Полная версия:
Норман Стоун Восточный фронт. 1914 – 1917
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Предложения Сухомлинова относительно крепостей тоже не увенчались успехом, поскольку противоречили ортодоксальным принципам планирования. В конце XIX века любое планирование определялось соображениями крайней осторожности, и с учетом отсталости России считалось, что крепости необходимы. Благодаря массовому строительству железных дорог мобилизация в Германии проходила быстрее, чем в России, и немцам хватило бы на нее две недели, тогда как русским потребовалось бы не менее шести. Более того, стратегическое положение России было неблагоприятным из-за выступающей вперед Польши, зажатой между территориями Центральных держав и уязвимой для захвата в клещи. Русские железные дороги были плохими, они работали хуже немецких, и даже на отдельных основных направлениях случались перебои. Например, линия Москва – Казань могла бы пропускать 40 поездов в день, но ее участок Арапово – Рязань пропускал только 21, и узкие места подобного типа парализовывали значительную часть дефицитного подвижного состава. Полевые кухни в Смоленске и Вязьме могли обеспечить только 35 000 горячих обедов в день. Пропускная способность сигнальных систем на важных железнодорожных узлах, таких как Минск и Белосток, была низкой, и поезда могли подвергаться немецким обстрелам из-за заторов на подъездных путях. В Травники, где должны были разгружаться войска для австро-венгерского фронта, могли бы ежедневно прибывать 20 поездов, но из-за отсутствия длинных платформ разгрузиться могли только 10 из них. Неудивительно, что Обручев, начальник штаба в 1890-х годах, считал, что, «пока мы не построим железные дороги, не существует плана, гарантирующего нам успех».
Несмотря на разговоры с французами о наступлении, планы русских оставались сугубо оборонительными. Польшу к западу от Вислы пришлось бы в любом случае полностью оставить, поскольку крупные скопления войск стояли далеко от границы. В 1890 году 207 батальонов стояли на Немане, 324 – на средней Висле, 284 – на галицийской границе, 188 – в резерве в районе Брест-Литовска. В 1906 году, согласно положениям плана[2] № 18, «восстановленного», группировки войск, базировавшиеся вокруг крепостей, были практически такими: 13 дивизий – на побережье Балтийского моря, 11,5 – на Немане, 34 – на средней Висле, 15 – на галицийской границе и 6 в резерве. Этот план, казалось бы, гарантировал безопасность от клещей с севера и юга Польши, а также давал русской армии возможность нанести удар либо по Германии, либо по Австро-Венгрии, поскольку основные силы были сосредоточены в центре. Но чтобы начать наступление, русской армии потребовалось бы не менее шести недель, если не два месяца. К 1909 году такая задержка выглядела недопустимой, а между тем Боснийский кризис, как ничто другое, показал русско-германскую враждебность.
В 1910 году Сухомлинов и Данилов переписали план. План № 19 радикально отличался от предыдущего. Они считали, что для спасения французов от изоляции в первые недели войны Россия должна начать наступление. Но атаковать из центра было бы опасно, поскольку фланги могли оказаться под угрозой как из Галиции, так и из Восточной Пруссии. Один из этих бастионов необходимо было взять. Во взятии австро-венгерского бастиона не было смысла, поскольку Австро-Венгрия не могла повлиять на первый период войны. Намечалось наступление на Восточную Пруссию, и, поскольку она выступала вперед, ее можно было атаковать с двух сторон – с юга и с востока. Тем временем сложилась довольно ясная картина намерений Германии. Французы и русские считали, что немцы оставят на востоке от 16 до 25 дивизий и сосредоточат свои силы на западе, где «главные сражения, вероятно, произойдут в первые две недели в Люксембурге, Бельгии и Лотарингии». Очевидно, что русское наступление способно существенно отвлечь немецкие войска с запада, и план № 19 предполагал серьезное наступление. Однако, понимая, что Восточная Пруссия создаст серьезные тактические трудности, Данилов готовился выделить для атаки на эту провинцию 4 армии с 19 из 28 армейскими корпусами. Остальные 9 должны были сдержать все, что решат направить против России австрийцы. В сложившихся обстоятельствах не стоило тратить деньги на содержание крепостей, и Данилов предложил их снести. Его программа получила полную поддержку Сухомлинова.
