Нина Че Дурдом

Не то, чтобы сейчас Людочку особенно мучили сожаления об утраченном счастье, тем более что бывший давно обжился на новом месте, да и сама она обзавелась милым другом.

А вспомнилось к случаю – секретарша Ленка, тщательно обводя перламутровой помадой овал приоткрытого рта, взахлёб делилась счастьем подруги, вложившей деньги в новую финансовую компанию «Афина» и за полгода наварившей на трёхкомнатную квартиру. Она, Ленка, тоже вложила – мечтала о машине, о том, как по утрам станет подъезжать к крыльцу института не на трамвае, как простые обыватели – тут Ленка презрительно скривила на сторону свежеокрашенный рот, и так-то не особенно ровный – а на новенькой девятке, желательно цвета «мокрый асфальт», но на первый случай сойдёт и любого. Восьмёрка, впрочем, тоже прокатит.

– А ты что сидишь? – обернулась Ленка к Людочке. – Так и будешь всю жизнь с сыном жить? Ни он личную жизнь не устроит, ни сама.

Ленка попала в цель. Машина Людочке была без надобности – и ездить на ней некуда, и водить некому, сын Виталик по технике полный неумеха, даром, что закончил политех. А вот вторая квартира бы пришлась очень кстати, чтобы отселить сыночку. Не то, чтобы тот сильно напрягал её своим присутствием, но пора и честь знать, своей семьёй обзаводиться. Милый друг Гена, опять же, намекал, что надо выталкивать из семейного гнезда прожорливого птенца-переростка. Впрочем, вопреки мнению милого друга, жрал сын не много и что дадут, не выпендривался и в одежде, да и вообще был привередлив только к проклятым своим книгам.

Самого Виталика установленный порядок бытия нимало не смущал, зарплату он ежемесячно клал на сервант, всю до копейки, иногда только просил на книги. Но если Людочка определяла более важные финансовые приоритеты, например, покупку одежды или поездку, не перечил, а молча шёл читать в городскую библиотеку. Они, книги, были ему и друзьями, и любовницами. Мать только вздыхала и ерошила огненные кудри сыночки, залипшего в очередной роман. Да и то сказать – какие девушки? Куда, в их с Виталиком хрущёвскую двушку? Ну уж нет, ей этакого счастья – толкаться на крохотной кухне с чужой девкой, даром не надо!

И вот, пожалуйста, Ленка со своими заманчивыми россказнями об инвестиционных чудесах, немыслимых ещё пять лет назад. Параллельно по телеку крутили рекламу МММ – «Афины» московского разлива. Но МММ в Приволжске не было, так что «купить жене сапоги» можно было, лишь вложившись в местную «Афину». Проблема заключалась в том, что вкладывать Людочке было совершенно нечего: их с сыном совместного дохода едва хватало на быт, но никак не на приличный вклад.

Пару недель она тяжело засыпала, долго ворочалась в постели, вздыхая об упущенном счастье домовладельца, пока её ни посетила блестящая идея: Людочка пошушукалась с коллегами и знакомыми, произвела несколько десятков звонков и нашла риэлтора, согласившегося за весьма подъёмное вознаграждение продать их квартиру. Квартирка в центре, пусть и небольшая, ушла влёт, за неделю. Когда стали приходить незнакомые люди посмотреть на жильё, а потом мать начала деловито паковать вещи, снимая репродукции Шишкина и Репина с выцветших стен, Виталик, наконец, оторвался от очередного томика, на этот раз Бунина, и удивлённо поинтересовался, что происходит в доме. Людочка возбуждённо поведала, как решилась на серьёзный шаг, возможно, впервые в жизни, и всё ради блага единственного сына, и какие радужные перспективы их ожидают буквально через несколько месяцев. Деньги за квартиру, полная сумма за минусом затрат на переезд, уже лежала в «Афине», обрастая, словно метастазами, невиданными процентами.

