до кого могли дотянуться. Шум битвы вскоре затих. Люди пана Михася храбро защищались, но через несколько минут все было закончено. Во дворе в лужах крови остались лежать несколько человек, оставшиеся скрылись в доме. Из узких окон показались дула ружей, град пуль ударил по казакам. Они дружно прижались к стенам, куда не могли выстрелить их противники.

- Руби двери! – приказал полковник.

Казаки выхватили заботливо припасенные топоры. Зажженные факелы осветили сделанную из толстых дубовых досок и сплошь покрытую огромными гвоздями, от которых зазубривались топоры, дверь. Запертая на железные засовы и похоже еще подпертая изнутри она была трудным противником. «Бам! Бам!» - далеко разносилось по окрестностям. Меняясь каждые несколько минут, казаки бешено рубили и понемногу дверь начала поддаваться.

- Стой, стой, не руби, - раздался голос изнутри на чистом русском языке, - Да постой же, курва…

Полковник вполголоса велел:

- Подожди, - дождавшись, когда разгоряченные казаки остановились, произнес, обратившись к двери, - Кто говорит?

- Пан Заремба, хорунжий немировский! А ты кто такой что дерзнул напасть на меня?

- Полковник Палий, помнишь меня, сучий сын? – злорадная улыбка промелькнула по губам старого казака.

- Ты! – потрясенно вскричали за дверью… - несколько секунд молчали затем выругались по-польски.

- Что тебе надо от меня?

- Я пришел взять с тебя должок, я всегда прихожу за ними! - Перед мысленным взором престарелого полковника мелькнул юный облик красавица Ганны… Глаза его загорелись неистовой ненавистью, - знал бы ты сколько лет я ждал нашей встречи. Хочу сам, собственными руками срубить тебе голову!

- Коли выйду, уйдешь отсюда, не причинив никому вреда?

- Ты не в том положении чтобы ставить мне условия! – возмутился полковник, подумав добавил, - семью отпущу.

- Поклянись… на этом на распятии! - настаивали за дверью.

- Клянусь! - произнес полковник, вытаскивая из-под рубахи крест и благоговейно прикоснулся к нему сухими губами.

В воцарившейся тишине звонко лязгнули железные засовы, державшие дверь. В проеме показался пан Михась. Усатое лицо решительное, на губах гуляет презрительная усмешка. Мощная, широкая в костях фигура и то, как уверенно держал он саблю, все выдавало в нем умелого и опытного бойца. Куда с ним соревноваться какому-то казаку. Долгие годы практики, занятия с лучшими преподавателями давали ему право надеяться на победу. Презрительно осмотрев столпившихся казаков, пробормотал:

- Пся крев!

Казаки вспыхнули, еще чуть-чуть и не сносить гонористому ляху головы, но повинуясь решительному возгласу полковника затихли. Поляк нашел взглядом Палия и закаменел лицом, впрочем, через пару мгновений справился с собой и вновь на его губах заиграла глумливая улыбка.

- Я так и думал, что увижу тебя.

- А почему же тогда не сбежал?

- От кого? От тебя курва? – Михась указал саблей в сторону грозно смотревшего ему в глаза старого казаки, - много чести!

Казаки вновь зашумели, но поляк не обратил на это ни малейшего внимания.

- То-то я смотрю загруженные возы во дворе стоят… - полковник шагнул между расступившихся казаков, одновременно вытаскивая из ножен саблю, - сразу видно не от кого не бежишь.

Пан Михась набычил голову и произнес, указывая острием сабли на угрожающе смотревшего на него казака:

- Говорю я тебе, отстань от меня, покорись универсалам сейма и суд снизойдет до искреннего раскаяния.

- Не бывать такому, не нужно мне от ляхов ничего, только чтобы вы убрались с нашей земли, - произнес полковник, подходя поближе и становясь с опущенной саблей в руке напротив противника. Казаки расступились и образовали полукруг вокруг непримиримых врагов.

- Где будем драться? - холодно поинтересовался пан Михась.

- Здесь. Двор, ровный, подойдет.

- Ну здесь, так здесь. Мне все равно где тебя убить!

- Посмотрим, предатель!

- Врешь пся крев!

Дуэлянты бросились друг на друга с яростью, не исключавшей обдуманности действий. Первый удар Михась нанес с целью прощупать оборону, почти лениво выбросив клинок вперед и целясь в область сердца. Полковник без труда отразил удар и кольнул в ответ, противник отбил саблю. Лязг клинков становился все чаще. Множество торопливых биений сердца продолжался обмен ударами. Захватывающие и ошеломляющие атаки, уколы. Лишь тяжелое дыхание сражающихся нарушало царившую во дворе маетка тишину. Неожиданно все поменялось. Вновь заквакали в пруду примолкшие было лягушки и это словно стало сигналом. Хорунжий немировский решил, что разведка закончилась и атаковал с бешенной скоростью и недюжинным мастерством.

Клинок Михася работал стремительно, нанося и перехватывая удары и уколы и не давая ни единого шанса на контратаку. Движения сабли совершенны настолько, насколько это вообще в человеческих силах и казалось, шляхтич не напрягался во время боя. Громкий шепот пробежал по кругу видевших много поединков зрителей – казаков. Люди пана, горящими глазами наблюдавшие невиданную схватку, толпились у открытых дверей. Зрители никогда не видели ничего подобного, невольные возгласы срывались с их уст: все узнали руку настоящего мастера.

Пан Михась все увеличивал и увеличивал скорость и ярость атак так, что старый и многоопытный полковник лишь с трудом оборонялся. Он отступал, двигаясь по полукругу очищенного казаками пространства - у него не было выбора. Не какому-то рвани-казаку равняться со шляхтичем в благородном искусстве сабельной схватки. Михась, не нарушая ритма атак, неотрывно двигался следом.

Клинок в очередной раз рассек ночной воздух в особенно хитром приеме, и старый казак почувствовал, как правое плечо обожгло, оно онемело, полковника качнуло в сторону. Поляк впервые отступил на шаг.

- Первая кровь, - презрительно усмехаясь произнес он. Теперь у него преимущество, рана и утекающая кровь с каждой секундой уменьшает шансы противника на победу.

Казак почувствовал струйку чего-то горячего, текущую по телу вниз, кожа знакомо зазудела.

- Это не поможет тебе, - громко воскликнул полковник, перекинув саблю в левую руку, - я одинаково рублюсь обеими руками!

«Думаешь, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся казак? Нет такого!» В мертвой тишине он шагнул вперед, сабля пронзительно рассекла воздух и тут-же отлетела назад, отбитая поляком.

Звонко и жалобно заржал жеребенок, чужие руки выволакивали его из примыкавшей к дому конюшни, но пан Михась даже взгляда не кинул на разоряемое хозяйство. Он нападал. Клинок бился о клинок, повороты и финты, уколы и удары следовали один за другим. Сабля поляка мелькал с потрясающей скоростью и казалась продолжением руки. И каждый раз казак парировал самые замысловатые атаки.

Человеческие чувства старого полковника обострились до чрезвычайности. Он слышал шорох одежды, легкую поступь врага, тихий шепот казаков, порыв ветра от устремленного на него удара. Бился самозабвенно, не замечая ни боли, ни назойливого зуда от струящейся по дубленой коже крови. Поединок - это божий суд, победит тот, кто прав и значит нужно положиться на его волю, но и самому не плошать.