Нина Че Дурдом

Глава

Ведьма

1995

Скосив глаза вбок, Катька украдкой наблюдала за ведьмой.

Тварь эту она ненавидела и боялась, хотя и была неробкого десятка. Ненавидела в ней всё: сухие сомкнутые губы, подчёркнуто презрительную отстранённость, а в особенности бездонные пустые рыбьи глаза. И глаза эти, вытянутое, как язык, бледное лицо с высокими скулами, тонкие, лошадиные лодыжки, бесили Катьку, в чём она не желал признаться даже себе: была в ней, заразе, какая-то порода и утончённость, которой не было в ней самой. На ведьмином фоне казалась Катька себе самой беспородной дворнягой, с круглым простецким лицом, глуповатыми выпуклыми глазами и коротким вздёрнутым носом. Не говоря уж о веснушках, чёрт бы их побрал!

Присутствовала в этом, по Катькиному мнению, вселенская несправедливость и подлая насмешка судьбы, зачем-то замаскировавшей ведьму под нормального человека.

Ведьм да колдунов любой специализации нынче развелась тьма, чего только ни предлагали – от избавления от зависимостей до снятия сглаза и возврата в любящие семьи блудных мужей. Была ли Ведьма настоящей колдуньей, Катька ответить затруднялась, да только, случайно или нет, а когда в первые дни после её прибытия Рябая Зойка, у которой на воле осталась обожаемая пятилетняя дочь, плюнула Ведьме в жидкий суп-баланду под молчаливое одобрение других баб, и та, исподлобья воткнув в Зойку ледяной взгляд, не разжимая бледных губ сквозь зубы прошипела единственное слово: «Прокляну», а вечером же разболелся у Зойки передний зуб. Маялась, бедняга, двое суток, пока не вырвали – со стоматологией в стране бесплатной медицины и на воле было так себе, а уж тут и вовсе не церемонились. Так и ходила с тех пор со старушечьей щелью на самом видном месте, но длинный язык оставшимися зубами благоразумно прикусила.

Бойкая Анька, не сделавшая выводов из Зойкиной беды, громко сказала, что душить надо таких тварей голыми руками, без суда и следствия. И на другой день прострочила на швейной машинке ладонь, да так здорово, что пришлось накладывать швы в тюремном лазарете.

После того случая Ведьму не трогали, молча ненавидели, а Катька на внутренний отворот халата пристегнула булавку от дурного глаза. Так, для собственного спокойствия.

Ненависть, рассуждала Катька, это боль, не нашедшая другого выхода. Её можно какое-то время скрывать от окружающих, и даже довольно успешно, учитывая, что большинство людей слепы и глухи к чужим переживаниям. Можно долго прикидываться обычным, прислушиваясь, как тикает внутри запущенный часовой механизм, но если не найти ей выхода, то рано или поздно она взрывается изнутри и наносит повреждения сродни тем, что наносит граната помещению с наглухо запертыми окнами и дверями.

Дурой Катька никогда не была и в человеческой натуре отлично разбиралась, хоть институтов и не кончала…хотя как не была, раз сюда загремела? Дура она и есть, самая что ни на есть дурацкая: «Катюнь, будь ласка, закинь подруге подарочек на днюху, а? Всего два квартала от тебя, а мне через весь город переть». Вот с этим «подарочком» её и приняли, прямо в подъезде.

Но по выходу на волю вынашивала Катька масштабные планы, в число которых входил и вожделенный ВУЗ. Мужик что, он и так в жизни пробьется, одними голыми руками и громким голосом, даже если вовсе тупой и безголовый, а женщине без высшего образования никуда. На фабрику она больше не вернётся – на всю жизнь нашилась, спасибо. Нет, у Катьки имелись амбиции, и «вышка» на пути к ним была первым шагом…ладно, вторым, после воли. Выучится она на психолога, чтобы за версту распознавать всякую больную на голову нежить.

И теперь чуяла Катька звериным женским чутьём, тем, что дураки называют интуицией и что на самом деле является совокупностью личного опыта и знаний, что граната эта внутри Ведьмы уже взорвалась: видела там, на дне её прозрачных глаз, выжженную ледяную пустошь персональной преисподней, чуяла носом гарь и копоть чёрной жизни.

Держалась Ведьма особняком, ни с кем не дружилась – да никто б её и не принял, разве что ковырялки, с которыми той западло было знаться самой. Но и не конфликтовала. Вот эта-то высокомерная отстранённость, а вовсе не её преступление, и бесило в чертовке больше всего, будто она – королева в изгнании, а они все, и Катька в том числе, – челядь, не достойная внимания Её Величества.

