Нина Че Дурдом

Виталик

1992

Милый Людочкин друг, дальнобойщик Геннадий, давно приютил у себя свою зазнобу. Виталику он не обрадовался и с первого дня общежития прозрачно намекал, что не намерен терпеть и тем более кормить здорового лба. Угрожающе шевеля мохнатыми бровями и заправив большие пальцы волосатых рук за пояс засаленных треников, он раскачивался с пятки на носок, стоя посередине запущенной, но собственной кухни, и популярно объяснял, обращаясь исключительно к матери, – Виталик понимал, что на самом деле – к ему, что мальчик-переросток давно должен жить собственной жизнью.

Людочка робко возражала, что жить-то как раз и негде, но крокодил Гена, возмущённо раздувая волосатые ноздри, попытки возражения пресекал на корню. Людочка, сама теперь бесправная приживалка, спорить не решалась.

Несколько раз Виталик ночевал у знакомых и бывших одноклассников, намеренно засидевшись допоздна и под этим предлогом. Но номер этот долго не прокатывал и, перебрав немногочисленных знакомых по второму кругу, он вернулся к матери.

Дверь открыла Людочка, охнув-всхлипнув и взмахнув руками – взгляд автоматически зафиксировал на маменькином запястье желтоватый синяк, – но внутрь не пустила, застенчиво запахивая на груди коротенький халатик, пугливо кивнула за спину, откуда тотчас же раздался недовольный рык милого друга – "мохнатого шмеля", как про себя окрестил отчима Виталик. Быстро шепнула:

– Сынок, я сейчас, минуточку, подожди тут, – и скрылась за дверью, откуда тотчас же раздались голоса, виноватый женский и недовольный мужской.

Через несколько минут дверь осторожно скрипнула, из щели блеснули виновато маменькины глаза и Людочкина рука сунула Виталику небольшой свёрток.

– Прости, сынок, всё, что могу…

Виталик послушно принял свёрток и медленно спустился по ступенькам.

– Сынок! – крикнула Людочка в поникшую спину.

Он обернулся.

– Ты б это…к отцу сходил. Всё же родная кровь. А сюда не приходи больше. Не надо.

Дверь в маменькин мир захлопнулась.

В свёртке обнаружились деньги, немного, но при скромной жизни на пару месяцев.

Первым порывом было гордо вернуть деньги и Виталик уже начал было пропихивать свёрток в замятую узкую щель почтового ящика с полустёртой цифрой двенадцать. А потом передумал и сунул в карман.

***

Вот уже несколько минут он топтался в нерешительности перед дверью квартиры номер пятьдесят восемь. Дверь была добротная, металлическая, с новенькой блестящей жестяной табличкой. Пару раз заносил руку к звонку, но оба раза опускал, не нажав. Уже развернулся было уйти, да тут на лестнице послышались шаркающие шаги. Он решительно надавил на пипочку звонка и услышал внутри квартиры переливчатую мелодию. Выждал несколько секунд, в тайне надеясь никого не застать, но тут внутри зашебуршились замками. Дверь приоткрылась на длину цепочки.

– Здорово, батя, – сказал Виталик в щель.

– Здравствуй, сынок, – не сразу отозвался мужчина с покрытым седым пеплом золотом волос, подслеповато щурясь в темноту подъезда.

– Добрый вечер, Валентин Семёныч, – подхватил из-за спины Виталика дребезжащий старческий голос.

– Добрый, Раиса Степановна, – сладко ответил отец, быстро скидывая цепочку и втаскивая блудного сына внутрь, подальше от любопытствующих глаз.

Виталик жадно хлебал ароматные щи, украдкой оглядываясь и слушая суетливую болтовню отца. Судя по ней, всё у бати в жизни удалось. И действительно – новая семья в новой квартире, новая клеёнка в мелкий цветочек, новая мебель и ремонт, и даже новый сын, возвышающийся королём над общим столом на новом детском стульчике. Он же, Виталик, нежелательный элемент, осколок прошлого, никак не вписывался в этот новый мир. Он вопросительно кивнул на пацана, подняв левую бровь.

– Сынок, познакомься – это Илюша, твой братик, – спохватился батя.

Новый брат в данный момент увлечённо, крупными мазками импрессиониста размазывал пустышкой по пластиковому столику остывшую манную кашу, улыбаясь Виталику малозубым слюнявым ртом. Батя резво поднялся, отобрал пустышку, вызвав приступ бурного возмущения у её владельца, и, тщательно обмыв под краном, воткнул младшенькому обратно в рот.