Виталик пожевал губами и спросил, где они будут обитать до этого благословенного времени – так и сказал, дословно. Людочка немного обиделась на сыновнее недоверие, так как всё заранее и тщательно продумала: договорилась с друзьями и знакомыми, что поживут у них, у каждого по неделе-дней по десять, чтобы чрезмерно не стеснять. Не безвозмездно, конечно. Все согласились, некоторые с радостью – с работой нынче было тяжко, и лишняя копейка в семейный бюджет не повредит: кто копил на отпуск, кто на школьные принадлежности будущим первоклассникам, кто – на зимнюю резину.

Таким образом, всё было расписано Людочкой до лета этого года, времени, когда Семёновых ждало новоселье. Вернее, сразу два новоселья.

Они снесли в подвальную кладовую скарб и некоторую мебель – купят новую, оптимистично уверила Людочка, таская на помойку нехитрые пожитки, новая жизнь – новые вещи.

Потянулась череда мытарств. Виталику что: в каждом новом временном доме он мгновенно обживал укромный уголок, где уютно и незаметно устраивался с очередной книжонкой, и уплывал в иные миры, а вот Людочка ужасно страдала – ей приходилось уживаться с хозяевами дома и часто милые люди при близком контакте оказывались не такими приятными, как хотелось бы. Между тем в Виталиковом НИИ становилось беспокойно, прошла волна массовых сокращений, а оставшимся на местах счастливчикам урезали зарплату, нещадно задерживая выплату и тех крох.

Катастрофа грянула ближе к весне, когда в талой воде поплыли нечёсаные облака: поползли тревожные слухи о банкротстве «Афины». Людочка в панике бросилась в офис финкомпании, перед запертыми дверями которой обнаружилась толпа вкладчиков человек в сто. Толпа возбуждённо бурлила, периодически колотила в затворённые двери и требовала объяснений. Из-за дверей визгливым женским голосом отбрехивались, что гендиректор уже едет и беспокоиться не о чем, а толпится и сеять панику незачем, иначе они позовут милицию. После упоминания милиции заводилы несколько присмирели, однако через полчаса стояния вновь раздались недовольные возгласы. Как раз тут у массивных двустворчатых дверей с золочёной надписью «Афина» причалил длинный чёрный автомобиль, какие вкладчики видали только в зарубежных кино.

Дверь автомобиля торжественно отворилась, явив миру холёного господина в дорогом костюме и очках в золотой оправе. Брезгливо обойдя небольшую лужу, господин аккуратно оправил полы длинного чёрного, в масть Мерседесу, пальто и звучным голосом привыкшего повелевать человека сказал:

– Господа!

Толпа сместилась с крыльца вниз, послушно образовав перед гендиректором полукружие.

– Господа! – откашлявшись, повторил человек в костюме. – Я хорошо понимаю ваше беспокойство.

Толпа зашумела в ответ. Человек возвысил голос и воздел руку, призывая ко вниманию:

– Уверяю вас, что для нет никаких причин!

Голос у человека был низким, с приятными вибрациями. Толпа несогласно, хотя и значительно тише, загудела. Гендиректор высоко вскинул обе ладони в примирительном жесте:

– Слухи о нашем банкротстве распускают конкуренты. Однако… – тут директор сделал внушительную паузу, – вы можете забрать свои вклады хоть сегодня. Но есть одно «но», – последовала вторая пауза, в толпе окончательно затихли, и, кажется, перестали дышать, ловя каждое слово оратора, – без процентов.

Вкладчики заволновались, последовали выкрики:

– Это как это – без процентов?

– А как же проценты?

– Зачем нам без процентов, мы не затем вкладывались!

Гендиректор печально покивал, осеняя толпу золотыми бликами импортных очков, дождался паузы и с понимающей улыбкой заключил:

– Господа, с каждым из вас был заключен договор, в котором подробно прописаны все условия. Проценты на вклады начисляют только, – он выделил особо это слово, – при условии соблюдения сроков вклада.