Не интересовали её ни маленькие женские радости вроде дележа посылок или тюремных праздников. За внешностью своей особо не следила, косметикой не пользовалась, да её и не было, масок для волос из размоченного ржаного хлеба не делала, хотя блюла себя в опрятности, до скотства не запускалась.

Было она когда-то хороша собой, даже сейчас в обтянутых желтой кожей высоких скулах и вызывающе гордой посадке головы угадывалась неброская славянская красота, та, которую с первого раза не заметишь, мимо пробежишь, зато уж когда разглядишь, то больше не сможешь жить спокойно – так и будешь вечно искать глазами, тянуться взглядом, как тянется мягкими губами новорожденное теля к источнику жизни – мамкиной сиське. Страсть к красоте – великая вещь, следующая после необходимых для выживания еды и тепла. Жрачка – питание для тела, а красота – пища для души, мудро рассудила Катька.

Когда мы слышим или видим что-то невыразимо прекрасное, мы восклицаем: «Это божественно!». Когда совершаем что-то негодное и чувствуем тяжесть внутри – это и есть Бог. Он мается и бьётся в осквернённом храме своём, потому что единственный храм, в котором Он живёт – это ты сам. А если не-живёт и храм твой пуст, то не разбудят его никакой звон и волшебные ритуалы. Их задача – вызов не Бога, а страха. Страх хорошо заполняет пустоты. Но даже пустой человек иной раз лучше полного страхом и ненавистью, потому что в последнем совсем не остаётся уже места для Бога.

Потому все они старались окружать себя красотой даже здесь: кружевным бельём, вязанными салфетками, яркими головными косынками, щуплыми комнатными цветами и резными снежинками на окнах, чтобы вконец не оскотиниться, не потерять души.

Все, кроме Ведьмы. Потому что, верно, никакой души у неё давно не было. Одно радовало – выйдет отсюда Ведьма глубокой старухой, далеко за сорок. Если вообще выйдет.

Никаких писем и передачек Ведьма не получала, видимо, одна была на всё белом свете или и на воле всех достала своим высокомерием. А вот сегодня получила! Письмо в белом конверте. Страшно любопытно было Катьке, от кого то письмо и что такого пишут в нём неприятной соседке.

Та тем временем извлекла из кармана халата мятый конверт, разгладила и, удивлённо дрогнув бровью, перечитала обратный адрес, видно, что не в первый раз. Затем аккуратно надорвала край конверта и вынула оттуда обычный клетчатый листок. Глаза Ведьмы дрогнули и остановились, а рот глуповато приоткрылся.

Катька в изумлении повернула голову, больше не скрывая жадного любопытства. Она увидела, как дёрнулись и расширились зрачки соседки, заливая жуткую светлую воду радужных оболочек, и замерли, остановившись в самом низу страницы.

Взгляд Ведьмы остекленел, а затем она издала страшный длинный хриплый вой, яростно комкая тетрадный лист.

И тут случилось чудо, только страшное: лицо её разом оплыло и поехало на сторону, обвисая концами тонких губ, будто всё время держалось на узле на затылке, а теперь он вдруг лопнул. Мелкие хищные зубы обнажились, а челюсть удивлённо отвалилась вниз.

Катя ойкнула и прикрыла руками рот.

Болтовня, ругань и смешки по углам затихли – на шум начали оборачиваться. С верхних нар свесились удивлённые опрокинутые лица, обрамлённые веерами волос, ища источник странных звуков. Гомон сквозняком пронёсся по камере, достигнув ушей смотрящей.

Пожилая цыганка Нана, мотающая восьмой или девятый срок за непутёвого мужа и многочисленных сыновей, неспешно поднялась, оправила юбку и вразвалочку подошла к нехорошему месту. С долгим холодным вниманием энтомолога смотрела на скрюченные судорогой пальцы Ведьмы и перекошенное лицо, наконец, с сожалением вздохнула, блеснув золотом зубов:

– Ладно, бабы, праздник же какой – Вознесение Господне!

И, размашисто перекрестившись на окно, пошла звать надзирателей.

Дождавшись, когда неприятную соседку уволокут в лазарет и стихнут охи да ахи, Катька быстро нагнулась и незаметно выудила из-под комковатого одеяла удивительное письмо, произведшего такой переполох. Аккуратно расправила и разгладила на бедре клетчатый лист.

