Нина Че Дурдом

Виталик тут же понёсся смотреть, закинув в траву самодельный лук со стрелами, хоть и не понял, откуда именно Мурка принесла котят.

Бабуля стояла у катуха, сливая воду из помойного ведра. Вокруг её ног вилась пушистой верёвкой Мурка и истошно орала.

– Ба, где котята? – весело завопил ещё издали.

– Ась? – развернулась та, заводя ведро за спину.

– Котята где? – крикнул снова.

– Котята-то? – смущённо пробормотала бабуся, отодвинув ногой Мурку. – Да тута они, – и неуверенно покосилась на ведро.

В ведре? – удивился про себя Виталик. Зачем же котят в ведро, там жёстко и холодно? в корзинку бы надо. Или в коробку. Уж он сейчас соорудит им гнёздышко, пообещал себе, распираемый от восторга!

И тут увидел.

Мокрой кучкой они лежали на дне, трёхцветные, в мать. Кошечки, значит, котики трёхцветными не бывают, механически отметил про себя.

– Ты…ты что сделала?! – брызнул он словами вперемешку со слезами, бросаясь к ведру, выдирая его из крепких бабусиных рук.

– Дык, а что с ними делать-то? – виновато удивилась бабушка, выпуская дужку. – Куды ж их девать?

– Так нельзя! Нельзя так!!! – отчаянно закричал он, склоняясь над ведром, тщетно тормоша ещё мягкие, но уже холодные тельца.

Равнодушное чрево ведра рупором множило его крики.

– Да как же нельзя? – поразилась бабуся. – Почему?

Виталик замер и изумлённо уставился в доброе бабушкино лицо. Почему? Вопрос был глупый, неуместный и ответить на него было нечего, потому что и не надо: каждый и так знает, почему!

Виталик изумился, как можно не понимать таких элементарных вещей, понятных даже детям, и подозрительно смотрел на бабушку – смеётся она, что ли? Но бабушка не смеялась, а выглядела расстроенной.

Он так же понял, что огорчилась бабушка не из-за того, что натворила: она переживала лишь за то, что огорчила его, Виталика, заставшего её за этим обыденным занятием, отчего-то таким значимым для него.

От этого открытия и от вида котят, всего полчаса назад бывших забавными живыми существами, а теперь ставшими просто мусором, Виталик застонал, напугав бабушку до полусмерти, а внутри у него сделалось муторно, холодно и склизко, словно он наглотался прудовых лягушек.

– Потому!!! ПОТОМУ! ЧТО!! НЕЛЬЗЯ!!!– выпалил он горько, сам понимая, что неубедительно, отвернулся и бросился прочь, брезгливо уворачиваясь от ловящих бабушкиных рук.

Бабусю он потом ненавидел целых три дня, смотреть не мог на её знакомое лицо, крупные кисти с толстыми узлами тёмных пальцев, топившими в ведре котят; на выцветший самошитый ситцевый передник и тем более – в родные голубые глаза с красными прожилками сосудов. Но юность быстро затягивает раны, и он простил.

А потом забыл – к домашним животным в селе традиционно относились просто: нарочно не обижали, но и не баловали: собаки и в лютые морозы ночевали в будках на цепи, кошек впускали в дом только поесть нехитрой еды со стола, отпаивая парным молоком только редких кошек-крысоловок, а новорожденных котят и кутят просто топили или выкидывали в посадки, регулируя поголовье без сантиментов.

Так что объяснить бабушке, почему вдруг нельзя делать то, что десятками лет делали все вокруг, не считая зазорным, да и вообще не придавая особого значения, а сегодня вдруг стало аморальным, не было никакой возможности. И собственное бессилие, и её искреннее недоумение убивали.

И вот сейчас, сидя на шатком стуле в прокуренном щитовом домике, вдруг вспомнил. И снова в животе завозились мерзкие лягушки, заскребли склизкими лапками, раздирая изнутри душу и внутренности, так, что хотелось скрутиться в тугой клубок и выть, выть часами, не останавливаясь, выть и крушить всё вокруг в бессильной ярости. И снова он не мог найти слов, объяснивших бы Колясе, почему. И вдруг Виталик нашёл верное средство и от собственной непереносимой боли, и от Колясиной непроходимой глупости: надо было просто схватить сволочь за горло и долго бить о дверной косяк, колотить круглым крепким затылком, ухом, виском, пока не отпустит невыносимая боль, пока не поймёт сам Колясик – ПОЧЕМУ!