Но тут же раздались возмущенные голоса, которые звучали тем громче, что неучтенными оказались интересы влиятельных армейских и общественных групп. Все враги Сухомлинова в армии и Думе объединились для спасения крепостей, а люди великого князя в Варшавском и Киевском военных округах были мобилизованы, чтобы похоронить план, который в противном случае им пришлось бы выполнять. Некоторые, в том числе Стогов из Генерального штаба, считали, что французы будут непременно разгромлены в течение трех месяцев. Тогда России придется сражаться с Германией в одиночку, и, возможно, лучше на начальном этапе разгромить Австро-Венгрию, тем самым обеспечив себе свободу действий в последующей русско-германской войне. «Разношерстная армия Австро-Венгрии не выдержит удара», поскольку, «как можно предположить, в случае победы России славяне потянутся к ней». Более того, восточнопрусское наступление, начатое четырьмя армиями, обречено страдать слабостью своего фланга на юге, и стремительный бросок Австро-Венгрии может пробить этот фланг и сорвать продвижение в Восточной Пруссии. «Изучение» этой возможности показало, что к двадцатому дню мобилизации австровенгерские войска способны продвинуться далеко вглубь Волыни и вскоре после этого могут даже захватить Брест-Литовск. Такие предположения, хотя иногда они встречали понимание в австро-венгерском Генеральном штабе, были чистой фантазией. К двадцатому дню мобилизации австровенгерские армии все еще находились намного южнее своей собственной границы. И хотя на пятнадцатый день состоялся австро-венгерский кавалерийский рейд, ему не удалось прорвать даже кордон жандармерии. Тем не менее Клюеву в Варшаве и Алексееву в Киеве удалось настроить Генеральный штаб против Данилова. Были проведены совещания начальников штабов военных округов, на которых выдвигались требования о переработке плана с учетом действий против Австро-Венгрии. Тем временем политические события привели к австро-русскому, а не русско-германскому кризису, и теперь планировщики считали, что им нужно готовиться к войне с Австро-Венгрией. Соответственно, в мае 1912 года появился «измененный» план № 19. Теоретически существовало два варианта: вариант «А» на случай нападения Германии на Францию и вариант «Г» на случай нападения Германии на Россию. Реальным, как известно, оказался первый. Он предусматривал сосредоточение русских войск не против Германии, а против Австро-Венгрии. На германском фронте оставалось 29,5 пехотной дивизии, на австро-венгерском – 46,5, а в конечном счете гораздо больше. Восточнопрусское наступление Данилова осталось в силе, но, не получив двух предназначенных для него армий, оно неизбежно оказалось слабее, чем требовалось для его безопасной реализации. Опора на крепости тоже сохранилась, и с тех пор планирование и крепости держали друг друга в смертельном объятии.
Первоначальные неудачи России в войне были гораздо сильнее связаны с ошибками в планировании, чем с ее материальной несостоятельностью или предполагаемой неготовностью к 1914 году. Компромисс между соображениями Данилова и Алексеева привел к тому, что ни восточнопрусский, ни галицийский фронт не получили достаточно сил. Эта борьба между «северянами» и «южанами» в России была сродни спору между «западниками» и «восточниками» в Англии. «Южане» представляли собой выразителей традиционных целей: панславизм, Константинополь, Балканы. В отличие от них сторонники Сухомлинова понимали, что сейчас реальная опасность исходит от Германии и что для России было бы нелепо начинать европейскую войну с наступления на противника, не представляющего серьезной угрозы. Вес предвоенных вложений в поддержание крепостей – и, конечно, в планирование, поскольку составление плана дело непростое, которое нельзя повторять слишком часто, – естественным образом склонил чашу весов в сторону традиционалистов, а политический кризис 1912–1913 годов подтвердил эту тенденцию. Вся машина планирования перестала работать в соответствии с логикой ситуации, превратившись в своего рода сейсмограф замедленного действия, регистрирующий дипломатические колебания предыдущих месяцев. К 1912 году русская армия уже была фатально разделена между северной и южной операциями. Связи между ними были слабыми. В связи с этим в военное время пришлось создавать две отдельные группы командования соответствующими армиями – фронтами. Однако это не означало понимание того, что командование стало слишком сложным, и для управления сухопутными войсками требовались не только командование отдельными армиями, но и командование группами армий. Скорее это было осознание необходимости разделить армию на две части в соответствии с несовместимостью задач, которые им придется выполнять. Создание двух отдельных групп, как показали события, стало практически непреодолимым препятствием для разработки целостной стратегии. Таким образом, не план Данилова, а скорее отказ от него проиллюстрировал слабость командной структуры русской армии.