– Ну а вы-то как? Мама?

– Мама хорошо, – уклончиво отозвался Виталик, откладывая ложку.

В кухню впорхнула девушка чуть старше его – новая батина жена. Мачеха, получается, хмыкнул Виталик про себя.

– Ещё щей? Может, котлет вам разогреть? – вежливо, но без особого тепла, спросила хозяйка, стрельнув обильно подведёнными глазками в сторону пасынка.

Виталик отрицательно помотал головой. Батя нежно притянул к себе жену и влажно чмокнул в гладкую розовую щечку – Виталика передернуло от отвращения.

– Спасибо, Людочка, ступай, отдохни, мы тут сами похозяйничаем, по-мужски.

Батя легонько подпихнул нью-Людочку, успевшую бросить на Виталика торжествующе-настороженный взгляд, к выходу из кухни и спросил:

– Поздно уже, может, заночуешь?

Он не без злорадства согласился, понимая, что вопрос был задан из чистой вежливости.

Когда проснулся, бати уже не было – отбыл по месту службы. Людочка в отсутствие супруга особого радушия не изображала, но завтрак – тройную глазунью – сообразила. Сама сидела напротив, на стульчике, бесстыже сверкая голыми коленками. Он быстро поел, подобрав растёкшийся желток хлебом, кивнул юной мачехе и покинул батин дом.

Сергей

1994

Серёга вышел из кабинета транспортной милиции на железнодорожном вокзале Приволжска – забегал с оказией к старому корешу по Школе милиции, Димке Ковтуну. Виделись они не так часто, как обоим бы хотелось, и сейчас пересеклись буквально на полчаса: ожидался московский скорый, Димке пора было принимать.

Он быстро шагал по платформе, глядя на красный семафор, предупреждающий о прибытии состава. Платформа заканчивалась метров за сто от здания вокзала, где толкалась пёстрая толпа встречающих, отъезжающих и провожающих. Он жадно втянул ноздрями запах креозота, с детства будивший в нём страсть к приключениям, сулящих поездами, о дальних далях и неизведанных местах.

Краем глаза он заметил что-то инородное на кровеносной системе железнодорожных путей и резко развернулся. Инородной была маленькая фигурка сгорбленной женщины. Видимо, переходила пути и силы кончились, или чемодан застрял, решил Сергей. А может, давление скакануло.

– Ты чего тут, мать? – спросил он у старушки сверху. – Давай помогу.

Никакого чемодана и другой поклажи у бабульки не было. Она подняла на Серёгу пустые безумные глаза, глядя сквозь него, и ничего не ответила, только сжалась и уменьшилась в размерах ещё больше.

– Эй, мать! – он сделал шаг вниз и решительно ухватил старуху за локоть – по рельсам уже пошла сердитая вибрация приближающегося состава, не до церемоний. – А ну-ка пошли!

Ему пришлось буквально тащить её, унося подальше от путей. Бабулька обмякла, не сопротивляясь и не помогая, лишь слабо перебирая заплетающимися ступнями в чёрных кожаных тапках. Он втянул старушку на перрон и шумно выдохнул: мимо с угрожающим гулом и лязгом пронесся скорый, обдав их жарким ветром, и прижал её к голову к груди – всё равно рубаху теперь в стирку, вся спина вспотела от волнения. Старушка обмякла, крупно затряслась, дрожа руками и головой, и судорожно всхлипнула.

– Так, – сказал строго, поглаживая дрожащую узкую спину. – А теперь рассказывай, мать.

***

– Было наше – стало ваше! Было ваше – стало наше! – азартно орал Бурят.

Вообще-то никаким бурятом он не был, а был казахом и в Приволжск прибыл из скучного Уральска, а Бурятом прозвали из-за круглой бритой башки и узких пронырливых глаз в припухших веках. На Бурята Славик крысился, но знал, что за глаза его продолжают так звать, несмотря на щедрые подзатыльники. С другой стороны, не самое обидное прозвище, если рассудить.

Сзади на плечо легла тяжёлая ладонь.

– Побазарим? – ласково спросил Серёга, дыхнув в ухо морозной мятной свежестью и быстро удалился, свернув за трансформаторную будку.

Вот всегда подкрадывается, как чёртов кот! Славик, скиснув лицом, кивнул напарнику и свернул следом за ментом за кирпичный угол.

– Я те, гнида, чё говорил? – участливо поинтересовался мусор и быстро схватил Бурята за горло жёсткими длинными пальцами.