Колотить Колясю о дверь он не стал, хотя бы потому, что были они в разных весовых категориях, и преимущество было явно не в пользу Виталика, да и Ленка, несмотря на плохое самочувствие и слабость бабой была крепкой и мужика своего в обиду бы не дала. Но сама мысль об этом принесла некоторое облегчение.

Сказал глухо:

– Ты бы мог его на остановку подкинуть, заводские б на смену пошли, подобрали. Или к магазину.

– Де ты тут магазины увидал? – ощерился Колясик – Больно умные все!

Но Виталик уже видел, как в тусклых глазах подельника разгорается огонёк сомнения, и от души пожелал, как проклял, чтобы жёг этот огонь их с Ленкой до самой смерти, чтоб выжег изнутри гнилые души, спалил к чертям чёрные сердца.

Они с Русланом быстро встали и вышли вон, шарахнув дверью.

Потом Руслан долго плакал, жалел, что не попытались откопать младенца, вдруг ещё живой был – Виталик успокаивал, что уже не стоило. Он уговаривал, объяснял и кивал, борясь с тошнотой. Проиграл.

Утихнув, Руслан проговорил:

– Знаешь что? Я ведь с ними года два знаком, Ленка всегда с животом была. Мне и в голову не приходило, что пора бы уже ей и родить, что столько не носят.

Виталик застонал и быстро открыл дверь "копейки" – его снова вырвало. Напарник протянул ему промасленную тряпицу – вытереть рот, и мрачно сказал:

– Не первый это, Виталь. И не последний.

И задумчиво пообещал:

– Подожгу я его. Машину подальше оставлю, чтоб мотор не услыхали, дверь подопру и подожгу тварей. Нынче же ночью и сделаю.

Виталик понял: подожжёт, не брешет. Чего греха таить: идея эта в первую секунду пришлась ему по душе, показалась справедливым возмездием. И внутренняя боль кричала и требовала действия. Он сделал несколько глубоких вдохов и выходов и сказал тихо:

– Нельзя так.

– А как?! – в бешенстве заорал Руслан, с силой врезав кулаком по рулю. "Копейка" жалобно вскрикнула. – А детей убивать можно??!

– Никого нельзя, – тихо ответил Виталик. – Не потому, что их можно простить – потому, что сам себя потом не простишь…

Они посидели в угрюмом молчании, тяжело дыша. Окна машины запотели, отрезая их от всего мира.

– В милицию лучше позвони. С автомата. Пусть их закон накажет, – придумал, наконец, Виталик.

Руслан угрюмо молчал. Позвонил ли он в милицию или решил сделать по-своему, следуя зову горячей татарской крови, он так и не узнал: больше они не встречались.

Ходили слухи, что взяли вскоре Руслана на ломе, вдогонку навесив на бедолагу все нераскрытые висяки за несколько лет. На несколько лямов заводских хищений «раскрыли», даром, что на заводе собственная служба безопасности и ходу им с Русланом, как и другим посторонним, на территорию никогда не было.

***

Маменька протягивала тяжёлую миску с беляшами:

– Поставь-ка на стол, сынок, – просила ласково.

У Виталика аж слюнки текли от беляшиного густого духа, не утерпел, отхватил горячий бок, прижимая тёплую миску к рёбрам. Сок так и брызнул по нёбу! И тут же поплатился за своё нетерпение – бок взорвался резкой болью.

Виталик распахнул глаза и подскочил, не понимая, где он и что происходит.

– А ну пшшёл отсюда, говорю! – прилетело сверху.

Над ним, играя перекошенным от ненависти лицом, нависал здоровенный монголоидный бугай в шапке с надписью Russia.

– Весь подъезд загадили, дегенераты! – плюнул словами мужик.

Виталик испуганно вскочил на колени, с трудом продирая глаза:

– Я ничего не делал! Это не я!

Мужик ничего не слушал, крепко вцепившись в ворот старого пальто, с силой метнул Виталика на улицу, в мороз, больно пнув под зад.

– Ещё раз увижу – на себя пеняй! – пригрозил вдогонку.

Виталик не мог понять, почему его выгнали: вёл себя тихо, не гадил, не шумел, да его и видно-то не было под лестничным пролётом. Бабулька с нижнего этажа, правда, с вечера приметила, затормозила, посмотрела настороженно издали, как на гиену в зоопарке, буравя острыми глазками – пропал, решил Виталик. А потом молча развернулась и ушла. Вернулась через полчаса с отколотой на боку эмалированной миской горячего супа и ломтём белого хлеба.