Располагая «Большой программой», обсуждавшейся в течение 1913 года и вступившей в силу в июне 1914 года, русская армия, казалось бы, стала армией европейской сверхдержавы в соответствии с экономическим ростом, который с 1906 года переживала Россия. Ежегодный контингент рекрутов для трехлетней службы был увеличен до 585 000 человек, так что только армия мирного времени достигла бы почти двух миллионов человек – в три раза больше, чем германская. Численность пехотных дивизий увеличилась бы до 122,5 (с 114,5) против 96 в Германии, а число полевых орудий было бы 8358 против 6004 в Германии. Каждая дивизия имела бы 12 гаубиц вместо 6 (52 германские регулярные дивизии имели 18) и 4 тяжелых полевых орудия против 8 в германской регулярной дивизии. Наконец-то вводились батареи по 6 орудий, и артиллерия получала дополнительно 5000 офицеров и 30 000 солдат. Предлагалось также усовершенствование железных дорог для содействия мобилизации. Но для такого бремени не было надлежащих сил. Царский режим, казалось бы, выигрывал от экономического прогресса, но структура армии, если на то пошло, только страдала от него, поскольку он давал слишком много денег для неправильного выбора, который безошибочно делали многие армейские функционеры. Теперь у них в изобилии были пушки, железные дороги, обученные люди. Но военачальники пренебрегали резервными дивизиями, предпочитали размещать пушки в крепостях и составляли планы войны, которые не слишком активно использовали стратегически важные железные дороги. Кроме того, сохранявшаяся вера в эффективность кавалерии означала, что железные дороги, которые могли бы быстро отправить пехотинцев на фронт, вместо этого загружались лошадьми и фуражом для них. Принесение локомотивов в жертву лошадям оказалось этой армии подходящим способом вступить в войну в 1914 году.
Глава 2
Военный императив, июль 1914 года
Подготовка России к войне все сильнее беспокоила немцев, а известия о «Большой программе» сводили их с ума. Это стало последней каплей в атмосфере беспрецедентной международной напряженности. Берлин чувствовал себя окруженным могущественными и беспринципными врагами. Во Франции произошло «национальное пробуждение», которое привело к избранию президентом националиста Пуанкаре и принятию нового закона об армии, восстанавливающего трехлетнюю военную службу. Британцев не слишком пугала враждебность Германии, обладающей крупным боевым флотом, и можно было, без сомнения, предположить, что в европейской войне они присоединятся к битве против нее. Правда, некоторые германские государственные деятели надеялись на обратное. Но немецкие военные не питали иллюзий, и их планы предусматривали высадку британского экспедиционного корпуса во Франции. Италия тоже превратилась из верного союзника в откровенно ненадежного, а в 1913 году обстановка на Балканах вызвала аналогичные изменения в Румынии. В такой ситуации русская угроза выглядела для Германии более опасной, чем что-либо другое, и немецкие государственные деятели начали предвидеть день, когда русские войска, во имя панславизма, пойдут на разрушение габсбургской монархии и создание Российской империи, простирающейся до Штеттина и Триеста. Начальник германского Генерального штаба Мольтке в феврале 1914 года писал, что «готовность России к войне достигла огромного прогресса со времени Русско-японской войны и сейчас гораздо выше, чем когда-либо в прошлом».
В то время в Европе было широко распространено мнение, что германская армия является огромной военной машиной несокрушимой силы, самой мощной в Европе. Как показали кампании 1914–1918 годов, это, безусловно, была машина большой эффективности, но она была далеко не так сильна, как опасались иностранцы и как предполагал кайзер. Напротив, оценивая силы других генералов, немецкие генералы чувствовали себя очень слабыми. В 1914 году их армия имела меньше батальонов, чем французская (1191 против 1210), и меньше орудий, чем русская (6004 против 6700), на 1876 батальонов, по количеству которых она, конечно, тоже уступала. Кроме того, она уступала французской армии по многим видам техники, например по грузовикам и легковым автомобилям.