– Чё? – тупо просипел Славик и тут же разозлился на себя из-за собственной трусости.

– То! – выплюнул Серёга. – Бабок и детей не трогать, работать только с приезжими!

– Да я и не трогал! – заныл Бурят.

С приезжими много наработаешь, ага – у них же тут мировая культурная столица, Казанский вокзал!

– Да ну? А чё тогда я вчера бабку с путей снял, которая месячную пенсию у тебя, скотина, просадила?

Славик честно напряг память, аж круги цветные перед глазами пошли, и вспомнил давешнюю сухую старуху, робко зашедшую с чирика и просадившую сотку. Ясен пень, дура эта тоже вначале «выиграла», аж подряд два раза, хохотнул он про себя. Наташка, изображавшая в их бизнес-трио случайную прохожую, ахала, завидовала, картинно всплёскивала руками и подначивала, мол, раз попёрло, никак нельзя такую возможность упускать – новичкам всегда везёт! Переигрывала, конечно, зараза, но у нас тут и не Большой театр, не большого пошиба ценители."Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!".

Славик внимательно наблюдал, как раскраснелось от единственной в скудной на подарки жизни удачи мятое бабкино лицо – аж помолодела! как искра азартная в выцветших глазах зажглась – всё, сожрала наживку, подсекай! Он и подсёк: как только та, поборов-таки жадность, намылилась было с малым выигрышем смыться, объяснил, что по правилам теперь его очередь отыгрываться. Ну и отыгрался, ясен пень – выпотрошил начисто, как куря, уж будьте уверены.

Десятки терпил потом подходили-уходили, топтались возле заветного стола «удачи», и весь день в прогал между человечьими телами видел он её, тяжело привалившуюся спиной к ржавому забору, до вечера самого. Молча стояла, рыдать-скандалить, как другие, не пыталась – без толку, да и сама виновата – но глаза мозолила, на нерв, зараза, давила. Он уж собирался Витька послать, чтоб проводил по-хорошему, чтоб не смущала честной народ своей кислой рожей, да тут она и сама от забора отлепилась, ушаркала: бросил взгляд в очередной раз – всё ж-таки раздраконила, разозлила, зараза, – всё, нет её. И далась менту эта бабка, родственница что ли какая?

– Так она сама привязалась: хочу поставить-хочу поставить! – завёл напёрсточник.

Дышать стало труднее.

– Ответ не правильный! – спокойно ответил мент.

Бурят и сам уже понял тактическую ошибку.

Повинился, выдавил:

– Виноват, Серый, не досмотрел, больше не повторится.

– Смотри, – сурово ответил мент. – Последнее китайское предупреждение, ты меня знаешь.

И разжал пальцы. Бурят судорожно, со всхлипом, вздохнул.

Мент вынул из кармана белоснежный платок и тщательно, один за другим, вытер каждый палец на руке. Артист, ёпт! – с ненавистью подумал Славик. Неторопливо развернул упаковку жвачки, вытянул две пластинки, одну сунул в рот, вторую протянул Буряту. Спросил дружелюбно, чёртов психопат, будто только что чуть до смерти не удушил:

– Будешь?

Славик жвачку терпеть не мог с тех самых пор, как вытянул ею пломбу из коренного зуба, а новую сразу поленился вставить, из-за чего и остался без зуба, но взял и засунул в рот.

Помолчали.

– Я п-пойду? – спросил робко.

– Вали, – благосклонно позволил мент.

Славик, осторожно потирая помятую шею, медленно двинулся прочь.

– Стой! – окликнули сзади.

Мысленно чертыхнувшись, неохотно обернулся.

– Две сотки с тя, Бурят, – лениво процедил опер.

– За что, Серый?! – удивлённо заканючил Славик. – Я за этот месяц всё отдал!

– Одна за бабку – я ей пенсию проигранную за тебя вернул, вторая – штрафная, за моё личное беспокойство. Сам знаешь: время – деньги, а мы же с тобой деловые люди.

Он подмигнул и вытянул руку ладонью вверх, ни секунды не сомневаясь, что Бурят вложит в неё купюры. Славик и вложил, ясень пень.

Собрался было отчалить, и тут мент доверительно сообщил:

– Забавная история со мной на днях случилась…

Славику делать нечего, обернулся, сделал вид, что интересна ему дурацкая ментовская история, что б его черти драли.

