Лириэль Нокт Пульс под пальцами

Предупреждение

18+

Эта книга содержит откровенные сексуальные сцены, подробные описания физического и психологического насилия, абьюза, суицидальных мыслей, стрельбу, манипуляции, сводные родственники и тяжёлые эмоциональные травмы.

Произведение предназначено исключительно для читателей старше 18 лет.

Если вам меньше 18 лет – пожалуйста, закройте книгу прямо сейчас. Если у вас есть триггеры на вышеперечисленные темы – пожалуйста, воздержитесь от чтения.

Автор не несёт ответственности за ваше эмоциональное состояние после прочтения.

Саундтрек

Пусть эти песни звучат у тебя в голове, пока ты читаешь:

Mr. Kitty – «XIII»

Mr. Kitty – «After Dark»

Mr. Kitty – «Hold Me Dawn»

Mr. Kitty – «Neglect»

Akiaura – «Veil»

Akiaura – «Destruction Age»

Pastel Ghost – «Silhouette»

Pastel Ghost – «Pulse»

Crystal Castles – «Kerosene»

Crystal Castles – «Sektorjazza»

Blue Foundation – «Eyes on Fire»

The Black Ghosts – «Full Moon»

Sundazer – «Closer»

The Birthday Massacre – «Red Stars»

KMFDM – «Megalomaniac»

Plenka – «Closed»

Dark Side of the Moon – «Dark Side of the Moon»

Se11ec – «Can’t You See? 2»

TV Girl – «Lovers Rock»

TV Girl – «Not Allowed»

TV Girl – «Cigarettes Out the Window»

TV Girl – «Heaven Is a Bedroom»

TV Girl – «The Blonde»

TV Girl – «Birds Don’t Sing»

TV Girl – «Taking What’s Not Yours»

TV Girl – «Summer’s Over»

Пролог

Я часто говорила себе: «никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт древним ритмам, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая».

Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: спокойной и достаточно упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет...

Философы спорили веками. Сократ говорил: «познай самого себя». А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла толк: прощение – вовсе не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.

И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал и боюсь. Боюсь, что вместо чудовища увижу отражение. Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.

В этом объятии и начинается история.

Моя история. Наша.

Глава 1. Терра

Я ненавижу внимание. Правда ненавижу.

Почему?

Первые одиннадцать лет жизни я подвергалась жестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша и мне плевать на ярлыки.

Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыми незаметными, тенями в углу, призраками за партой. Но нет, к сожалению, реальность куда прозаичнее.

Всё началось с того, что я была толстой. Да... Я была толстой. (К этому мы ещё вернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстым очкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобы не встречаться взглядом с социумом.

Вам это уже что-то говорит? Представьте: класс элиты, где каждый как из глянцевого журнала, а я как пятно на идеальной обложке.

Всё это подстрекал один человек из нашей школы, его зовут Дилан Ваттенвил. Тот самый задира и звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотыльки у лампы.

Ах да, и самое важное: он очень, очень богат.

Мы не в обычной школе учимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто изгой. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаю почему. Пыталась спросить раз, другой, но он только усмехался, как будто я была шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетради по коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине, подставлял ножки под парту.

Он травил меня эмоционально, но физически не трогал.

Не бил, не трогал. Только острые колкости, как бритва, и такие мелкие пакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз я пыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо в отвращении, отстраняясь, будто я была заразной.

Но всё-таки был человек, который иногда пытался защитить меня. Мэйсон. Мой друг. Его родители – давние приятели моей мамы. Мы с ним вместе таскались по песочницам и были ни разлей вода.

Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросли вместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё не знал о Диланах. Мэйсон... он действительно красив. Вы бы видели толпу, что за ним бегает. Девчонки, парни, все в восторге. Он высокий баскетболист, как кольцо, в которое он швыряет мячи, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, как летнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи, высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила:

– Иди в модели, Мэйс, ты же создан для обложек!

Но он только рукой машет.

Жуткий стесняшка, хоть и прячет это за маской спокойной уверенности. На деле он милашка с убойным чувством юмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним я чувствую себя... Нормальной.

Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен к его бабушке на целых три месяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. И даже знаю почему. У неё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня.

Знаю, она расскажет, как только будет готова, и я до ужаса рада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я не помню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов: основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурных проектах в Европе. Деньги текли рекой, пока... Ну, вы понимаете. После его смерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще. Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой. Настоящая королева в мире финансов и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах тень одиночества. Ей хотелось внимания, не от ассистентов или партнёров по бизнесу, а от кого-то из противоположного пола, и я не против. Ни капли. Я люблю её за силу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мир пытается сломать.

А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но я радикально изменилась.

Похудела – да-да, очень сильно.

Скинула все тридцать килограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсу безмерно, потому что мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, где воздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащилась сзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:

–Мэйс, подожди... Я... Умру сейчас!