Ломкими печатными буквами, пьяно гуляющими по строкам, там было написано всего несколько фраз:

«ЗДРАСТВУЙ МАМА.

КАК У ТИБЯ ДЕЛА? Я ЖИВУ ХАРАШО.

ЕСЛИ ТИБЕ ЧТОТА НАДА НАПИШИ.

ОДЕЖДУ ИЛИ ЕДУ. ИЛИ ИШО ЧИВО.

МАША».

В самом низу стояла приписка:

«Я НА ТИБR НИ АБИЖАЮС»

Катька пожевала губами, недоумевая, что же именно так поразило в нём непробиваемую тварь, мимоходом удивляясь, что у той, оказывается, была дочь, которую Ведьма чем-то обидела. Не найдя ответов, задумчиво убрала письмо в собственную тумбу.

Часть I

Таня

1994

А вот не зря говорят, что каждый человек – могущественный творец, которому под силу переписать сценарий реальности на свой вкус – у Тани, похоже, получилось. Последние несколько лет она мечтала, чтобы после Нового года сразу наступала весна. Зима, конечно, хороша – праздники, горки, лыжи и всё такое, но уж больно длинна, зараза. Ясное дело, что весна в их широтах так желанна именно из-за зимы, а то в какой-нибудь Африке, где зимы вовсе нет, скукота смертная: ни тебе трепетного ожидания оттепели, ни тревожного влажного ветра перемен и счастливых предвкушений, которым никогда не суждено сбыться, но в которые упорно веришь, как свято веришь в новогоднее чудо.

На Танин вкус вполне достаточно и декабря с январём, чтобы насладиться этими радостями, а февраль вообще лишний. Хотя, если подумать, то за февраль обидно! Вот скажите, граждане хорошие, за что мы с ним так? Кому-то досталось аж по тридцать одному дню, а ему, бедняге, всего двадцать восемь, и лишь раз в четыре года с барского плеча дополнительный паёк – плюс один, как десятку к пенсии, чтоб не возмущался. Ну ладно, февралю сделали обрезание, чтобы хоть на несколько дней приблизить весну. Июлю и августу тоже по праву перепало по тридцать одному: летний день год кормит, а два лишних дня – это два года корма. А октябрю за какие такие заслуги? Январь тоже неоправданно растянут. Если октябрь с январём в добровольном порядке пожертвуют по одному дню в пользу братца-февраля, как раз в нём будет тридцать, как во всяком порядочном месяце. Не хотят добром отдать, силой отнять и поделить, опыт в стране имеется!

И вот, наконец, сила Танинового намерения сработала – вторую неделю с середины января было плюс три и лил дождь. Осторожно ощупывая в луже под ногами льдистое дно, Таня всё же поскользнулась, но успела ухватиться за нависающую над тропинкой ветку – реакция у неё была отменная, спортивная. Голова под меховой шапкой мгновенно вспотела от выброса адреналина, и Таня насупилась – вспомнила бабку из магазина. Оттуда, из магазина, она и шла, так ничего и не купив. А не купила ничего из-за той самой бабки, так её поразила беспредельная бабкина наглость.

Дело было так: вошла Таня в двери, влагу снежную с шапки стряхнула, перекинула предусмотрительно сумку на живот и выудила из неё кошелёк. В кошельке лежала одинокая банкнота в полтинник – остатки жалкого аванса – и ключи от квартиры. Чтобы не топтаться лишнего в тёмном подъезде, ключи сразу вынула, переложила в карман куртки. И тут обнаружила вместо полтинника пустоту. Таня мгновенно обернулась, уловив за спиной движение, и обнаружила сзади эту самую старуху, поймавшую купюру прямо в полёте! Таня улыбнулась, готовая поблагодарить расторопную бабуську, но не тут-то было – вместо ожидаемого «девушка, вы деньги обронили», бабка круто развернулась на стоптанных каблуках и резво потрусила к выходу с ЕЁ деньгами! Таня так оторопела от подобной наглости, что несколько секунд простояла в пустом зале гастронома прежде, чем окликнуть нахалку.

– Эй, женщина! – заорала она вслед старухе. – Вообще-то это моя купюра!

