Лириэль Нокт Пульс под пальцами

Предупреждение

18+

Эта книга содержит откровенные сексуальные сцены, подробные описания физического и психологического насилия, абьюза, суицидальных мыслей, стрельбу, манипуляции, сводные родственники и тяжёлые эмоциональные травмы.

Произведение предназначено исключительно для читателей старше 18 лет.

Если вам меньше 18 лет – пожалуйста, закройте книгу прямо сейчас. Если у вас есть триггеры на вышеперечисленные темы – пожалуйста, воздержитесь от чтения.

Автор не несёт ответственности за ваше эмоциональное состояние после прочтения.

Саундтрек

Пусть эти песни звучат у тебя в голове, пока ты читаешь:

Mr. Kitty – «XIII»

Mr. Kitty – «After Dark»

Mr. Kitty – «Hold Me Dawn»

Mr. Kitty – «Neglect»

Akiaura – «Veil»

Akiaura – «Destruction Age»

Pastel Ghost – «Silhouette»

Pastel Ghost – «Pulse»

Crystal Castles – «Kerosene»

Crystal Castles – «Sektorjazza»

Blue Foundation – «Eyes on Fire»

The Black Ghosts – «Full Moon»

Sundazer – «Closer»

The Birthday Massacre – «Red Stars»

KMFDM – «Megalomaniac»

Plenka – «Closed»

Dark Side of the Moon – «Dark Side of the Moon»

Se11ec – «Can’t You See? 2»

TV Girl – «Lovers Rock»

TV Girl – «Not Allowed»

TV Girl – «Cigarettes Out the Window»

TV Girl – «Heaven Is a Bedroom»

TV Girl – «The Blonde»

TV Girl – «Birds Don’t Sing»

TV Girl – «Taking What’s Not Yours»

TV Girl – «Summer’s Over»

Пролог

Я всегда говорила себе: «никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – это предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт древним ритмам, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая».

Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: спокойной и достаточно упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет...

Философы спорили веками. Сократ говорил: «познай самого себя». А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла проще: прощение – это вовсе не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.

И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал и боюсь, боюсь что вместо чудовища увижу отражение? Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.

В этом объятии и начинается история.

Моя история. Наша.

Глава 1. Терра

Я ненавижу внимание. Да, вы не ошиблись. Я его вправду ненавижу.

Почему? Отвечу сразу.

Всю свою жизнь, все одиннадцать лет я подвергалась жестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша и мне плевать на ярлыки.

Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыми незаметными, тенями в углу, призраками за партой. Но нет, к сожалению, реальность куда прозаичнее.

Всё началось с того, что я была толстой. Да... я была толстой. (К этому мы ещё вернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстым очкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобы не встречаться взглядом с социумом.

Вам это уже что-то говорит? Представьте: класс элиты, где каждый как из глянцевого журнала, а я как пятно на идеальной обложке.

Всё это подстрекал один человек из нашей школы, его зовут Дилан Ваттенвил. Тот самый задира и звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотыльки у лампы.

Ах да, и самое важное: он очень, очень богат.

Мы не в обычной школе учимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто изгой. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаю почему. Пыталась спросить раз, другой, но он только усмехался, как будто я была шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетради по коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине, подставлял ножки под парту.

Но физически? Никогда.

Не бил, не трогал. Только острые колкости, как бритва, и такие мелкие пакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз я пыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо в отвращении, отстраняясь, будто я была заразной.

Но всё-таки был у меня человек, который иногда пытался защитить меня. Мэйсон. Мой друг. Да, представьте: у меня есть друзья. И не просто друзья, а с самого раннего детства.

Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросли вместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё не знал о Диланах. Мэйсон... он действительно красив. Вы бы видели толпу, что за ним бегает. Девчонки, парни, все в восторге. Он высокий баскетболист, как кольцо, в которое он швыряет мячи, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, как летнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи, высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила:

– Иди в модели, Мэйс, ты же создан для обложек!

Но он только рукой машет.

Жуткий стесняшка, хоть и прячет это за маской спокойной уверенности. На деле он милашка с убойным чувством юмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним я чувствую себя... нормальной.

Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен к его бабушке на целых три месяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. Да и я даже знаю почему. У неё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня.

Я абсолютно не обижаюсь. Знаю, она расскажет, как только будет готова, и я до ужаса рада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я даже не помню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов: основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурных проектах в Европе. Деньги текли рекой, пока... ну, вы понимаете. После его смерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще. Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой. Настоящая королева в мире финансов и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах тень одиночества. Ей хотелось внимания, не от ассистентов или партнёров по бизнесу, а от кого-то из противоположного пола, и я не против. Ни капли. Я люблю её за силу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мир пытается сломать.

А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но я радикально изменилась.

Похудела – да-да, очень сильно.

Скинула все тридцать килограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсу безмерно, потому что мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, где воздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащилась сзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:

–Мэйс, подожди... я... умру сейчас!