А он оборачивался, с этой своей фирменной ухмылкой, и выдавал:

– Эй, Терра, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в «Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями, или я оставлю тебя на закуску волкам!

– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Его шутки всегда были такими с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как в старом одеяле: колючем и очень тёплом.

Таким образом, с помощью этих утренних марафонов, и плюс такой стресс, как Дилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, я преобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркало перестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное и живое?

Но сегодня мы едем обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться с его бабулей Анной было грустно до слёз.

Она такая... Душевная бабуська.

Готовила каждый день мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту, оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что она баснословно богатая женщина – предпочитает жить в небольшом шале на краю деревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью – садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. В её мире нет места для показухи, только тишина гор, где можно услышать свой голос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.

– Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко, как свою родную внучку. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие только гнутся.

Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала:

Может, пора и мне научиться гнуться?

Глава 2. Терра

Мы ехали с Мэйсом в его личном Мерседесе – с водителем за рулём, который знал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою семью. Мэйс активно переписывался с кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались в этой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, не удержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо в рёбра, как иголкой.

– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл наш кодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на день рождения».

– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь. Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови в этом своём заигрывающем жесте, как-будто уже на свидании.

Я сморщилась, как от лимона.

Чёрт, Ева... Это вы знаете, копия Дилана. Нет, не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера. Но по сути? Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком.

Когда Мэйс был рядом, она меня не трогала – мурлыкала, как котёнок, и даже улыбалась уголком рта. Но стоит ему отойти... О, тогда она расцветала:

– Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсон с тобой дружит не из жалости? Или просто ему не с кем больше болтать, кроме своей тени?

И я не понимала от всего сердца, почему он выбрал именно меня. Как и все мои одноклассники, кстати. В такие моменты я любила выдавать базу:

– Ой, Евочка, милая, – шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-то откуда знаешь про тени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал. Только не забудь, что зеркала бьются, а тени... тени всегда возвращаются.

Нет, вы не подумайте, я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь, зачем добавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свою честь. Ненавижу унижение. Оно как кислота, что разъедает изнутри, оставляя лишь пустоты. И если я видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли в этот цирк под названием «школа», гнобят, я всегда заступалась. Никогда не проходила мимо.

– Эй, – говорила я тихо и довольно твёрдо, вставая между ними, – хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз.

Может, это от мамы – она учила меня, что сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет в ком-то другом.

Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я не полезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что она мне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушка жемчужину. Боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться сама со своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу ни слова. Не хочу. Я сильная. А сейчас, после лета, ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы, а старую кожу, и под ней проступила новая и упругая, которая рвется в бой.

– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, – если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодекс дружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт без какого-либо сожаления».

Я улыбнулась ему теплой улыбкой, но внутри всё-таки кольнуло, падла...

Нет, не стану я так делать. Мне важно, чтобы Мэйс был счастлив, а не так, чтобы я тянула его за ниточки.

– Нет, брусик, – ответила я, откусывая кекс, который дала его бабуля Анна. Шоколад таял на языке, а брусника щипала кислинкой как напоминание о горах, о лете, о жизни без стресса. – Всё нормально, правда. – Я улыбнулась шире, чтобы он поверил.

Мэйс наклонился и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Я нахмурилась, уставившись на обгрызенный край.

– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, как трофеем. Злющая, как фурия, но с искрой смеха в глазах.

Он пожал плечами, жуя с невинным видом:

– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А ты жадина, всегда всё для себя оставляешь!

Я вздохнула, доедая кексик в один присест, и тут нахлынуло.

Знаете что? Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет...Кто любит школу? Вы? Покажитесь мне!!!

Я уже омрачена, как небо перед грозой.

Чёрт, как было хорошо на каникулах... Без звонков, ублюдских взглядов, без этой паутины чужих ожиданий.

– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегда чувствует, как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся, я вижу твои загоны.

Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не называл меня уродиной или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая, с самого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышать солнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы «как осенний лес после дождя», и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото.

– Ты похожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: без платья конечно... Но... Зато с мозгами, которые перевернут вверх дном весь замок.

Да, я согласна, я достаточно милая. У меня кукольное, круглое лицо, с мягкими чертами, особенно после того, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал в Мюррен, глядя на меня в зеркале:

– Все будут в ахуе, Терра. Ты как феникс из Гарри Поттера сгорела и возродилась.

Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотела быть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все на него обращали внимание, король баскетбола, как-никак.

А мне? Мне хватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок и битв.

Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцать четыре на семь. Мы спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубную пасту. А теперь снова отдельно будем жить. Как будто мне отрезали половину лёгкого.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почти чёрными.

– Кексик…

Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею. Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают только тех, кого боятся потерять хоть на ночь.

– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Перед школой. Окей?

Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем и чуть-чуть моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.