Тут он с явным сожалением развел руками, показывая, что и сам не в восторге от сложившейся ситуации, но повлиять на неё никак не может. Вкладчики, рождённые в стране, где «без бумажки ты букашка», свято верили в мощь официального документа. Документы советского гражданина сопровождали всюду: военные, профсоюзные, комсомольские и читательские билеты; личные дела; сберегательные книжки, водительские удостоверения ну и, разумеется, главная гордость – краснокожий серпасто-молоткастый.

Договор с «Афиной», безусловно, являлся важным документом.

– Итак, господа, кто всё-таки, не дожидаясь начисления процентов, хочет забрать свои вклады, – прошу, распоряжусь их вам выдать, – сделал щедрый жест владелец дорогого автомобиля. – В порядке очереди, разумеется, так как деньги находятся на счетах и их нужно будет снять. Те же, кто не поддался панике и хочет получить вместо внесённой тысячи две ВСЕГО ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ, могут всецело рассчитывать на это. Мы – солидная финансовая организация, а не какая-нибудь шарашкина контора. Засим прощаюсь с вами, господа.

Гендиректор коротким кивком на три стороны благословил толпу, развернулся к ней спиной и царственно опустился на мягкое пассажирское сиденье, не забыв поддёрнуть штанины дорогих штанов над дорогими туфлями мягкой кожи. Немецкий автомобиль резко газанул, вкрадчиво скрипнув широкими шинами.

Толпа возле крыльца недолго побурлила и медленно растаяла. Лишь несколько непробиваемых человек вошли внутрь здания, решив остаться ни с чем и забрав только то, что вложили.

Людочки в их числе не было: её вполне убедил респектабельный генеральный директор на роскошном автомобиле и в особенности льстящее обращение «господа», сулившее новую шикарную жизнь с новыми возможностями.

А через пару недель слух о банкротстве солидной фирмы представительного господина в дорогом костюме принял характер доказанных фактов. Финансовый пузырь громко лопнул, обдав зловонными брызгами разорения доверчивых вкладчиков. Генеральный же директор, оказавшийся в анамнезе бывшим партийным работником и по совместительству бывшим же семинаристом, что и объясняло выдающееся ораторское мастерство, стыдливо скрылся в Штатах или каких-нибудь иных Европах, где и положено пребывать в безмятежности людям с чистой по причине малого использования совестью. Резные двери «Афины» навеки захлопнулись для простых постсоветских граждан, тоже мечтавших, но так и не успевших выбиться в господа.

Секретарша Ленка свои вложения предусмотрительно изъяла за месяц до неприятных событий, то ли забыв, то ни ли не захотев доложиться Людочке.

Виталик, изначально не особо веривший в маменькину затею, принял известие стоически, чего нельзя было сказать о Людочке, впадавшей поочерёдно то в глубокий сплин, то в истерику.

Несколько раз с мазохистским упорством они прогуливались мимо окон бывшей своей квартиры, такой желанной и недосягаемой теперь, как созвездие Южных псов. Маман неизменно причитала и кляла собственную глупость вкупе с ребяческой верой в чудеса, Виталик же отстранёно рассматривал чужие занавески, розовые, с обильными рюшами, в знакомых с детства окнах, и голубой отсвет телевизионного экрана, подобно археологу, изучающему место грядущих раскопок.

Отделы НИИ, в котором он трудился, закрывались один за другим, как затопленные отсеки идущей ко дну атомной подводной лодки. Руководство героически пыталось вырулить, предлагая в аренду освобождённые территории любому желающему, от секций карате до лавок, набитых всякой всячиной – палёными адидасами, индийскими джинсами-варёнками, удушающим "французским" парфюмом, стремящимся в часы пик к карьере зарин-зомана, и дефицитными болгарскими сигаретами "Родопи".

