- Рейтинг Литрес:4.4
- Рейтинг Livelib:4.4
Полная версия:
Нил Таун Стивенсон Криптономикон
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Алан снова садится на велосипед. Некоторое время они едут молча. Собственно, они и до этого не столько разговаривали, сколько подкидывали друг другу идеи и давали время подумать. Это очень производительный способ общения; он устраняет значительную часть избыточности, на которую жаловался Алан в случае Рузвельта и Черчилля.
Уотерхауз думает о вложенных циклах. Он уже решил, что человеческое общество действует по этому самому принципу[26], и теперь пытается понять, похоже оно на велосипед Тьюринга (некоторое время работает безотказно, потом внезапно цепь сваливается, отсюда – мировая война), как «Энигма» (долго непонятно скрипит, потом вращающиеся диски выстраиваются, как в игровом автомате, и наступает всеобщее счастье или, если предпочитаете, Апокалипсис), или просто как самолетный мотор (крутится себе и крутится, ничего особенно не происходит, кроме шума).
– Смотри, сзади! Вон там! – Алан резко тормозит.
Это просто шутка, чтобы Лоуренсу пришлось сделать крутой поворот на узкой дороге.
Они прислоняют велосипеды к дереву и снимают с багажников оборудование: сухие батареи, макетные платы, палки, саперный инструмент, мотки провода.
– Я скоро в Америку, работать над проблемой шифрования голоса в «Лабораториях Белла», – говорит Алан.
Лоуренс невесело смеется.
– Мы с тобой как те корабли у Лонгфелло, которые встретились в ночи, помигали сигнальными огнями и снова разошлись.
– Мы пассажиры на этих кораблях, – поправляет Алан. – Это не случайность. Ты здесь именно потому, что я уезжаю. До сих пор всю работу подразделения две тысячи семьсот один тянул я.
– Теперь это подразделение две тысячи семьсот два, – говорит Лоуренс.
Алан расстроен:
– Заметил, значит.
– Очень неосторожно с твоей стороны, Алан.
– Наоборот! – говорит Алан. – Что подумает Руди, если заметит, что во всей армии союзников нет ни одного подразделения, номер которого был бы произведением двух простых чисел?
– Ну, это зависит от того, насколько часто такие числа встречаются и сколько других чисел не использовано, – говорит Лоуренс и начинает решать первую часть задачи. – Опять риманова дзета-функция. Везде она вылезает.
– Вот это по мне! – говорит Алан. – Разумный, деловой подход. Не то что у них.
– У кого?
– Вот здесь. – Алан останавливается и смотрит на деревья, которые, на взгляд Уотерхауза, ничем не отличаются от соседних. – Вроде они.
Он садится на упавший ствол и начинает доставать из рюкзака оборудование. Лоуренс садится рядом и тоже развязывает рюкзак. Он не знает, как работает устройство – это изобретение Алана, – и исполняет роль хирургической медсестры: по мере надобности подает инструмент и материалы. Доктор говорит без умолку, поэтому не просит подать нужную вещь, а смотрит на нее пристально и хмурится.
– У кого, по-твоему? У придурков, которые используют информацию, полученную из Блетчли-парка.
– Алан!
– Не придурки, скажешь? Возьми Мидуэй! Идеальный пример.
– Ну, я был рад, когда мы выиграли сражение, – осторожно замечает Лоуренс.
– А тебе не показалось немного странным, немного удивительным, немного явным, что после всех блестящих обманных маневров Ямамото этот ваш Нимиц в точности знал, где именно его искать? В одном определенном месте всего Тихого океана?
– Ладно, – говорит Лоуренс. – Я возмутился, докладную написал. Наверное, из-за нее сюда и попал.
– Так вот, мы, англичане, ничуть не лучше.
– Да?
– Если бы ты узнал, что мы творим в Средиземном море, ты бы ужаснулся. Это скандал. Преступление.
– Что мы там творим? – спрашивает Лоуренс. – Я говорю «мы», а не «вы», потому что теперь мы союзники.
– Да, да, – нетерпеливо отвечает Алан. – Так утверждают. – Он замирает, проводит пальцем вдоль цепей схемы, рассчитывая в уме индуктивности. – Ну, мы топим конвои. Немецкие конвои. Топим направо и налево.
– Конвои для Роммеля?