А он оборачивался, с этой своей фирменной ухмылкой, и выдавал:

– Эй, Терра, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в «Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями, или я оставлю тебя на закуску волкам!

– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Его шутки всегда были такими с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как в старом одеяле: колючем и очень тёплом.

Таким образом, с помощью этих утренних марафонов, и плюс такой стресс, как Дилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, я и преобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркало перестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное и живое?

Но сегодня мы едем обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться с его бабулей Анной было грустно до слёз.

Она такая... душевная бабуська.

Готовила каждый день мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту, оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что она баснословно богатая женщина – предпочитает жить в небольшом шале на краю деревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью – садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. В её мире нет места для показухи, только тишина гор, где можно услышать свой голос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.

– Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко, как свою родную внучку. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие только гнутся.

Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала:

Может, пора и мне научиться гнуться?

Глава 2. Терра

Мы ехали с Мэйсом в его личном Мерседесе – с водителем за рулём, который знал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою семью. Мэйс активно переписывался с кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались в этой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, не удержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо в рёбра, как иголкой.

– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл наш кодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на день рождения».

– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь. Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови в этом своём заигрывающем жесте, как-будто уже на свидании.

Я сморщилась, как от лимона.

Чёрт, Ева... Это вы знаете, копия Дилана. Нет, не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера. Но по сути? Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком.

Когда Мэйс был рядом, она меня не трогала – мурлыкала, как котёнок, и даже улыбалась уголком рта. Но стоит ему отойти... О, тогда она расцветала:

– Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсон с тобой дружит не из жалости? Или просто ему не с кем больше болтать, кроме своей тени?

И я не понимала от всего сердца, почему он выбрал именно меня. Как и все мои одноклассники, кстати. В такие моменты я любила выдавать базу:

– Ой, Евочка, милая, – шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-то откуда знаешь про тени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал. Только не забудь, что зеркала бьются, а тени... тени всегда возвращаются.

Нет, вы не подумайте, я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь, зачем добавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свою честь. Ненавижу унижение. Оно как кислота, что разъедает изнутри, оставляя лишь пустоты. И если я видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли в этот цирк под названием «школа», гнобят, я всегда заступалась. Никогда не проходила мимо.

– Эй, – говорила я тихо и довольно твёрдо, вставая между ними, – хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз.

Может, это от мамы – она учила меня, что сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет в ком-то другом.

Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я не полезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что она мне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушка жемчужину. Боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться сама со своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу ни слова. Не хочу. Я сильная. А сейчас, после лета, ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы, а старую кожу, и под ней проступила новая и упругая, которая рвется в бой.

– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, – если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодекс дружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт без какого-либо сожаления».

Я улыбнулась ему теплой улыбкой, но внутри всё-таки кольнуло, падла...

Нет, не стану я так делать. Мне важно, чтобы Мэйс был счастлив, а не так, чтобы я тянула его за ниточки.

– Нет, брусик, – ответила я, откусывая кекс, который дала его бабуля Анна. Шоколад таял на языке, а брусника щипала кислинкой как напоминание о горах, о лете, о жизни без стресса. – Всё нормально, правда. – Я улыбнулась шире, чтобы он поверил.

Мэйс наклонился и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Я нахмурилась, уставившись на обгрызенный край.

– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, как трофеем. Злющая, как фурия, но с некой искрой смеха в глазах.

Он пожал плечами, жуя с невинным видом:

– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А ты жадина, всегда всё для себя оставляешь!

Я вздохнула, доедая кексик в один присест, и тут нахлынуло.

Знаете что? Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет...Кто любит школу? Вы? Покажитесь мне!!!

Я уже омрачена, как небо перед грозой.

Чёрт, как было хорошо на каникулах... без звонков, ублюдских взглядов, без этой паутины чужих ожиданий.

– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегда чувствует, как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся, я вижу твои загоны.

Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не называл меня уродиной или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая, с самого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышать солнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы «как осенний лес после дождя», и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото.

– Ты похожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: без платья конечно... но... зато с мозгами, которые перевернут вверх дном весь замок.

Да, я согласна, я достаточно милая. У меня кукольное, круглое лицо, с мягкими чертами, особенно после того, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал в Мюррен, глядя на меня в зеркале:

– Все будут в ахуе, Терра. Ты как феникс из Гарри Поттера сгорела и возродилась.

Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотела быть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все на него обращали внимание, король баскетбола, как-никак.

А мне? Мне хватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок и битв.

Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцать четыре на семь. Мы спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубную пасту. А теперь снова отдельно будем жить. Как будто мне отрезали половину лёгкого.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почти чёрными.

– Кексик…

Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею. Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают только тех, кого боятся потерять хоть на ночь.

– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Перед школой. Окей?

Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем и чуть-чуть моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.