Немцы неоспоримо превосходили своих врагов только в одной области, в артиллерии с навесной траекторией полета снарядов. Но даже в этом их превосходство было сильно преувеличено. Они раньше врагов поняли, что в грядущей войне этот тип артиллерии с фугасным, а не шрапнельным боеприпасом будет иметь важное значение. Полевая пушка, которая все еще составляла подавляющее большинство орудий любой армии, стреляла быстро, далеко и метко, и ее можно было использовать для отражения массированных пехотных атак. Орудия с навесной траекторией были медленнее и имели меньшую дальность стрельбы. Но они могли поражать вражеские укрепления, такие как земляные брустверы, недоступные для полевых пушек. Грядущая война, безусловно, стала войной, в которой полевые укрепления играли решающую роль, и немцы опередили противников в разработке полевых мортир. Их регулярные дивизии имели 18 таких орудий и 54 полевые пушки, тогда как в русской армии в 1914 году их было всего 6 на дивизию (и 48 полевых пушек). Французы и русские планировали наверстать отставание, но немцы пошли дальше и оснастили полевыми мортирами свои резервные дивизии. Более того, немцы добились определенного превосходства в тяжелой полевой артиллерии. В 1914 году Schwere Artillerie des Feldheeres[3] насчитывала 575 тяжелых орудий: пушек и гаубиц, тогда как у французской армии их было 180, а у русской – 240. Заимствование у австрийцев 300-миллиметровых гаубиц дало немцам еще большее превосходство. Но ни одно из этих преимуществ не было таким уж значительным. «Артиллерия-монстр», с помощью которой немцы, как принято считать, «прорвали» себе путь через Бельгию, была легендой. Например, у них было всего три 420-мм тяжелые пушки Круппа, хотя по ходу войны их было произведено гораздо больше. Таким образом, немецкие полевые мортиры и тяжелая артиллерия определенно не были для Мольтке причиной забыть о своих страхах, особенно когда он узнал о намерении других армий сократить разрыв.
В любом случае превосходство Германии в обеих областях проистекало не из ее якобы непобедимой промышленной мощи, а из обстоятельств самих кампаний. Германии предстояло вести осады, а другим державам – нет. Немецкий план предполагал атаку на французские и бельгийские крепости, тогда как в планах французов и русских осада крепостей не играла практически никакой роли. Артиллерия обеих сторон просто отражала это различие. В пользу Германии сыграла еще одна случайность: у нее было значительно больше свободных военных финансов для развития артиллерии, чем у других держав. Это произошло по причинам, которые не только не радовали немецких генералов, но и пугали большинство из них до смерти. В любой армии само по себе снабжение, транспортировка и управление сотнями тысяч человек занимали первое место в длинном списке расходов. В русской армии 1913–1914 годов, хотя это, без сомнения, был крайний случай, интендантство – продовольствие, фураж, обмундирование – обходилось в 450 миллионов из бюджетных 580. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, в германской армии существовали строгие ограничения на количество рекрутов, которых она могла принимать в год. Обычно это было 250 000 человек против 450 000 (а в 1914 году – 585 000) в русской армии, в то время как бюджеты армий были примерно равны. Финансовые ресурсы, высвободившиеся в результате ограничения набора, могли быть переданы артиллерии и техническим службам, а также использованы для содержания более высокой, чем в других армиях, доли солдат и унтер-офицеров, служивших долгое время в отличие от призывников. В целом германская артиллерия была обязана своим превосходством не мощной промышленной машине, а скорее случайностям, порой неприятным для генералитета.