– Да. Немцы грузят топливо, танки и боеприпасы в Неаполе и отправляют суда на юг. Мы их топим. Топим почти все, потому что взломали итальянский шифр С38m и знаем, когда они выходят из Неаполя. А последнее время мы топим вообще все суда с припасами, которые особенно нужны Роммелю, потому что взломали его шифр «Зяблик» и знаем, что он настойчивей всего требует.
Тьюринг щелкает на своем изобретении тумблером. Пыльный конус из черной бумаги, привязанный к плате бечевкой, противно верещит. Конус – это репродуктор, надо думать, из радиоприемника. Алан берет ручку от метлы с длинной проволочной петлей на конце (вдоль палки к плате тянется провод) и проводит ею на уровне пояса, пока петля, как лассо, не повисает перед Лоуренсом. Репродуктор вопит.
– Отлично. Реагирует на твою пряжку, – говорит Алан.
Он ставит конструкцию на сухие листья, роется в нескольких карманах и, наконец, вытаскивает листок, на котором печатными буквами написано несколько строчек. Лоуренс узнал бы листок где угодно: это дешифровальная ведомость.
– Что там у тебя, Алан?
– Я записал подробные инструкции, положил в пузырек из-под амфетамина и спрятал под мостом, – говорит Алан. – На прошлой неделе я забрал пузырек и расшифровал инструкции. – Он машет листочком в воздухе.
– Какой шифровальный системой ты пользовался?
– Моей собственной. Хочешь, попытайся взломать.
– А почему решил выкопать именно сейчас?
– Это была предосторожность на случай немецкого вторжения, – говорит Алан. – Теперь, когда вы вступили в войну, нас точно не оккупируют.
– И много ты зарыл?
– Два серебряных слитка, Лоуренс, каждый на сумму примерно сто двадцать пять фунтов. Один должен быть совсем близко.
Алан встает, вынимает из кармана компас, поворачивается лицом к северу и расправляет плечи. Потом поворачивается на несколько градусов.
– Не помню, учел ли я магнитное склонение, – бормочет он. – Точно! Ладно, все равно. Сто шагов на север. – Алан углубляется в лес. За ним идет Лоуренс, которому поручено нести металлоискатель.
Доктор Тьюринг может ехать на велосипеде и, не прерывая разговора, считать обороты педалей. Точно так же он может считать шаги и разговаривать. Впрочем, не исключено, что он просто давно сбился со счета.
– Если все, что ты говоришь, правда, – произносит Лоуренс, – то мы наверняка допрыгались. Руди должен был сообразить, что мы взломали их коды.
– Существовала неофициальная система, которую можно считать предшественницей подразделения две тысячи семьсот один, или две тысячи семьсот два, или как там мы его называем, – говорит Алан. – Когда мы хотим потопить конвой, то посылаем самолет-разведчик. Разумеется, наблюдение – не настоящая его цель, мы и без того знаем, где конвой. Цель – пролететь так близко, чтобы его заметили. Тогда с корабля отправляют радиограмму, что их засек самолет службы наблюдения. Когда мы после этого их топим, немцы не удивляются – во всяком случае, не настолько удивляются, чтобы понять истинное положение дел.
Алан останавливается, сверяется с компасом, поворачивает на девяносто градусов и начинает идти на запад.
– По-моему, это мертвому припарки, – говорит Лоуренс. – Насколько вероятно, что союзный разведчик, посланный наугад, случайно заметит все до одного конвои?
– Я уже подсчитал и готов поспорить на любой из моих серебряных слитков, что Руди подсчитал тоже, – отвечает Тьюринг. – Вероятность очень мала.
– Значит, я прав, – говорит Лоуренс, – и, судя по всему, мы допрыгались.
– Может быть, еще нет. Пока все на волоске. На прошлой неделе мы потопили конвой в тумане.
– В тумане?
– Туман висел весь день. Засечь конвой с воздуха было нельзя. Эти кретины все равно его потопили. У Кессельринга, ясное дело, закрались подозрения. Тогда мы сфабриковали сообщение (зашифрованное кодом, который, мы точно знаем, нацисты вскрыли) к вымышленному агенту в Неаполе, в котором благодарили за информацию о конвое. С тех самых пор гестапо прочесывает портовые районы Неаполя – ищет нашего человечка.
– Значит, пока пронесло.
– Да. – Алан резко останавливается, забирает у Лоуренса металлоискатель и начинает водить петлей по поляне. Петля постоянно задевает о ветки и гнется, так что ее приходится выпрямлять, но упорно молчит, если только Алан для проверки не подносит ее к пряжке у Лоуренса на ремне.