– На-ка, – бросила сухо. – Голодный небось?

Виталик супа лет сто не ел, да ещё и домашнего! Он быстро покивал и, с благодарностью приняв еду, яростно заколотил ложкой, прикончив хлеб в два укуса. Бабулька, спасибо ей и за это, смотреть не стала, отвернулась деликатно, вроде как стены рассматривала исписанные и потолок с застарелыми потёками ржавчины. Молча забрала опустевшую посуду, ушла, загремев дверными засовами, а спустя некоторое время вынесла обжигающе горячий крепкий чай с сахаром. С сахаром Виталик не пил, но кобениться и обижать бабульку не стал – выхлебал. Бабулька молча приняла чашку, поджав губы. Поблагодарил от души, пожелал спокойной ночи. Старуха никак не отреагировала, захлопнула дверь, загремела засовами.

Только не очень ночка вышла спокойная.

Виталик вытащил из кармана мятую шапку, натянул на голову и побрёл вдоль дома, в метель. Сон на морозе как рукой стряхнуло, надо было срочно придумать, куда притулиться на ночлег.

Кто там из классиков врал, что смерть от холода – самая лёгкая, просто засыпаешь, и всё! Не обожаемый ли Джек ли Лондон? Вот бы этого умника сюда, на мороз, да в драных кирзовых ботинках! Просто засыпаешь, ага. Если бы! Тогда бы он давно уже сел на первую скамейку и заснул. Только на самом деле вначале у тебя медленно отнимаются конечности, костенеют пальца на руках и ногах, течёт изо всех лицевых отверстий и немеют щёки от жгучего холода.

Противно скрипя пенопластовым снегом, он споро обошёл несколько соседних домов, с торца которых, знал, были подвальные помещения, подёргал замки. На четырёх или пяти они были безнадёжно заперты, а вот на следующем повезло – замок был просто накинут дужкой на петлю. Виталик попробовал снять дужку, но багровые пальцы не слушались. Он долго отогревал их паром изо рта, потом просто засунул пальцы в рот, отстукивая промёрзшими ботинками чечётку. Осторожно потянул на себя дверь, прикипев мокрыми пальцами к железу, снял замок, оставляя на его ржавом теле белые кусочки кожи с отпечатками пальцев, и просочился внутрь, во влажную тёплую тьму подземелья. Спустился по ступенькам – их было одиннадцать, пересчитал по привычке – и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампа.

Вдоль дощатых дверей кладовых прошёл вглубь, в сердце подвала, в небольшой зал с земляным полом. Погасил свет. Сразу же обнажились звуки, ранее тщетно соперничавшие со зрением – непонятной этиологии шорохи, шелест, убаюкивающий звон воды, мерно капающей в дальнем углу подвала. Виталик давно заметил, что зрение – самое агрессивное из чувств, забивающее остальные, и самые стоящие мысли приходили ему в полной темноте.

По углам пищали, топотали крохотными лапками и возились крысы – соратники по несчастью, такие же отверженные нежеланные гости из параллельной вселенной, как и он. Как-то Виталик прочитал, что крыс в мире почти три десятка миллиардов, гораздо больше, чем людей, и живут они совсем рядом с нами, в тесном соседстве. А часто ли мы их видим? Горделиво считаем, будучи в подавляющем меньшинстве, что мир принадлежит нам одним. Особой любви к крысам Виталик не испытывал, но и врагами не считал, уважая их интеллект, сложное социальное устройство крысиного сообщества и их право на существование.

Отмороженные конечности мучительно заныли. Он скинул ботинки с носками, прижался ушибленным вредным гражданином боком к трубе, перемотанной стекловатой, и тихонько заскулил, растирая задубевшие пальцы. Пальцы отходили долго и болезненно. Замерзали они мучительно, а отогревались ещё больнее.

Виталик заснул с мыслью, что жизнь – это боль.

Утром его ждали хозяйственные хлопоты – нужно будет привести новую нору в жилой вид.

В этом подвале он счастливо провёл больше недели: вечерами, по темноте, натаскал с улицы тряпок и старых одеял, соорудил из ящиков стол. Днём спал, а ночью выбирался в туалет и растереть лицо снегом, возвращался и до утра читал, подсвечивая хрупкие старые страницы карманным фонариком, упивался чужими историями, более яркими и счастливыми, чем собственная.