Фактор, который больше всего беспокоил немецких генералов в 1912–1914 годах, – это ограничения на набор в армию. Несмотря на то что Пруссия являлась пионером всеобщей воинской повинности, ее преемники позволили этой практике угаснуть, хотя сам принцип продолжал действовать. Армейским властям не разрешалось набирать в год больше солдат, чем позволял рейхстаг, а рейхстаг был не слишком сговорчив. Массовые партии – социалисты и клерикалы – относились к армии с неприкрытой враждебностью, поскольку считали ее вотчиной высшего класса и постоянной угрозой для массовых партий. Даже средний класс, хотя он частенько мог отдавать армии душу, не желал жертвовать ей деньги. В любом случае существовали и менее очевидные факторы, не допускавшие значительного увеличения контингента рекрутов. Первым из них был германский флот. Он требовал все большей доли оборонного бюджета и не оставлял места для увеличения расходов на снабжение армии. Во времена Тирпица[4] численность немецких рекрутов практически не увеличивалась, хотя население выросло на 10 миллионов, а эмиграция стала значительно меньше, чем прежде. Однако даже сами армейские командиры порой опасались массового призыва. Это означало бы расширение офицерского корпуса для управления большим количеством вновь прибывших, что вело к включению в него элементов, которые традиционно настроенные пруссаки считали классово нецелесообразными. Офицеры запаса, взявшиеся из ниоткуда, возможно, даже евреи, не смогли бы бороться с «социальной опасностью» так же эффективно, как однородное юнкерское офицерство. Прусское военное министерство до 1914 года само оказывало решительное сопротивление любому введению по-настоящему всеобщей воинской повинности. Таким образом, военное бремя, лежавшее на немецком народе, было меньше того, что лежало на французах, чьи военные лидеры почти не страдали от подобных ограничений и которые, по сути, были озабочены извлечением военного потенциала французского народа до последней капли, чтобы противостоять быстро растущему немецкому населению. В Германии воинская повинность заканчивалась в 45 лет, во Франции – в 48. В Германии были призваны и обучены менее 50 % военнообязанных молодых мужчин, во Франции – 85 %, то есть все, кроме инвалидов. В 1914 году в Германии было 5 миллионов немцев, подготовленных к войне и достигших призывного возраста, и 5 миллионов необученных. Во Франции было 5 миллионов обученных и 1 миллион необученных, а французская армия на западе, вместе с небольшими бельгийскими и британскими контингентами, фактически насчитывала больше солдат, чем немецкая армия, хотя разница в численности, особенно в молодом поколении, была значительной: на одного молодого француза приходилось почти два молодых немца. Французская армия 1914 года составляла одну десятую населения Франции, а немецкая – одну двадцатую населения Германии. Конечно, в 1913 году, благодаря решениям рейхстага, произошли перемены, но, поскольку за ними последовала русская «Большая программа», их последствия оказались незначительными. Неудивительно, что немецкие военные настаивали на войне, пока не стало слишком поздно, так как с учетом военного закона 1913 года и обременительного налога на имущество, который пришлось из-за него платить, они считали, что достигли предела своих ресурсов и что лучше воевать с Россией, чем с рейхстагом.
Этот расчет получил дальнейшее подтверждение с появлением известий о строительстве Россией стратегических железных дорог. Германский военный план был в той или иной степени обусловлен ситуацией, в которой Россия и Франция выступали в союзе против Германии. Немецкая армия состояла из 96 дивизий: 52 дивизии 1-й линии с 80 орудиями каждая, 25 дивизий 2-й линии с 36 орудиями каждая и 19 дивизий 3-й линии с 24 орудиями каждая в лучшем случае. Французская армия состояла из 46 дивизий 1-й линии и 37 дивизий 2-й линии в среднем с 40 орудиями каждая. Русская армия имела 114,5 дивизии с 54 орудиями каждая, а если учитывать тяжелую артиллерию, то 56 или 57. После мобилизации русской армии у Германии осталось бы мало шансов на победу. Ее единственным шансом было разгромить Францию до того, как русская армия начнет движение на запад, тогда она могла бы спокойно развернуться и противостоять России. Граф Шлиффен распорядился так: в первую неделю войны семь восьмых немецкой армии должны были выступить против Франции через Бельгию. Считалось, что никакой другой план не давал Германии шансов на успех. Оборонительные действия на двух фронтах могли привести лишь к длительному постепенному удушению Германии. Таким образом, неотъемлемой частью плана Шлиффена был расчет на медленный темп русской мобилизации. Это было актуально в 1890-х и 1900-х годах. Русские не смогли бы ежедневно доставлять к западным границам даже 200 поездов с солдатами, в то время как Германия только по кёльнским мостам могла пропускать 650. К тому же после мобилизации возникли бы проблемы с переброской подвижного состава из Центральной России к западной границе. Нехватка подвижного состава и недостаточная протяженность железнодорожных линий дополнялись множеством технических проблем, поскольку российские железные дороги строились дешево, без того богатого оснащения разнообразным оборудованием, которое имело место на западных железных дорогах: частых сигнальных будок, мощностей по подаче воды и угля, большого количества квалифицированных специалистов. В результате само российское планирование отличалось крайней осторожностью, руководствуясь принципом, что следует концентрировать войска вдали от германской границы и возводить крупные оборонительные сооружения. Этим войскам требовалось не менее шести недель, чтобы подготовиться к бою, но даже тогда они не смогли бы передвигаться быстро. Шлиффен полагал, что дюжины дивизий, многие из них 2-й или 3-й линий, которые он предлагал оставить для обороны Восточной Пруссии, будет достаточно на первые шесть недель, пока остальные разгромят Францию. Это мнение разделяли и некоторые русские военные.