– Дело страшно тонкое, – задумчиво произносит Алан. – Некоторые офицеры ПСС в Северной Африке…
– ПСС?
– Подразделений спецсвязи. Они передают данные «Ультры» в полевые штабы и следят, чтобы их там уничтожили. Так вот, некоторые из них, узнав из «Ультры», что в обеденное время будет немецкий авианалет, пришли в столовую с касками. Когда авианалет произошел в указанное время, многих заинтересовало, как они догадались прихватить каски.
– Безнадега какая-то, – вздыхает Лоуренс. – Почему же немцы до сих пор не догадались?
– Нас это удивляет, потому что мы знаем всё и наши каналы связи свободны от шума, – говорит Алан. – У немцев каналов связи меньше, а шума в них больше. Если мы не будем постоянно делать явные глупости, скажем, топить конвои в тумане, они никогда не получат однозначного доказательства, что мы взломали «Энигму».
– Забавно, что ты помянул «Энигму», – говорит Лоуренс, – потому что этот канал содержит огромное количество шума, из которого мы ухитряемся извлекать массу полезной информации.
– Именно поэтому я и беспокоюсь.
– Ладно, я, как могу, постараюсь одурачить Руди.
– Ты-то справишься. Я беспокоюсь из-за тех, кто выполняет операцию на местах.
– Полковник Чаттан кажется вполне надежным. – Лоуренс понимает, что успокаивать Алана бесполезно. У него просто такое настроение. Раз в два или три года Уотерхауз проявляет светский такт, и сейчас как раз такой случай: он меняет тему: – Значит, займешься секретной телефонией для Рузвельта и Черчилля?
– В теории. Сомневаюсь, что из этого выйдет что-нибудь практическое. В «Лабораториях Белла» есть система, основанная на том, что форму сигнала разбивают на несколько диапазонов… – И Алан углубляется в рассказ о телефонных компаниях. Он выдает развернутый доклад о теории информации в приложении к человеческому голосу, и о том, как это влияет на телефонию. Хорошо, что у Тьюринга такая большая тема для изложения: лес большой, и он явно не помнит, где зарыл серебро.
Необремененные слитками серебра, друзья едут назад в сумерках, которые в этих северных широтах наступают на удивление рано. Они по большей части молчат: Лоуренс переваривает то, что Алан наболтал про подразделение 2702, конвои, «Лабораториях Белла» и избыточность голосового сигнала. Каждые несколько минут их обгоняет мотоцикл с шифровками в багажном контейнере.
На высоте
Все, что годится для переброски скота, Бобби Шафто в разное время испробовал на себе – телячьи вагоны, открытые бортовые машины, форсированные марши по пересеченной местности. Теперь военные придумали этим радостям воздушный аналог – Самолет с Тысячью Имен: «дуглас», DС‑3, «старый толстяк», С‑47, «номер три», «дакота», «дуг». Голые алюминиевые ребра фюзеляжа пытаются забить Бобби до смерти, но он пока отбивается. Главное, не заснуть.
Рядовых затолкали во второй самолет. В этом – лейтенанты Этридж и Роот вместе с рядовым первого класса Готтом и сержантом Бобби Шафто. Лейтенант Этридж подгреб под себя все, что было в отсеке мягкого, устроил гнездышко в передней части самолета и пристегнулся. Некоторое время он делал вид, что читает документы. Потом стал смотреть в иллюминатор. Сейчас он уснул и храпит так, что, кроме шуток, заглушает моторы.
Енох Роот забился в дальнюю, узкую часть фюзеляжа и читает две книги разом. Шафто думает, что это очень типично: книги наверняка говорят совершенно разные вещи, и капеллану нравится их стравливать – есть же любители играть в шахматы за обоих игроков сразу. Наверное, когда живешь на горе, а туземцы вокруг не знают ни одного из десятка языков, которыми ты владеешь, поневоле научишься спорить с самим собой.
В обоих бортах самолета – ряды маленьких квадратных иллюминаторов. Шафто смотрит направо и видит горы, покрытые снегом. Он в панике: неужели они сбились с пути и летят над Альпами? Однако слева по-прежнему Средиземное море. Постепенно его сменяет каменистая местность, заросшая чахлым кустарником, из которого торчат каменные столбы вроде «Башни Дьявола» в Вайоминге, потом остаются только камни и песок или песок без камней. Там и сям без всяких видимых причин песок морщится барханами. Черт возьми, они все еще в Африке!