Старуха действовала так решительно, что в голову закралась робкая мыслишка, что банкнота вовсе не её, Танина, что свою она где-то до магазина посеяла, а бабулька, может, вообще мимо проходила. Поэтому она ожидала отпора и справедливого недоумения. Однако ничего такого не случилось: не поднимая головы, бабка молча сунула деньги Тане. Раздуваясь от негодования, Таня так же молча убрала их обратно в кошелёк и вышла на улицу, напрочь забыв, зачем нелёгкая занесла её в гастроном.

Ну и народ – на ходу подмётки рвут! А потом в общественном транспорте этот божий одуванчик будет громче всех орать, возмущаясь обнаглевшей молодежью и падением нравов! Таня вообще заметила, что тем, кто уважения не заслужил, приходится его требовать.

Низкое влажное небо тяжело наваливалось на плечи, подумать только – всего четыре, а темно, будто сумерки! Выбирая клочки чистого асфальта и ступая по льду, как по минному полю, Таня пробиралась всё ближе к дому, когда ухо уловило какой-то звук. Она замерла и насторожилась. Кожа под одеждой ощетинилась крупными мурашками. Вслед за подозрительным звуком раздался то ли стон, то ли птичий вскрик, а затем глухой звук удара о землю. Ещё до того, как обернуться, Таня поняла, что ЭТО. Сердце тревожно оборвалось в желудок, вызвав резкий приступ тошноты. Она обернулась.

На снегу, под стеной панельной пятиэтажки, темнело тело. Мимо прокатился круглый цветной предмет, который порывом ветра утянуло за угол дома. Тогда Таня и услышала этот сверлящий душу визг, поднимающийся к темнеющему небу, дробящийся о стены нахохленных домов и опадающий обратно на землю острыми осколками. Она перевела дух и набрала в лёгкие побольше воздуха – звук исчез – и только тогда поняла, что визжала она сама. В паузе между вдохами кто-то внутри головы спокойно сказал:

– Полно, не видишь, они только напугались.

Действительно, Таня заметила, как в двух окнах осторожные жильцы задёрнули шторы, а в одном мигнул и погас свет. Граждане, чьи сердца ждали перемен, очень настороженно отнеслись к их приходу и предпочитали не высовываться, если дело не касалось непосредственно их.

– «Пожар» надо орать, не помнишь, чему на курсах самообороны учили? – скучливо проворчал голос в голове.

Таня мысленно согласилась и захлопнула рот. Судорожно вздохнув, она пронзительно заорала:

– Пожар! Горим!!!

Тут же захлопали форточки и сквозь подступающую темноту Таня услышала женские и мужские встревоженные голоса и вскрики.

– Ну всё, теперь без тебя справятся, – похвалил внутренний советчик.

Таня вяло удивилась, сколько же всего успело произойти в голове за то короткое время, что она визжала, но тут её накрыла с головой горячая волна адреналина, выброшенная в кровеносную систему, накрыла и поволокла в густую бурую тьму бессознательного.

***

Рывшийся в соседней помойке бомж вздрогнул и обронил что-то обратно в контейнер – морозную тишину разорвал пронзительный, сверлящий барабанные перепонки женский вопль. Большой чёрный пёс у его ног дрогнул ушами, шерсть на его спине встала драконьей гривой.

– Шшш, Кант, – тихо окликнул бездомный. – Нам не нужны неприятности.

Одновременно с визгом порывом ветра мимо пронесло пёстрый предмет, нелепый для января. Зонт был нелепым до клоунского, каждый из клиньев другого цвета – голубого, цыплячьего, алого, фиолетового. Рассмотреть его в подробностях бездомный не успел: от угла дома метнулась тень, подхватила увязшего в кустах беглеца, ловко сложила и мгновенно скрылась за домом.

Бомж озадаченно повертел головой и вернулся к прерванному занятию – подтянулся и быстро извлёк из контейнера несколько крохотных томиков. Воровато оглядываясь, сунул добычу за пазуху,

тихо свистнул собаке и поспешил прочь из неспокойного двора, черепашьи втянув в воротник голову.

Маша

1994

Мама сердилась. Она обычно сердилась и ругалась, когда Братик кричал. Тогда надо было сидеть тихо, не высовываясь из-под кровати, и не шептаться с Мишей. Они и сидели, молча прижимаясь друг к другу.

Брат кричал, выгибаясь спиной и колотя ногами по полу. Маша слышала ласковое мамино бормотание и тихие уговоры, перешедшие в шёпот. Шёпот сменился на колыбельную, под которую уснули и они с Мишей.