Строительство русских стратегических железных дорог сделало этот план полностью непригодным. Одно лишь коммерческое развитие потребовало увеличения подвижного состава и протяженности железнодорожных линий, которые в 1914 году превысили аналогичные показатели Германии. Немцы могли предоставить для мобилизации 250 000 железнодорожных вагонов, русские – 214 000. К 1910 году российская мобилизация могла осуществляться со скоростью 250 поездов в сутки, к 1914 году – 360, а к 1917 году Данилов планировал отправлять на запад 560 поездов ежедневно. В августе 1914 года Россия провела мобилизацию по предписаниям старого плана, № 19 «измененного», 1910–1912 годов. Мобилизация 744 батальонов и 621 кавалерийского эскадрона заняла 30 дней, но для двух третей из них она была завершена к 18-му дню мобилизации. С планом № 20, вступавшим в силу в сентябре 1914 года, и еще больше с планом № 21, вступавшим в силу в 1917 году, мобилизация должна была быть полностью завершена к 18-му дню, всего на три дня позже окончания немецкой мобилизации на западе. Тем временем с 1912 года проводился ряд подготовительных мероприятий. Две пятых армии постоянно дислоцировались в Польше, что существенно уменьшило нагрузку на железные дороги. В феврале 1912 года был законодательно введен «период подготовки к войне», допускавший проведение подготовительных мероприятий до официальной мобилизации по усмотрению Военного министерства, например призыв трех младших классов резерва в районах, находящихся под угрозой действий противника (например, в Польше к западу от Вислы). Эти меры, вступившие в действие с 26 июля, позволили немцам предположить, что Россия провела «тайную мобилизацию», хотя на самом деле немцам сообщали, что происходит. Наконец, чтобы компенсировать период, когда новый набор призывников будет меньше всего готов к боевым действиям – первые шесть месяцев службы, – старший набор должен был оставаться под ружьем еще полгода, так что зимой русская армия даже в мирное время насчитывала 2 миллиона человек, столько же, сколько германская армия военного времени. В 1913–1914 годах были объявлены дальнейшие шаги по строительству стратегических железных дорог. Французское правительство гарантировало железнодорожные займы, размещаемые во Франции, в размере 500 миллионов франков в год, и французские генералы вносили предложения относительно линий, которые Россия должна построить или сделать двухпутными, чтобы ускорить собственную мобилизацию. Под давлением французов в России даже появился проект, до некоторой степени реализованный в 1914 году, по размещению сил вторжения в Польше к западу от Вислы, в районе, который до сих пор считался слишком уязвимым для оккупации и потому оставался без железных дорог. Согласно «Большой программе» 1914–1917 годов почти 150 миллионов рублей из 700 миллионов, выделенных на военные цели, должны были пойти на стратегические железные дороги. Немцев уже встревожило то, насколько ускорилась русская мобилизация. Они признали, что к 1917 году она будет почти такой же быстрой, как их собственная, и что русские будут в Берлине раньше, чем они в Париже.