Безобразие, почему не видно львов, жирафов и носорогов?.. Шафто идет высказать претензию пилотам. Может, удастся перекинуться с земляками в картишки. Или из переднего окна кабины видно что-нибудь такое, о чем можно будет написать домой.
Полный облом. Ничего в переднее окно не видно. Во всей вселенной есть только море, небо, песок. Каждый морпех знает, какое скучное это море. Песок и небо – немногим лучше. Впереди облачная гряда – какой-то там атмосферный фронт. И все.
Шафто успевает в общих чертах ознакомиться с планом полета, прежде чем карту убирают подальше от его глаз. Судя по всему, они летят над Тунисом. Бред какой-то. Когда Шафто интересовался последний раз, Тунис был под немцами и даже оставался их главным оплотом в Северной Африке. Судя по плану, они намерены лететь над проливом между Бизертой и Сицилией, потом на восток, к Мальте.
Припасы и подкрепления доставляют Роммелю через этот самый пролив и выгружают в Бизерте или Тунисе. Отсюда Роммель может ударить на восток, по Египту, или на запад, по Марокко. Несколько недель назад Восьмая британская армия задала ему жару под Эль-Аламейном (это как раз в Египте), и с тех самых пор он отступает к Тунису. Недавно в Северной Африке высадились американцы, но пока ему здорово удается сражаться на два фронта, насколько Шафто угадывает промеж строк информационных радиосводок – уж больно они становятся бодрыми, как только речь заходит о Роммеле.
Все это означает, что под ними, в Сахаре, развернуты и готовы к бою крупные силы. Может быть, прямо сейчас идет сражение. Однако Шафто ничего такого не видит, только за редким караваном стелется пыль, словно дым вдоль бикфордова шнура.
Поэтому Шафто беседует с пилотами, пока по их взглядам не замечает, что говорит уже очень долго. Видать, эти гашишины убивали свои жертвы, забалтывая их до смерти.
На картишки рассчитывать нечего. Пилоты молчат, как в рот воды набрали. Приходится ввалиться в кабину и чуть ли не схватиться за рычаги, чтобы вытянуть из них хоть слово. Говорят они как-то странно. Только тут до Шафто доходит, что они не земляки, а друзья. Они – англичане.
Прежде чем убраться в грузовой отсек, он успевает заметить еще одно: оба пилота вооружены до зубов, как будто рассчитывают уложить человек двадцать-тридцать по пути от самолета в сортир и обратно. Шафто успел повидать таких психов, и ему это не нравится. Уж очень напоминает Гуадалканал.
Он находит место на дне грузового отсека рядом с рядовым первого класса Готтом и ложится. Крошечный револьвер на поясе мешает лежать на спине. Шафто перекладывает его в карман. Теперь главное неудобство – зачехленный рейдерский стилет, упрятанный между лопаток. Хочется лечь на бок, но с одной стороны казенный полуавтоматический «Кольт», которому он не доверяет, с другой – свой проверенный шестизарядник. Приходится разместить это все на полу, вместе с запасными обоймами, патронташами и разнообразными принадлежностями. Кроме того, приходится отстегнуть от левой лодыжки нож «Гун-хо», незаменимый при расчистке джунглей, вскрытии кокосовых орехов и обезглавливании нипов, а от правой – короткоствольный крупнокалиберный пистолет, который Шафто носит для равновесия. Остаются только гранаты в передних карманах, потому что на животе он лежать не собирается.
Они огибают мыс как раз вовремя, чтобы их не унесло приливом. Впереди илистое дно бухточки. С одной стороны ее ограничивает мыс, который они только что обогнули, с другой, в нескольких ярдах впереди – следующий, до тошноты похожий, с третьей – вертикальный обрыв. Даже если бы он не был покрыт непроходимыми джунглями, взобраться все равно бы не удалось из-за крутизны. Морпехи заперты в бухте до следующего отлива.
У нипского пулеметчика вдоволь времени, чтобы перестрелять их всех.
Они сразу узнают звук очереди и падают в ил. Шафто быстро оглядывается. Те, что лежат на спине или на боку, вероятно, мертвы. Те, что на животе, – вероятно, живы. Большая часть лежит на животе. Сержант явно мертв – пулеметчик первым делом целил в него.