– Приезжаем, значит, на вызов с Андрюхой, а там три живых бугая лет по двадцать и четвёртый – жмурик. На башке гематома, рёбра сломаны. Ну, мы их всех троих и запаковали: налицо тяжкие телесные, повлекшие смерть потерпевшего.

– И чё? – подобрался Бурят, не понимая, каким боком относится к нему неизвестный жмурик. Подставу почуял, напрягся.

– Ты погоди, дослушай, не суетись под клиентом, – остановил его мент.

– Дальше самое интересное началось. Вызываю фигурантов по одному, а они в уши льют: пришел, мол, дружбан с Афгана, живой-здоровый, ни царапины. Везунчик! Как такое дело не отметить? Подались в пивнуху, по кружечке-другой опрокинули, стоят на улице, ржут конями, прощаются. А этот, афганец-то, возьми и закашляйся ни с того, ни с сего. Они его, как положено, по спине похлопали, – не помогло. Еще похлопали – хрипит кореш, синеет уже. Тут один самый умный догадался перевернуть его вверх ногами и потрясти. Сделали. Пока переворачивали, пару раз башкой об асфальт приложили – выпили же, да и здоровый он, афганец-то. Был. Не помогло потому что, так и задохнулся.

И вот заливают они мне эту сказочку на голубом глазу, прикинь! Да так складно, будто ни один день репетировали.

Наши уже звереть стали – групповуха ж с отягчающими и несознанка! и тут приходят результаты вскрытия… – тут мент сделал паузу, любил, гад, театральные эффекты! – асфиксия, жвачка закупорила дыхательные пути.

Славик настороженно молчал, только бровь поднял вопросительно. Мент улыбнулся в последний раз, жвачку из рта вынул, приклеил у того над башкой на красный кирпич и ответил на невысказанный вопрос:

– К чему это я? Хрупок человек и судьба несправедлива: всю войну пацан прошёл, а погиб не от пули душманской, а дома, от крохотного комочка каучука.

Лицо его без глуповатой неуместной улыбочки разом зачерствело, кожа натянулась и взгляд сделался тяжёлым и тусклым, как свинцовый припой. Да ему ж за тридцатник хорошо! – сообразил Бурят, всегда считавший мента щенком безобидным и не особо умным к тому же.

– Так что береги себя, Бурят, – закончил жёстко.

Дружески похлопал по плечу, как ковёр выбил, аж хрюкнуло что-то в груди. Круто развернулся и быстро пошёл прочь, кроссовки белоснежные замелькали, ноги длинные, чисто аист!

Ну точно, родственница! Бабка или тётка какая-нибудь. Вот же влип, ругался на себя Славик, возвращаясь на точку. Такой запросто закопает, как пить дать! И искать никто не будет – а кому искать-то, он же сам и мент!

Да уж, не задался денёк с самого утра, весь рабочий кураж обломал волчара проклятый, хоть совсем сворачивайся.

Виталик

1992

Библиотека закрывалась, о чём напомнило недвусмысленное «кхм-кхм» библиотекарши Светланы Михайловны, громко произнесённое прямо над ухом. Звук этот в тишине читального зала был неожиданно резким и неуместным, как в доме покойного. Но если в библиотеке тишина была необходима, дабы не отвлекать читающих, погружённых в иные миры, то почему при умершем принято говорить шёпотом, подумалось Виталику некстати? Как будто окружающие боятся разбудить разговорами усопшего, а то, не приведи бог, встанет да выговорит: зачем потревожили? Разве не всё равно умершему, как громко говорят возле его тела?

К Виталику в библиотеке давно привыкли и терпели, но, он чувствовал, начинали коситься. Особенно не люб он был Светлане Михайловне, окрещенной им Мухоловкой, молодящейся даме средних лет со странной фигурой мультяшного персонажа – бочкообразное тело на тоненьких ножках – ибо он всё больше и больше стал походить на того, кем и являлся – человека без определённого места жительства, изгоя, смущающего своим существованием честную публику. Ухаживать за собой становилось труднее и он совершенно зарос, а лицо не по возрасту состарилось, задубленное морозом и солнцем. Он подозревал, что, помимо внешних изменений, не входил в число интересующих Мухоловку особей мужского пола: слишком юный для партнёра и слишком старый для материнских чувств.

Он смущённо улыбнулся и распрощался с девочками, младшей из которых минуло лет сорок, напоследок вдоволь напившись в библиотечном туалете.