– Ладно, брусик. Я уже скучаю, хотя ты ещё здесь.

Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.

– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я к тебе, ты ко мне, как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие, вонючие носки на моей подушке.

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.

– Люблю тебя, идиотина.

– И я тебя, Терра. Больше всех на свете.

Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркало заднего вида.

– До свидания, мисс Ротшильд.

– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.

Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут же вскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.

– О МОЙ БОГ, ТЕРРА!!!

Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне по мраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цвета мокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.

– Малышка… ты… ты что сделала?!

Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, как куклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.

– Ты похудела… Боже, Терра, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты в линзах?!

Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков – ради этого момента.

– Да, мам. Линзы, ретиноиды и Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла, но… вот.

Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

– Покрутись.

Я послушно покрутилась, а мама ахнула и прижала ладонь ко рту.

– Ты настоящая красавица. Я в шоке. Обалдеть…

Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», от которого у меня всегда холодело в животе. Вам знакомо это чувство?

– Терра… нам нужно поговорить. Есть важная новость.

Мы прошли в гостиную. Эта комната чистое воплощение маминого безумия. Высокие потолки, белый мраморный пол с прожилками серого кварца, огромные панорамные окна от пола до потолка с видом на заснеженные Альпы. Мебель меняется тут чаще, чем у меня настроение. Сейчас всё в оттенках тёплого бежевого и глубокого изумрудного. Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи, на котором можно спать втроём. Над камином картина современного художника, которую мама купила на аукционе в Женеве за сумму, равную моей годовой стипендии в академии. На журнальном столике свежие орхидеи в хрустальной вазе от Баккарат. Всё дорого, всё идеально, и всё… немного слишком... Как будто мама пытается заполнить внутреннюю пустоту в доме красотой.

Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чуть дрожали от волнения.

– Терра… я вышла замуж.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Чегооо?!

– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, это неожиданно. Но… я очень счастлива.

– Мам, я… я в шоке! Но я...рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!

Она глубоко вдохнула.

– Его зовут Элайджа Ваттенвил.

Мир остановился.

Ваттенвил.

Я почувствовала, как холодный, липкий пот выступил по всей спине.

Меня сейчас вывернет.

– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?

Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.

– Да, его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сегодня же. Он… он здесь с Диланом.

В этот момент в гостиную вошли двое.

Первым – высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад, идеальный костюм от Армани, который сидел на нём как вторая кожа. Лицо точёное, уверенное. Красивый. Очень. И сразу видно, что он отец Дилана. Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.

А за ним…

Дилан.

Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные волосы падают на виски, зелёные глаза как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытая ненависть. На нём простая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».

Он уставился на меня и в его взгляде не было ни капли удивления от моей новой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её стрёмный вкус на языке.

Я не лыком шита.

Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце замерло где‑то в горле и пошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Уверенным шагом, с идеальной улыбкой. Такой, какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесь хищник».

– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Я очень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливым человеком на земле.

Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся и крепко, но по-мужски пожал мою ладонь.

– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он, глядя на маму с искренним восхищением. – Терра, я в восторге. Ты выглядишь потрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.

Я улыбнулась ещё шире, искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточный домик под порывом ветра.

Жить с Диланом под одной крышей, каждый день. Каждый чертов день. Нет, я уйду к Мэйсону. Мама не будет против, она поймёт. Она всегда понимает.

Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий, как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, с этими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. До тошноты красивый. Но внутри смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол Люцифер.

Я шагнула к нему вплотную.

Знаю, он ненавидит, когда к нему прикасаются. Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас… сейчас у него не было выбора.

Я протянула руку, смотрю прямо ему в лицо, улыбаясь. Наши взгляды встретились.

– Привет, Дилан. Рада тебя видеть, надеюсь, мы подружимся.

В его глазах ни капли растерянности. Только холодная, спокойная ярость. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусились коленки. И протянул руку.

Его ладонь была горячей и сильной. Он сжал мою с такой силой, что кости жалобно хрустнули. Я даже не вздрогнула. Продолжала улыбаться, словно он просто гладил мои пальцы.

– Привет, Терра, – сказал он ласково, и у меня по спине пробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не только в школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.

Ублюдок.

Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина.

Я смотрела на него и думала:

Вот он идеальный Дилан для всех. Для учителей, старушек с тяжёлыми пакетами, девчонок, которые писали ему в директ по ночам. Добрый и вежливый. Почти святой Гавриил с китайского магазина.

А для меня – только яд.

И он знал, что я знаю.

Глава 3. Терра

За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новых рынках. Элайджа Ваттенвил владел Vattenwil Capital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Его семья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние, всё это было у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным, он был королём и все это знали.

Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно было улыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательница сидела у моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меня убила, но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.

Взгляд Дилана был прикован ко мне. Я ясно его ощущала.. Он видел, как я кормлю собаку и улыбался едва заметно, только уголком рта. Будто говорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».