Утром Миша тихо скулил, глотая слёзы и придерживая живот обеими руками. Вчера в животе пекло и тянуло, а сегодня начало дёргать, и дерготня эта становилась всё сильнее раз от разу. Особенно невыносимо резало ночью. Мама накрошила в ложку горьких таблеток, сунула в рот, велела запить противной тёплой водой и не ныть. Миша выпил и запил, честно стараясь не ныть, потому что с Мамой шутки были плохи. Но выходило не очень: нытьё прорывалось само изнутри Миши, вне зависимости от его желания и крепко закрытого рта.

Маша ласково гладила его по руке, робко и испуганно заглядывала в глаза, но больше помочь ничем не могла.

На третий день, когда дёрганье перешло в рези, почти непрерывные, дышать стало тяжело и горячо, и Миша скулил, не прекращая, сверху нависло красное от гнева Мамино лицо.

– Вылезай, – велела она резко.

Корчась от боли, Миша боком выполз из-под кровати. Маша вынырнула следом.

– Тебя звали? – нахмурилась Мама.

Маша помотала головой.

– Ну вот и марш обратно! – отрезала Мама.

Отвернув покрывало, Маша смотрела, как Мама взяла Мишу за плечо и повела – почти поволокла – в тесную тёмную прихожую. Там она что-то сняла с вешалки, отперла дверь, и они вышли прочь. Дети почти никогда не покидали квартиру, только однажды, когда у Миши заболел зуб и он хныкал несколько дней, Мама водила его к доктору по медицинской карте брата и вернулся он весь в соплях, зарёванный и без двух передних зубов. Маша оставалась дома одна, слушая, как брат равномерно стучит железной машинкой по столу, раскачиваясь на стуле.

Наверное, Мама опять повела Мишу к врачу.

Вернулась она поздно, за окном уже стемнело, и одна. Швырнула ключи на полку, шваркнула туалетной дверью и даже обожаемого сына – а Маша знала, что Брат, в отличие от них с Мишей, настоящий Мамин сынок – не обняла перед сном, молча напихала ему в рот картофельное пюре, придерживая за щёки, помыла и отвела в постель. Накормить Машу она забыла, а та не напомнила о себе и тем более не рискнула спросить про Мишу – Мама в гневе была скора на расправу, и рука у неё была тяжёлая, хоть и маленькая. Они всегда чутко улавливали Мамино настроение, в последнее время всё чаще мрачное.

Раньше Мама была добрая, Маша помнила, как они сидели вечерами все вместе на продавленном диване, и она читала сказку им всем, а не только Братику. А ещё они смотрели мультики по телевизору. Телевизор был чёрно-белым, пузатым, но она живо представляла себе недостающие цвета.

А потом всё изменилось: Брат стал чаще капризничать, плеваться едой, выталкивая изо рта кашу, брыкаться и биться головой о стол. Он больше не интересовался играми и игрушками. Мама тогда долго качала его на руках, шепча «чи-чи-чи» и «шшшшш», а им велела не высовываться и не попадаться на глаза. Из-за этого Мама стала нервная и сердитая, а под глазами у неё залегли тяжёлые сиреневые тени.

Так они и жили: Мама с Братом – на верхнем этаже квартиры, а они с Мишей – внизу, на матрасе, в своём подкроватном мирке.

Только на следующий вечер, когда Маму немного отпустило – Маша поняла это по возобновившемуся вечернему ритуалу чтения сказки Брату и плавным спорым её движениям – Маша набралась смелости спросить, где же Миша.

Мамина лицо мгновенно закаменело, а тонкие брови привычно сдвинулись, образуя трещину-складку, и Маша тут же прикусила язык и вжала голову в плечи, ожидая оплеухи. Однако та разомкнула сухие губы и кратко ответила:

– Улетел.

– Куда? – удивлённо пискнула Маша.

– К доктору Айболиту, – ответила Мама.

Отвела глаза и уточнила:

– В Африку.

– Доктор вылечит ему животик? – осмелела Маша.

Мама мрачно посмотрела на девочку, и та съёжилась под холодом её взгляда. Больше она ничего не спросила, торопливо доела свой ужин, облизала тарелку и сползла на их с Мишей, а теперь только её одной, место под кровать. Она скучала по нему, его тёплому привычному присутствию, их шёпоту и тихой болтовне, его хриплому смеху и мягким ладошкам с короткими пальчиками.