Пулемет у нипа – или нипов – один, но патронов хоть отбавляй. Их доставляет «Токийский экспресс», который беспрепятственно курсирует проливом Слот. Пулеметчик не спеша прочесывает бухту, быстро переключая огонь на тех морпехов, которые пытаются шевельнуться.
Шафто вскакивает и бежит к обрыву.
Наконец он видит вспышки. Они показывают, куда направлено пулеметное дуло. Когда они удлиненные, то на кого-то другого. Когда становятся короче, это значит, что ствол разворачивается к Бобби Шафто…
Черт, не рассчитал. В нижней правой части живота жуткая боль. Ил заглушает крики: каска и ранец-рюкзак вдавливают его мордой в жидкую грязь.
Кажется, он теряет сознание. Но ненадолго. Пулемет по-прежнему трещит, значит, кто-то из ребят еще жив. Шафто с трудом поднимает голову, пересиливая вес каски, и видит между собой и пулеметом бревно – отполированный волнами плавник, далеко выброшенный штормом.
Можно бежать к бревну – или не бежать. Шафто решает бежать. Это всего несколько шагов. На полпути он понимает, что успеет. Приходит наконец второе дыхание – он делает стремительный рывок и падает за бревном. Десяток пуль глухо шмякаются о древесину, на Шафто сыплются мокрые волокнистые щепки. Бревно гнилое.
Плохо, что Шафто не может посмотреть вперед или назад, не приподнявшись над бревном. Других морпехов не видно, не слышно криков. Он решает взглянуть, где там пулеметчик. За растительностью почти ничего не видно, но похоже, огневая точка где-то в пещере, футах в двадцати над отмелью. Шафто не так далеко от обрыва – расстояние преодолевается в одну перебежку. Однако лезть на обрыв – верная смерть. Вряд ли пулемет можно наклонить настолько, чтобы стрелять вниз, но тебя закидают гранатами или расстреляют из винтовки, пока будешь карабкаться по камням.
Другими словами, время для винтовочного гранатомета. Шафто перекатывается на спину, вытаскивает из полотняной амуниции ребристую металлическую насадку, прилаживает ее к винтовочному стволу, пытается прикрутить… Пальцы проскальзывают на чертовой гайке. Тыловые умники! Не догадались поставить здесь гайку-барашек! Крути – не крути, без толку. Все вокруг в крови, но боли нет. Шафто трет пальцами по песку, чтобы не скользили, закручивает проклятую гайку.
Из подсумка извлекается осколочная граната Марк-II, она же «ананас», за ней – гранатометное приспособление М1 с боевым зарядом. Одно вставляется в другое, выдергивается чека, все вместе забивается в ствол винтовочного гранатомета. Наконец Шафто лезет в специально помеченный патронташ, роется в гнутых и сломанных сигаретах, находит холостой патрон, который и заряжает в «спрингфилд».
Он ползет вдоль бревна, чтобы выстрелить с неожиданного места – тогда, может быть, не срежут голову очередью. Наконец поднимает всю эту систему-ниппель, упирает приклад в песок (при стрельбе в режиме гранатомета отдача такая, что запросто сломает ключицу), направляет ее на врага, жмет на спуск. Гранатное приспособление М1 с грохотом вылетает, оставляя позади целую скобяную лавку ненужных деталей, словно душа, покинувшая грешное тело. «Ананас» взмывает ввысь, без чеки и предохранителя, химический запал горит так, что вся эта штука светится изнутри. Шафто не промахнулся, граната летит в цель. Он уже готов поздравить себя, но тут граната отлетает назад, катится с обрыва и взрывает соседнее гнилое бревно. Нипы предусмотрели такую возможность и натянули противогранатную сетку.
Шафто лежит на спине в мокрой грязи, снова и снова твердит слово «бля». Все бревно содрогается, что-то похожее на мох-сфагнум сыплется на лицо. Пули постепенно вгрызаются в гнилушку. Бобби Шафто приносит молитву Всевышнему и готовится лечь грудью на амбразуру.
Одуряющий треск пулеметной очереди смолкает, слышатся крики. Голос вроде незнакомый. Шафто приподнимается на локте и понимает, что крики несутся со стороны пещеры.
Он смотрит в большие, небесно-голубые глаза Еноха Роота.
Капеллан оставил свой уютный уголок в дальней части самолета и сидит на корточках перед иллюминатором, цепляясь за что попало. Бобби Шафто, который во сне перекатился на живот, смотрит в иллюминатор противоположного борта. Он должен видеть небо, но за иллюминатором стремительно проносится бархан. На Шафто накатывает тошнота. Даже мысли нет о том, чтобы сесть.