Несколько кабинетов облюбовали кооператоры, юристы, риэлторы и люди других сомнительных видов деятельности. Да только разве могли эти буревестники перестройки вытянуть из болота бегемота отечественной науки? Несмотря на титанические усилия, НИИ тихо булькнул и тёмные воды перемен сомкнулись над его прахом.

По странной директорской логике Виталика сократили последним, перед самым закрытием, гораздо позже, чем Наташу, одинокую мать, и Алевтину Матвеевну, без пяти минут пенсионерку. Сам директор, улыбаясь грустной отеческой улыбкой, объяснял рыдающим подчинённым женского пола феномен такого решения предельно просто: а куда он пойдёт? имея ввиду Виталика.

И действительно: пойти Виталику было некуда – рынок труда переполнился квалифицированными специалистами всех мастей, оказавшимися за бортом жизни. Бывший начальник, уважаемый человек, торговал нынче возле подземного перехода напротив заводской проходной женскими лифчиками – Виталик как-то встретил его там, и они оба старательно сделали вид, что не заметили друг друга.

Человеку же без местной прописки ловить было вовсе нечего.

– Сынок, ты б съездил к бабе Зине, а? – как-то робко предложила Людочка. – Не видались давно, помог бы по хозяйству, всё равно без работы.

Он и поехал. До бабусиной деревни было всего километров триста, но проходящий скорый поезд, вопреки названию, преодолевал это небольшое расстояние за восемь часов.

Мерно покачиваясь в такт движению, любовался хрупким акварельным пейзажем средней полосы с нежным вдовьим кружевом берёз и солидными снеговыми сосновыми шапками. Вот мимо проплыл знакомый бетонный выкрошившийся полукрест с выцветшей ещё в лучшие времена надписью «Совхоз Заветы Ильича». Виталик вскользь подумал, что так и не успел узнать разницу между колхозом и совхозом, а теперь и не узнает, да уже и не надо.

Поезд причалил возле знакомого полустанка «Пискалы». Он легко вылетел из душного вагона на воздух, необыкновенно вкусный и свежий, глубоко затянулся и пошагал вниз, под горку, аппетитно хрустя снегом. У бабы Зины он был в последний раз лет семь, а то и восемь назад. И чего, дурак, столько не ездил, удивился сам себе Виталик.

Он споро шагал по тропинке, огибающей голый лесок. Минута – и перед ним раскинулся бесконечный разворот великой равнины, расчерченный чёрными строками домов.

Бабусин дом стоял в конце улицы, на самом отшибе. Он прибавил шагу, с улыбкой готовясь к её охам и ахам, но ахнул сам: на серебристо-розовом холсте раннего заката темнел силуэт, мало похожий на бабусину избушку. Спина под синтепоновой курточкой взмокла и мгновенно остыла. Спотыкаясь ослабевшими ногами, он осторожно приблизился, близоруко щурясь на обгорелый скелет бабусиного дома. Долго и тупо стоял, не испытывая ничего, кроме полного опустошения.

Ноги быстро окоченели, он потоптался на месте, заметил под снегом бугорок и ногой выкатил закопчённую глиняную крынку – молоко в такой откидывалось, выдавливая в узкое горлышко тягучие жёлтые сливки, которые бабуся извлекала деревянной ложкой и кидала в салат или большую эмалированную миску с вишнёвыми варениками.

Странным образом не обугленные останки родного дома, не мертвенная тишина спящей деревушки, не одиночество, а именно эта невинная находка подрубили его. Он воткнулся коленями в жёсткий снег и взахлёб зарыдал, раскачиваясь в стороны.

Тут-то и нашла его выглянувшая на шум соседка Клава.

– Ой, Виталя, да как же! Горе-то какое! – запричитала она. – А мы ж вам телеграмму отбили сразу, в тот же день, Ваську-косого в райцентр посылали.