– Ладно, брусик. Я уже скучаю, хотя ты ещё здесь.

Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.

– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я к тебе, ты ко мне, как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие, вонючие носки на моей подушке.

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.

– Люблю тебя, идиотина.

– И я тебя, Терра. Больше всех на свете.

Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркало заднего вида.

– До свидания, мисс Ротшильд.

– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.

Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут же вскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.

– О МОЙ БОГ, ТЕРРА!!!

Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне по мраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цвета мокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.

– Малышка… ты… ты что сделала?!

Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, как куклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.

– Ты похудела… Боже, Терра, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты в линзах?!

Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков – ради этого момента.

– Да, мам. Линзы, ретиноиды и Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла, но… вот.

Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

– Покрутись.

Я послушно покрутилась, а мама ахнула и прижала ладонь ко рту.

– Ты настоящая красавица. Я в шоке. Обалдеть…

Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», от которого у меня всегда холодело в животе. Вам знакомо это чувство?

– Терра… нам нужно поговорить. Есть важная новость.

Мы прошли в гостиную. Эта комната чистое воплощение маминого безумия. Высокие потолки, белый мраморный пол с прожилками серого кварца, огромные панорамные окна от пола до потолка с видом на заснеженные Альпы. Мебель меняется тут чаще, чем у меня настроение. Сейчас всё в оттенках тёплого бежевого и глубокого изумрудного. Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи, на котором можно спать втроём. Над камином картина современного художника, которую мама купила на аукционе в Женеве за сумму, равную моей годовой стипендии в академии. На журнальном столике свежие орхидеи в хрустальной вазе от Баккарат. Всё дорого, всё идеально, и всё… немного слишком... Как будто мама пытается заполнить внутреннюю пустоту в доме красотой.

Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чуть дрожали от волнения.

– Терра… я вышла замуж.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Чегооо?!

– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, это неожиданно. Но… я очень счастлива.

– Мам, я… я в шоке! Но я...рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!

Она глубоко вдохнула.

– Его зовут Элайджа Ваттенвил.

Мир остановился.

Ваттенвил.

Я почувствовала, как холодный, липкий пот выступил по всей спине.

Меня сейчас вывернет.

– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?

Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.

– Да, его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сегодня же. Он… он здесь с Диланом.

В этот момент в гостиную вошли двое.

Первым – высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад, идеальный костюм от Армани, который сидел на нём как вторая кожа. Лицо точёное, уверенное. Красивый. Очень. И сразу видно, что он отец Дилана. Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.

А за ним…

Дилан.

Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные волосы падают на виски, зелёные глаза как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытая ненависть. На нём простая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».

Он уставился на меня и в его взгляде не было ни капли удивления от моей новой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её стрёмный вкус на языке.

Я не лыком шита.

Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце замерло где‑то в горле и пошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Уверенным шагом, с идеальной улыбкой. Такой, какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесь хищник».

– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Я очень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливым человеком на земле.

Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся и крепко, но по-мужски пожал мою ладонь.

– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он, глядя на маму с искренним восхищением. – Терра, я в восторге. Ты выглядишь потрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.

Я улыбнулась ещё шире, искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточный домик под порывом ветра.

Жить с Диланом под одной крышей, каждый день. Каждый чертов день. Нет, я уйду к Мэйсону. Мама не будет против, она поймёт. Она всегда понимает.

Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий, как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, с этими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. До тошноты красивый. Но внутри смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол Люцифер.

Я шагнула к нему вплотную.

Знаю, он ненавидит, когда к нему прикасаются. Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас… сейчас у него не было выбора.

Я протянула руку, смотрю прямо ему в лицо, улыбаясь. Наши взгляды встретились.

– Привет, Дилан. Рада тебя видеть, надеюсь, мы подружимся.

В его глазах ни капли растерянности. Только холодная, спокойная ярость. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусились коленки. И протянул руку.

Его ладонь была горячей и сильной. Он сжал мою с такой силой, что кости жалобно хрустнули. Я даже не вздрогнула. Продолжала улыбаться, словно он просто гладил мои пальцы.

– Привет, Терра, – сказал он ласково, и у меня по спине пробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не только в школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.

Ублюдок.

Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина.

Я смотрела на него и думала:

Вот он идеальный Дилан для всех. Для учителей, старушек с тяжёлыми пакетами, девчонок, которые писали ему в директ по ночам. Добрый и вежливый. Почти святой Гавриил с китайского магазина.

А для меня – только яд.

И он знал, что я знаю.

Глава 3. Терра

За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новых рынках. Элайджа Ваттенвил владел Vattenwil Capital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Его семья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние, всё это было у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным, он был королём и все это знали.

Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно было улыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательница сидела у моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меня убила, но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.

Взгляд Дилана был прикован ко мне. Я ясно его ощущала.. Он видел, как я кормлю собаку и улыбался едва заметно, только уголком рта. Будто говорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».