На выходе из здания он зацепился глазами за заголовок «Курсы скорочтения». Плакат обещал студентам, что научит их читать ещё быстрее. Виталик удивился: есть ли на свете что-то более бессмысленное, чем скорочтение? Разве что курсы быстроедения, скоросекса или короткометражные фильмы. Чтение – это же удовольствие, его, наоборот, хочется растянуть как можно дольше, а тут люди предлагают скомкать кайф от хорошей книги. Не хочешь читать роман – читай аннотации. Или рассказы. У него самого была противоположная проблема – он читал слишком быстро, по роману за пару-тройку дней, и страдал от нехватки хорошей литературы.

В читальном зале он проводил целые дни, наслаждаясь его теплом, пыльным книжным запахом, тихим уютом и книгами. Любовь к литературе в нём не смогла убить даже школьная русичка, заставлявшая читать наизусть описания образов героев романов и, закатывая глаза, объяснявшая аудитории, что именно хотел сказать автор "между строк". Виталика забавляла её уверенность в бесталанности классиков, неспособных рассказать всё, что необходимо, в самих строках, и нуждающихся в переводе смыслов своих произведений местечкового школьного учителя.

Ночевал, пользуясь хорошей погодой, в заросшем городском парке на дальней скамейке в кустах. Здесь же, в парке, находилась разливайка, где трудилась Наташа: молодая вдова ухаживала за парализованной матерью. У старушки был ещё и сын, но досталась она одинокой дочери, у сына-то семья, а она – одна, чем ещё-то ей и заниматься, кроме мамы. То, что на инвалидскую мамину пенсию прожить вдвоём невозможно, никого не беспокоило, вот и крутилась Наташа, как белка в колесе. Виталика горемычного она привечала и жалела, подкармливала пирожками с жидким чаем и заветренными бутербродами – другой еды в рюмочной не водилось, сюда приходили не поесть, и пускала обсохнуть и погреться у еле живой батареи. Контингент пивнушки был таков, что бездомный не особенно выделялся на общем фоне и ничьего взгляда не привлекал и не оскорблял.

Виталик в ответ помогал, чем мог: выносил мусор и помойное ведро чистил снег, усмирял перепивших посетителей, впавших в буйство, и присматривал за заведением, когда Наташа – через каждые пару часов – бегала домой, через парк, переодеть и покормить лежачую мать. Пару раз Наташа даже водила его домой, помыться и привести себя в порядок, игнорируя настойчивые предостережения родных и друзей – мол, не известно, чего от него ждать, человека без дома и наверняка – моральных принципов, убьёт и ограбит, как пить дать, и за меньшее убивают, времена-то какие.

Втайне от хозяина пивнушки Наташа калымила: приносила и разливала посетителям с наценкой собственную водку, зарабатывая на этом нехитром обмане несколько рублей, из которых, случалось, перепадало и Виталику. Работала она сутки через трое и расписание это Виталик всегда помнил и держал в голове.

Однако лето катилось к закату, близились холода, которые нужно было где-то переждать. Пора было искать пристанище на зиму.

В рюмочной же судьба свела Виталика с Русланом.

***

Наследник отцовой «копейки», Руслан промышлял сбором металлолома. Ну как сбором: кражей.

Так же, как Виталик, был он безработным, зато имел аж два дома и жил сразу на две семьи, в каждый из которых подрастало по сыну.

Законную жену не любил, женился, по его словам, по залёту, но бросить не мог из чувства долга, ибо жена Ольга была женщиной слабой и в быту совершенно беспомощной. Незаконная же супруга Лена женщина была хоть и любимая, зато сильная – тянула сына, трудилась на две ставки. Так и метался между семьями, от истерики к скандалу, туда-обратно.

Виталика позвал в напарники, поскольку лом был тяжёлым, а работа – опасной. А чего бомжу терять? Если поймают, хоть казёнными жильём обеспечат. Условились, вдруг чего, что Виталик один промышлял, никого не видел, ничего не слышал.

Трудились они в промзоне, воруя канализационные люки и провода, снимая шпалы с заброшенных заводских путей и всё, что плохо лежит, нужное и ненужное. Иногда брали в долю Колясика, обитавшего в дачном домике с вечно брюхатой малозубой подругой Ленкой. Устроился Колясик недурно: летом воровал и продавал клубнику и другую зелень с соседских участков, ломом же промышлял круглый год: днём высматривал, где что плохо лежит, а ночами они втроём это грузили в «Копейку», тяжко припадавшую ржавым брюхом к самой земле.