– Мы..это…переехали мы, – Виталик с трудом проглотил комок слов. – Не знали ничего.

– А я уж подумала, не случилось ли чего и с вами, – всхлипнула соседка, утирая передником слёзы, которые, впрочем, не мешали ей споро собирать на стол нехитрую деревенскую снедь.

– Бабушка твоя того, сразу померла, во сне угорела, ты не думай, даже не поняла ничего, – успокоила она, ласково гладя Виталика по плечу. – Не мучилась совсем. А дом-то уже потом занялся. Она же, Зинаида, ручку на печную дверцу не накинула, ночью уголья на пол выпали, тлели долго, а потом и вспыхнули. На кладбище сельском положили, всё по-людски сделали – могилку, поминки справили, не переживай.

У тёти Клавы Виталик прожил без малого месяц: чистил снег, дрова колол, собирал яйца да ходил за скотиной. Наведался и на погост, проститься с бабусей.

Растирая по горящему лицу слёзы, чувствовал себя обокраденным, будто без бабушки и её старого дома со стенами, насквозь пропахшими парным молоком и влажным деревом, с оглушительно тикающим в буфете будильником и двойными оконными рамами, густо промазанными синим пластилином, не было у него больше доказательств существования собственного детства. Будто выдумал он всё это – бабу Зину, душистые охапки летнего сена, грустно вздыхающую о чём-то пятнистую Зорьку с бело-розовым растопыренным выменем, задиристого Буяна, чугунный рукомойник на облупившейся стене, ранние рыбалки с отцом на парящем туманом пруду и рваные ломти хлеба с толстым слоем присахаренного масла, поспешно сунутые бабусей в искусанную комарами руку.

Потом заскучал без дела и, главное, без книг – те несколько, что брал в дорогу, давно перечёл не торопясь, смакуя, возвращаясь по нескольку раз к полюбившимся местам. А в начале марта тепло попрощался с тётей Клавой – оба знали, что навсегда, и вернулся в город налегке, пустой и свободный от прошлого и всяческих обязательств.

Сергей

1994

– А с чего ты взял, что он не сам упал? Может, играл на крыше или из окна сорвался? – спросил Андрей Федькин, наблюдая, как сутулый дворник сбивает остатки красного снега под окнами пятиэтажки и присыпает свежим.

– Ну, во-первых, не мог он сам сорваться: вскрытие установило, что у него аппендицит был с перитонитом, он уже и ходить сам не мог с такими болями, не то, что на чердак взобраться. Кстати, выпал именно, что с чердака, а не с балкона или окна, – доложил напарник.

Андрей разочарованно выдохнул.

– Но это ещё не всё, – безжалостно продолжал Сергей. – Ребёнка этого никто из соседей раньше здесь не видел, и никто не ищет. Во всяком случае, пока.

– Ну, это как раз объяснимо, – встрял напарник, – может, он из соседнего двора, вот его здесь и не видели.

– О пропаже ребёнка тоже никто не заявлял, в базах пропавших детей его нет. Не мальчишка, а человек-невидимка…Но самое любопытное, – на этом Сергей картинно воздел вверх указательный палец, – погибший – инвалид. У него синдром Дауна. Согласись, такого ребёнка сложно не заметить даже в соседнем дворе.

– А что свидетели? – уточнил Федькин.

– Да как обычно, – развёл руками Серёга, – Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Андрей чертыхнулся.

– А, да: свидетельница – она слышала звук падения – заметила кое-что необычное, а именно – зонт.

– Зонт? – поразился Андрей. – Какой ещё зонт?

– Разноцветный, – пожал плечами Сергей.

– Мальчик его в руках держал или что? – уточнил Федькин.

– Или что: по двору он пролетал, – отозвался Сашин.

– И где он?

– А пёс его знает, – ответил Серёга, сплёвывая в сугроб комок жвачки. – Не нашли.