Маша заснула в слезах, хотя должна была радоваться, что Миша встретится с добрым доктором и у него больше никогда ничего не будет болеть. Потому что она плохая девочка, бессовестная эгоистка и думает только о себе, вспомнила она Мамины слова, всхлипывая и проваливаясь в сон.

На другой день Мама сообщила, что уходит в магазин за продуктами и велела Маше присматривать за Братом и не шуметь.

Маша вынырнула из укрытия. Умытый и накормленный Брат, сидя за столом, чиркая карандашом по листу бумаги. Карандашные линии вырывались за его пределы и пачкали стол, Маме это точно не понравится, но она не решилась указать на это: раньше с Братом можно было даже играть, а теперь он вообще не обращал на неё никакого внимания, скользя мимо пустым мутным взглядом, холодным и равнодушным, как мокрое полотенце.

– Давай пазлы собирать, кто быстрее? – на всякий случай предложила она.

Брат никак не отреагировал, будто не слышал и не видел никого вокруг. Лист бумаги перед ним стёрся до дыр и теперь он чиркал карандашом сквозь него по столу, издавая отвратительные скребущие звуки. Маша тоскливо зажала ладошками уши.

Она опустилась на пол и долго собирала пазл одна, сопя и высунув кончик языка. В картинке не хватало нескольких фрагментов, как зубов в Мишином рту после зубной поликлиники. Маша замерла, глядя на дырявого кота Леопольда, потом быстро размешала картинку и аккуратно сложила пазл обратно в коробочку.

Она вспоминала, как однажды вечером, уложив Брата, Мама ушла, оставив их одних. Маша вылезла из-под кровати и кинулась к окну, встав на цыпочки. На стекло налип жёлтый лист – наверное, прибило ветром.

– Смотри! – закричала она, оборачиваясь.

Миша подошёл и встал рядом, сопя вечно забитым носом.

Это было ещё красивее, чем снежинки, которые Мама клеила перед Новым годом! Нет, снежинки тоже были красивые, но иначе. От этой картины в животе у Маши немедленно стало тепло и завозились сладкие пузырьки, как от лимонада – она как-то пробовала. Только пузырьки от листа не ударили потом в нос больно, как после шипучки.

Тут в окно стукнула ветка и лист сорвался, уносимый потоками воды. Дома напротив размылись и поплыли…

Маша решительно встала, распахнула скрипучие створки шкаф и долго смотрела внутрь, гадая, что принято носить в Африке. В шкафу было не особенно много вещей, тем более их с Мишей, только костюмчики Буратино, Мальвины, Зайчика и Лисички-Сестрички, из которых они давно выросли.

После тяжёлых раздумий она выудила и натянула старую Мамину кофту, неловко ловя за спиной её левый рукав, на которой случайно наступила, и направилась к двери, за которой был волшебный мир доктора Айболита, а теперь ещё и Миши. Нужно его отыскать!

Она оглянулась на Брата – тот ни на секунду не прервал своего занятия, хотя карандаш уже стёрся наполовину, оставив в полированной столешнице глубокие бороздки, – и повернула ручку замка.

Виталик

1992

Люда всю жизнь была женщиной осторожной до нерешительности. Благодаря этой черте, воспеваемой советской идеологией под именем скромности, она не сделала карьеры, которую ей прочили с молодости – всё опасалась кого-то обидеть, невольно подсидеть, прослыв выскочкой и карьеристкой.

Благодаря ей же не делала попыток удержать мужа, мучительно долго уходившего из семьи к юной студенточке, по иронии судьбы тёзке. А что, очень удобно – не надо опасаться оговориться в постели, никаких тебе нейтральных кисонек и заек, была одна Люда, не первой свежести, а стала другая, из новой коллекции, не мальчик ведь уже, на память надежда небольшая.

А может, встала бы у двери решительно, пока он нарочито долго собирал манатки, паковал штопанные ей, Людой, семейники в новый кожаный чемодан, купленный к будущему летнему – семейному! – отпуску, крикнула бы хрипло:

– Не пущу!

и остался бы дома, выбросил из головы юную стерву, наглую воровку, присвоившую чужое брачное имущество, да и жили бы дальше до самой смерти, как и планировали двадцать лет назад. Может, не зря он пытался поймать её ускользающий взгляд, терзаемый чувством вины и ещё больше – страха, ждал, пока остановит, не даст сделать роковой шаг в неизвестность – видела, как отчаянно этого боялся.

Но не остановила, отвела глаза и молча закрыла дверь за их общим прошлым, повернув ключ на два оборота.