Яркие пятна света стремглав носятся по грузовому отсеку, как шаровые молнии, но – и поначалу это совсем не очевидно – они бегают по стенам, как луч от фонарика. Шафто может проследить эти лучи, потому что воздух постепенно наполняется влажной дымкой от какой-то распыленной гидравлической жидкости. Пока он спал, какой-то кретин проделал в обшивке самолета ряд круглых дырочек. В них светит солнце, разумеется, с одной стороны, однако самолет все время мотает туда-сюда.
Шафто соображает, что с самого пробуждения лежит на потолке, потому и на животе. Когда это окончательно доходит до сознания, его выворачивает.
Яркие пятна разом исчезают. Очень нехотя Шафто решает выглянуть в иллюминатор и видит одну серость.
Похоже, он на полу. Во всяком случае, он рядом с покойником, а тот пристегнут.
Шафто лежит несколько минут, просто дышит и думает. Воздух свистит через дырки в фюзеляже, да так, что раскалывается голова.
Кто-то – какой-то псих – идет по самолету. Это не Роот – капеллан в своем уголке, изучает ссадины на лице, полученные во время воздушной гимнастики. Шафто поднимает глаза и видит, что это один из английских летчиков.
Англичанин снял шлемофон и защитные очки. У него черные волосы и зеленые глаза. Ему лет тридцать пять, старик. Лицо корявое, утилитарное – все выпуклости и отверстия имеют определенное назначение; это лицо сконструировал тот же человек, который создал винтовочный гранатомет. Простое, честное лицо, ни в коем случае не красивое. Пилот опускается на колени и светит фонариком на Джеральда Готта. Лоб озабоченно хмурится; обращение с пациентом безупречно.
Наконец летчик откидывается спиной на гофрированную обшивку фюзеляжа.
– Слава богу, – говорит он, – в него не попало.
– В кого? – спрашивает Шафто.
– В этого. – Летчик похлопывает по мертвому телу.
– А меня проверять не будешь?
– Незачем.
– А почему? Я покамест живой.
– В тебя не попало, – уверенно говорит летчик. – Если бы попало, ты бы выглядел, как лейтенант Этридж.
Впервые Шафто решает повернуться. Он привстает на локте и обнаруживает, что дно самолета в чем-то красном и липком.
Он заметил розовую дымку в грузовом отсеке и решил, что произошла утечка какой-то гидравлической жидкости. Однако гидравлическая система исправна, и на полу разлито не масло. Это та самая красная жидкость, что так часто фигурирует в его кошмарах. Она льется из уютного гнездышка, которое соорудил себе лейтенант Этридж, и лейтенант больше не храпит.
Останки лейтенанта Этриджа больше всего похожи на то, что лежало сегодня утром в разделочном цехе. Шафто не хочет сплоховать перед британским летчиком, к тому же он на удивление спокоен. Может быть, все дело в облаках – они всегда действуют на него умиротворяюще.
– Ядрена вошь, – говорит он. – Эти немецкие двадцатимиллиметровые – не фунт изюма.
– Ага, – говорит летчик. – Теперь надо, чтобы нас засек конвой, и можно доставлять груз.
Несмотря на всю загадочность фразы, в ней хоть что-то говорится о планах подразделения 2702. Шафто встает и идет вслед за летчиком. Оба деликатно переступают через мягкие потроха, которые, по всей видимости, отлетели от Этриджа.
– В смысле, союзный конвой? – спрашивает Шафто.
– Союзный? – передразнивает летчик. – Где мы, черт возьми, найдем тебе союзный конвой? Это Тунис.
– Тогда что значит – «чтобы нас засек конвой»? Чтобы мы засекли конвой, да?
– Извини, приятель, – говорит летчик. – Мне некогда.
Шафто оборачивается и видит, что лейтенант Енох Роот стоит над относительно большим куском Этриджа и роется в его портфеле. Шафто делает преувеличенно строгий вид и обличающе грозит пальцем.
– Послушай, Шафто, – кричит Роот. – Я просто исполняю приказы. Принимаю у него командование.
Он вытаскивает небольшой сверток в желтой пластиковой обертке, проверяет содержимое и вновь укоризненно смотрит на Шафто.
– Да пошутил я, – говорит Шафто. – Помнишь? Помнишь, когда я подумал, что те ребята курочат покойников? На берегу?