В очередной раз собрался на выход, но дверь не подалась – видимо, жильцы, озаботившись сохранностью имущества, наконец-то навесили исправный замок. В надежде кинулся в другой конец – подвал имел два выхода, с обоих торцов дома, в темноте с размаху приложился лбом о низкую трубу, аж в глазах потемнело. Изнутри подпирало – с утра терпел! – но чуда не случилось, здесь тоже было закрыто. Застонал, закрутился, но что делать – справил нужду в дальний угол и вернулся в нору, успокаивая себя, что утро вечера мудренее.

Через пару дней, когда запасы еды, а главное – книг, оскудели, а двери так и остались закрытыми, задумался. Пошарил по углам, отыскал металлический прут и вскрыл кладовку. В первой не нашлось ничего интересного: санки с отломанной спинкой, детские лыжи и автомобильные колёса со стёртым протектором. Зато во второй на полках стояли варенья-соленья, а на полу покрывалась плесенью связка книг и журналов, перетянутая шпагатом. Книги, правда, были детские, но на безрыбье и рыба – колбаса. В углу валялась пыльная связка альманаха "Здоровье".

Он жадно набросился на журнал и успел пролистать несколько, находя у себя симптомы всех описанных там заболеваний, от простатита до ишемии. Спохватился, плюнул и переключился на "Сказки среди бела дня", язык которых его потряс своей свежестью и тонкостью.

На этих трофеях протянул ещё сутки. Однако бесконечно так продолжаться не могло, надо было что-то делать, ведь спускались в подвал не часто.

Он виновато вздохнул, вынул из кармана стёртый перочинный нож и пошёл вдоль труб. Нашёл ревизию, с трудом отбил вековую ржавчину с крепёжных болтов, выкрутил их ножом, выламывая ногти, и открыл крышку. Из трубы дохнуло гнилью. Скомкал надёрганный из ветхого пальто ватин и заснул внутрь. Поставил на место крышку и пошёл ждать утра, когда добропорядочные граждане начнут собираться на работу.

Через несколько часов услышал, как хлопнула подвальная дверь и по ступенькам загрохотали тяжёлые сапоги сантехников, вызванных жильцами квартир, где из унитазов навстречу доброму утру полило говно.

Осторожно выбрался из щели между кладовками, слушая отдалённый мат специалистов коммунальных услуг, и просочился вон.

Больше он в том дворе не показывался. Не потому, что его могли как-то связать с аварией – совестно было.

***

Как-то в универмаге, пробегая мимо витрины с развесными конфетами, он резко затормозил. Сладкого Виталик с детства не любил, с тех самых пор, как в два с половиной слопал в одного неосторожно оставленную предками початую банку сгущённого молока. Родители всполошились, усадили его в кресло и весь вечер щупали лоб и мерили температуру, ожидая, что придётся вызывать ребёнку Скорую, промывать желудок. Обошлось без Скорой, но тошнило Виталика ещё пару дней и всю тягу к сладкому как рукой сняло.

Однако эти конфеты в чёрно-красных тревожных обёртках были особенными. Одно за одним он выхватывал названия сладостей, и рот его непроизвольно растягивала кривая ухмылка: «Кафка», «Пушкин», «Бунин», «Блок», «Ахматова», «Набоков».

Похоже, кондитеры нашли отличный способ внедрить литературу в массы, прямо в самую глубь! Ничего, что немного альтернативным способом – главное, что всё-таки через голову. Виталик живо представил роскошную залу и празднично разодетых гостей, берущими двумя пальчиками конфетки с золочёного подноса. В голове зазвучали хорошо поставленные голоса:

– Как вам Набоков?

– Немного приторный, на мой вкус.

– Не желаете ли Кафку?

– Благодарю, я ещё Ахматову не переварил.

– А что вы можете сказать о Цветаевой?

– Слишком много горького шоколада и липнет к зубам.

– Взвесить вам граммов двести Пушкина?

– Нет, спасибо, со школы аллергия.

Не скрываясь, Виталик в голос захохотал над литературным каннибализмом, заставляя честную публику шарахнуться в стороны, подальше от странного прохожего – мало ли нынче сумасшедших?

Он повертел в руках сегодняшний улов – несколько книжек в аляпистых до пошлости мягких обложках. На одной кокетливо выгибала спину ярко крашенная блондинка низкой социальной ответственности с непомерно длинными сосками, на другой некто в чёрном крепко сжимал в мускулистой руке огромный пистолет. Он поморщился, но открыл первую, «Синие глаза» – в конце концов, книгу по обложке не судят, а «Тёмные аллеи» – тоже так себе название в плане коммерции.