Как-то вечером заявились к Колясику без договорённости, с оказией – забирали водяную ёмкость, решили наведаться на чай…

– Кто там? – крикнула Ленка из-за двери.

– Мы это, Лен. Колян дома? – отозвался Руслан.

– Нет его, отошёл, щас вернётся, – сообщила, запыхавшимся голосом, всё так же, через дверь.

Они потоптались на крыльце, удивлённо переглядываясь.

Колясик появился минут через семь, странно смутился, завидев гостей, забегал глазами, прислонил к забору лопату с налипшими земляными комьями, фальшиво обрадовался, захлопал ладонями по бёдрам, как заполошная наседка:

– О, какие люди! – сунул по очереди потную ладонь.

Виталик с Русланом переглянулись ещё раз: не нужно было быть Станиславским, чтоб не поверить в наигранную Колясину радость. Впрочем, мужиком он всегда был мутным.

– Может, в дом пригласишь? – насупился Руслан – моросил дождь, и они успели конкретно вымокнуть.

– Ща-ща, минуточку, – залебезил хозяин, приоткрыл дверь и юркнул внутрь. Один. Оставив на пороге дорогих гостей.

За дверью послышалась возня, шорохи и быстрый шёпот.

– Линять надо, Виталь, нюхом чую – подстава какая-то, – тихо сказал Руслан.

И тут дверь, наконец, распахнулась.

– Проходите, проходите, ребятушки, – лучился гостеприимством Колян. – Уж простите, что на пороге держали – не убрано тут у нас.

Виталик удивился ещё пуще: не убрано?? с каких это пор неряху Коляна стали беспокоить подобные мелочи? Да и Ленка была так себе хозяюшка: жили они, как в хлеву, курили дома, окурки бросали прямо на пол, зимой и летом ходили по дому в уличной обуви, а иной раз в ней же валялись и на постели… В замызганных тарелках засыхали остатки еды, кровати никогда не заправляли, и вот, надо же! – "не убрано у них"!

Настороженно подсели к шаткому столу. Колян вился лисьим хвостом, Ленка старательно улыбалась с кровати деревянной улыбочкой.

Виталик исподтишка оглядел знакомую каморку и вдруг увидел под кроватью тряпки в бурых пятнах. Тряпки были наспех затолканы вглубь и замаскированы свисающим одеялом и Ленкиными ляхами в прожжённых болоньевых штанах.

Сердце тяжело толкнуло и задрожало. Странное поведение хозяев, лопата – всё мгновенно сошлось: убили! Взгляд заметался по комнате, быстро выхватил детали: накинутое на кровать покрывало, пятно на половицах, Ленкино синевато-белое лицо, подрагивающие руки…живот! Его не было!

Он сглотнул и глухо спросил:

– Как дела?

– Хорошо всё, Виталик, всё путём, – отозвалась приторно-весело. – Да и какие наши дела? Ешь, пей да спи.

С готовностью зажрал Колян, будто выдал на сцене заготовленную реакцию.

– А живот твой где? – резко спросил Виталик.

Ленкин взгляд затравленно метнулся с Виталика на Руслана, а потом – в сторону мужа.

– Ка..какой живот?

– Твой. Ты же беременная была. Родила? – спросил Руслан хмуро. Смекнул, молодца, похвалил про себя Виталик.

– Родила, Русланчик, родила, дело-то женское, – перехватил Колян инициативу, – не нашего ума дело.

– А ребёнок где? – не отставал Виталик.

Колясик помрачнел, отяжелел взглядом, улыбочка сползла с лица.

– Помер. Хоронить вот ходил. Горе у нас большое с Ленкой. Дочка у нас померла.

И картинно пригорюнился в ожидании сочувствия.

Руслан набычился, процедил с ненавистью:

– Померла до того, как ты её похоронил, или после?

– А тебе что за беда? – ощерился Колян.

Заорал, пенясь слюной, перешёл в нападение:

– Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь!

Виталик привалился к стене. В ушах у него зашумело, залило красным глаза, ослепляя, он тяжело задышал, рванул ворот куртки.

В голове зазвучал давно забытый дискант соседского пацана, Пашки:

– Веталь, Веталь, беги домой – там ваша Мурка котят принесла!

Имя своё он с детства терпеть не мог: жидкое, как манная каша с синим смородиновым вареньем; визгливое, как дверь в старую кладовку: Виитаалий. Тьфу! Поэтому друзьям-пацанам представлялся коротко- ВЕталь или Вит. Тоже, конечно, не предел мечтаний, но уж что имеем.