– Это имеет отношение к делу? – уточнил напарник.

– А пёс его знает! – повторил Сашин.

Отлично! Похоже, намечается очередной висяк. Вытянув из кармана блокнот с ручкой, Андрей долго расписывал на морозе застывшую пасту, сердито хмыкнул и потрусил на поквартирный обход.

Серёга потоптался на месте, продавливая в снегу глубокие канавки следов, и потащился следом.

Конечно, он и без криминалистов понял, что пацан – даунёнок.

У них в селе такой же был, только звали его попросту – дурачок.

Толик-дурачок приходился родным сыном Прасковье Петровне, старой школьной учительнице, которую в селе любили и считали немного блаженной: та всегда улыбалась светлой, не от мира сего, улыбкой, привечала сельскую детвору, коленки зелёнкой мазала, карамельками угощала и родителям не ябедничала, даже когда Сашинская Милка, которую Серый упустил, заигравшись с пацанами в войнушку, всю капусту ей в огороде потравила. Хотя с чего бы это ей было улыбаться: единственный поздний сын – идиот, не понятно, зачем вообще из роддома привезла, предлагали ведь оставить! муж, смолоду хворый, и помер рано, оставил одну с дурачком на руках.

В соседнем Митькино такой же даун, только постарше, хоть стадо пас, копеечку в дом приносил себе же на прокорм, а у них, в Кунеево, коров пасли по очереди семьями, так что толку от Толика не было никакого, поскольку для более интеллектуальной работы он и вовсе не был приспособлен, а другой на деревне и не было.

Конечно, иной раз просили его хлеб выгрузить из машины, пособить дров наколоть, корову заблудшую пригнать или воды натаскать. Не потому, что сами справиться не могли, самим легче сделать, пока дурачку объяснишь, что от него требуется, – Прасковью жалели.

Так что большей частью болтался Толик без дела вместе с деревенскими малыми мальчишками, хотя самому ему уже минуло четырнадцать. Был он высокий и рано обрюзгший, с заплывшими узкими глазками, коротким плоским, будто веслом ударили, носом и слюнявым красным ртом, раздвинутым в вечной блуждающей ухмылке.

Играть его звали, когда нужна была физическая сила или не хватало игроков. В остальное время Толик слонялся в пределах видимости ребят, корчил рожи, как будто с его собственной в этом была необходимость, и со свистом сбивал прутком репейные головки.

Стояла страшная жара, пацаны валялись в тени посадки и лениво перебрёхивались.

– Может, на пруд сходим? – предложил Серёга и с размаху шлёпнул муху, усевшуюся на руку. Муха от расправы увернулась, зато на плече осталось красное пятно, повторяющее очертания пятерни.

– Да нуу, – скривился Шурка. – Тащиться неохота.

– А валяться тут – охота? – спросил Серёга, всё ещё злой из-за горящей руки.

Шураня промолчал. Зато поддержал Витёк, резко поднимаясь на ноги и стряхивая с колен солому.

– Айда купаться, Серый, чё сидеть! – скомандовал он.

Серёга с Шураней поднялись. Краем глаза заметили в кустах круглую башку Толика, как обычно, отирающегося поблизости.

Дурачок с надеждой смотрел на них.

– Ладно, – сжалился Витёк, – давай с нами.

Жалко, что ли – пруд большой, на всех места хватит.

Идти до пруда нужно было вдоль посадки, мимо фермы, через луг, километра два. Не так и далеко, если не по жаре. Да ещё Толик, вне себя от радости, всю дорогу носился кругами, то топоча позади, то выскакивая на тропу перед идущими, бил своим прутком по луговым травам, точно шашкой, осыпая мальчишек цветочными головками и тряся толстыми боками. И откуда столько энергии в этаком жирдяе?

Серый поморщился: не надо было брать, уж и в глазах от него рябит. Какого чёрта Витёк его позвал?