Однако «Глаза» обложки не посрамили и оказались именно тем, чем и являлись – приторным до тошноты любовным романом:

«Голова закружилась от его близости, и она прикрыла глаза, обрамлённые густыми пушистыми ресницами. Он крепко схватил её тонкую талию и прижал трепещущее тело к своей широкой груди, жадно впившись горячими губами в её приоткрытые навстречу уста.

– Ах! – вымолвила она, кротко улыбнувшись и уплывая в океан неземного блаженства».

Виталик в сердцах сплюнул, длинно выругался и швырнул добычу в огонь, рассыпая длинные искры.

«Длинный пистолет» тоже не подвёл, за что и разделил судьбу «Синих глаз».

Виталику подумалось, что если Золотой век русской литературы пришёлся на середину XVIII- XIX веков, а серебряный – на конец XIX—начало XX, тогда нынешний век был бронзовым и сменить его, по логике культурного регресса, должен был каменный. Он чутко ощущал его приближение: классиков потеснили любовные и криминальные романы, дешёвые как внутри, так и снаружи. Но пипл хавал, ибо настали времена гастрономического и интеллектуального фаст-фуда.

***

В прежней жизни Синяка звали Дмитро, а чаще всего – Дмитрием Ильичом. Был он человеком уважаемым – без малого двадцать лет водил пассажирский автобус, следующий до Ульяновска, Саратова и даже Казани, откуда хозяйственно привозил невиданный в голодном Приволжске дефицит: косметику и капроновые колготы для своих девочек, сгущенку в синих банках, тушёнку, бананы с апельсинами, кофе, копчёную колбасу, а то и головку голландского сыра.

Супруга уважаемого человека красовалась в модных обновках, источая аромат французских Climat и вызывая зависть тёмных оттенков у коллег, кримпленовые платья которых, способные убить статическим электричеством десяток врагов советской власти зараз, коллективно благоухали отечественным химическим оружием массового поражения – «Ландышем серебристым», на худой конец – «Красной Москвой». Старшеклассница Наденька, обожаемая дочка Дмитрия Ильича, щеголяла пошитой на заказ школьной формой, а в тяжёлом кожаном дипломате, между аккуратными стопками заправленных в яркие обложки общих тетрадей, покоились шариковые ручки с цветными стержнями и электронный калькулятор – голубая мечта одноклассников обоих полов.

Счастье своё Дмитрий Ильич ценил высоко и за хлебное место держался обеими руками. Однако птица удачи всё-таки вырвала свой хвост из крепких рук водителя междугороднего автобуса.

Случилось это в конце лета, на самом подъезде к привокзальной парковке, белым днём.

– Дмитрий!..– пронзительно вскрикнула кондуктор Анечка, и добавила шёпотом, – Ильич…

Повыскакивали с мест, завизжали пассажиры. А он и сам всё понял: под колесом взбугрилось и хрустнуло, а дорога – знал её, как свои пять пальцев – была в этом месте гладкая, как попа младенца. Распахнул дверь, а выйти не смог – ноги отнялись. Так и сидел внутри, окаменелый, пустой, до приезда ответственных лиц. Приехали быстро, станция скорой помощи находилась в километре от вокзала. А только помогать некому было, на месте погиб парнишка-велосипедист.

Дали Дмитрию Ильичу, учитывая положительные характеристики с места работы и жительства, да безупречный послужной список, немного, всего три года. Анализ на алкоголь подвёл: у дружбана Славки, будь он неладен, юбилей случился, накатили накануне по одной, ну, может, по две, но на маршрут он трезвый вышел, ваша честь, ни в одном глазу! он же понимает – людей везёт, не дрова!

Супруга Марина долго ждать не стала: жить в нужде она не привыкла и не собиралась, баба была яркая, модная – сам и виноват, разодел, разбаловал – и быстро сошлась с лысоватым завкафедрой Петром Давыдовичем, предпочтя его шофёру-уголовнику.

Из квартиры Дмитрия Ильича выписали заочно, о возвращении на работу даже в качестве механика не могло быть и речи: прости, Дмитрий Ильич, я бы с радостью, фальшиво улыбаясь и пряча глаза, сказала кадровичка Зоя Марковна, да нет свободных клеток.