Берега пруда были скользкие, илистые, все заросшие ряской и истоптанные колхозным стадом – пастухи пригоняли скотину пить и сейчас вдали по оврагам мелькали спины пятнистых бурёнок. Они скинули штаны и майки и в одних трусах побежали в воду, по икры увязая в чёрной жиже. Пару лет назад купались и без трусов, чтобы матери не задали трёпки из-за налипшей на портки тины, но то они были совсем мальцами, а теперь им, как-никак, уже по девять, а Витьку и все десять – мужики!

Дурачок Толик вылез из воды последним, демонстрируя рыбку в самой грязи у берега и радостно скалясь всеобщему вниманию.

Серёга презрительно фыркнул и отвернулся.

– А слабо на тот берег переплыть? – вдруг спросил Шураня, швырнув в дурачка початок рогоза.

Толик вздрогнул и поднял голову.

Серёга посмотрел на Шурика удивлённо: пруд в этом месте был не широким и мелким, но старики божились, что где-то по середине имелся омут. Что такое омут, он точно не знал, но само слово звучало пугающе.

– Слабо, да? Сдрейфил? – подначил Шураня, отвернувшись от Серёгиного взгляда.

– Да куда ему, дауну! – презрительно подхватил Витёк.

– Да! Дурачок ты, Толик, слабак! – обидно захохотал Шураня.

На дауна Толик оскалился – знал, что обзываются. Прокашлял невнятно что-то в ответ, мол, сам ты дурак. И полез в воду.

Серёга пхнул приятеля в бок – хватит, поржали, и довольно. Но Витёк отмахнулся досадливо – не мешай!

Толик, покачивая руками, будто коромысло нёс, медленно дошёл до середины пруда – тут воды ему было по пояс, и робко поплыл. Точнее, истерично заколотил ногами и руками, будто масло из воды сбивал.

– Во дурак! – восхитился Шурик. – И ведь переплывёт!

Серёгу кольнула зависть: стрёмно будет, если дурачок Толик первым из них переплывёт пруд.

Только чуда не случилось: метрах в двадцати от дальнего берега Толик нырнул, вынырнул, потом нырнул ещё раз и пропал. Витёк приподнялся на локтях – дауна не было.

– Эй. – тихо позвал Серёга. И крикнул громче: – Эй!

Они вскочили на ноги, жадно вглядываясь в водную гладь.

– Утоп, что ли? – тихо спросил Шураня.

Они в панике забегали по берегу и заорали, а Витёк залез в воду по самую грудь, выкрикивая имя идиота.

На крики прибежали пастухи.

Достали Толика только через час…

Конечно, их никто не винил: чего взять с дурака? Попёрся в воду, не умея плавать, вот в омут и утянуло, спасибо, хоть мать освободил, теперь вздохнёт спокойно, поживёт без лишнего рта. Напротив, похвалили даже, что не растерялись, – ага! – догадались взрослых кликнуть, а не самим на выручку лезть. Пожалели, посетовав, что пришлось им, мальцам, стать свидетелями такой трагедии.

На поминки всё село собралось, понятное дело, не из-за утопшего дауна, царствия ему небесного, конечно! а из-за матери его, через которую все сельчане прошли, и никто худого слова не мог сказать. Ну, местные алкаши, те, конечно, на халявную выпивку сползлись.

Прасковья Петровна во главе стола сидела, тихонько улыбаясь, и медленно раскачивалась, глядя в пространство над головами. Встрепенулась только на них с Шуриком и Витьком, вскочила, покачнувшись, усадила рядом с собой, возле фотокарточки утопленника, блинов подкладывала, говорила ласково, по плечам и спинам оглаживая. Друзьями Толичкиными звала. Серёге те блины в глотку не лезли, не смотря на мёд. Ерзал на стуле, сухо сглатывая, на фотографию Толикову косился, и улучив момент, ускользнул вон.