Николай Омелин Савва и Борис

— Завтра вёдро будет, Борис Исаевич. Солнце так просто не уймется. Может, лучше у вдовы Койды легкие лапти возьмешь? Все холопы в них ходят, не так жарко. Наряжаться тут не перед кем. Ноги уходишь — меня тогда Исайя Василич со свету живым сживет. Давай принесу, — предложил десятник.

— Слышь, Тимоха, а Койда чего одна живет? — проигнорировав заботу десятника, полюбопытствовал Борис.

— Мужик-то у нее был, да весь сплыл, — вздохнул плотник. — Несколько лет назад поехал он вниз по Двине на лодке по какой-то надобности в Отмину да без вести пропал. Может, в утонул, может, еще какое лихо стряслось, но с тех пор Койда одна двух дочерей поднимает.

— Да уж, — задумчиво протянул Борис.

— Такие вот дела, Борис Исаевич… — вторил ему десятник.

— Ты, Тимоха, зови меня просто Борисом, — перебил плотника Фотиев. — До отчества я еще ни важными делами, ни прожитыми летами не дорос. Не будешь прилюдно боярином величать — тоже ничуть не обижусь. Сам прекрасно знаю, что чин такой высокий получил не великих заслуг ради, а лишь по тятиной воле. Но надеюсь, что оправдаю сей задаток. А про лапти ты верно рассудил — обую их завтра обязательно. Сапоги по привычке ношу, а не красоты ради. А тебя-то самого как по батюшке кличут? А то все Тимоха да Тимоха… Вон у здешних двинян сразу два Тимохи в артели водятся, не ровен час, попутаю.

— Тимоха я, Молотковский, — пояснил плотник.

— А отчего прозвище такое? — заинтересовался Борис.

— Так на такой улице в Новгороде живем, Борис… — Тимоха едва удержался, чтобы по привычке не произнести отчество молодого хозяина. — У нас на Молотковской всякого так зовут. Скажут где в чужом конце «Молотковский» — то знамо дело всем, что он нашенский, с Торговой стороны. А тятю моего, коли интересно, Василием звали.

— А-а-а, — протянул Фотиев. — Я чего-то сам не подумал.

Этот тридцатилетний, невысокого роста и простоватого вида мужичок с каждым часом все больше нравился Борису. До поездки на Двину, он не встречал его на посаде. Вот холопов, ключников и дворовых работников Петембуровцев, молодой Фотиев знал всех. Может, и видел когда Тимоху на улицах города, но в памяти не запечатлел. Много ведь горожан встречалось ему, а спроси теперь про кого — вряд ли кого из толпы вспомнит.

— Говоришь, завтра вёдро будет? На восходе солнца, может, мне поудить сходить, как считаешь?

— Так чего же не сходить, сходи, дело доброе, — улыбнулся Молотковский. — Видел я сегодня, как жонки у красной рыбы черева вымали. А на длинных веревках под щепяными крышами амбаров вовсю вялится белорыбица. С две дюжины хвостов там висит, и каждый не меньше аршина размером! Рыбы тут в устье много всякой водится, интерес свой живо справишь.

— А ты сам за свежей лиственницей тоже пойдешь или в деревне останешься? — поинтересовался Борис. — Может, двинешь со мной на реку?

— В лесу делать мне завтра нечего, — покачал головой десятник. — Степку Гриву отправлю с кем-нибудь. За заботу твою спаси Бог, Борис, но с утра у меня работы невпроворот…

В этот момент, как раз в том месте, где Вага впадала в Двину, послышались девичьи голоса, и Тимоха замолчал. Борис обернулся в их сторону. В полусотне саженей от них три девицы в длинных белых рубахах стояли у самой кромки воды. Одна из них осторожно потрогала ногой воду и смело вошла в реку. Присев по самую грудь, она заливисто засмеялась и стала весело махать руками, приглашая подружек последовать ее примеру.

Тимоха тоже повернулся и, сощурившись от лучей солнца, попытался их разглядеть. Девушки, что стояли на берегу, тоже заметили их и дружно бросились в воду.

— А ты говорил, что не перед кем тут наряжаться, — усмехнулся Борис. — Не знаешь, кто такие будут?

— А-а, так то, верно, Койдины девки, — махнул рукой в сторону купальщиц Тимоха. — По крайней мере, две из них точно ее дочки. Видно, с пожни вернулись. Вдова говорила, что с Петрова дня на сенокос девки ее ушли. А третья, может, подружка их с Важского погоста.

Девчата какое-то время плескались в реке, а Борис, позабыв про уставшие ноги, с интересом наблюдал за ними. Тимоха же терпеливо стоял рядом, в ожидании, когда молодому боярину наконец надоест это занятие, и они смогут закончить прерванный разговор. Солнце уже почти полностью скрылось за лесом, когда одна из подружек стала что-то громко кричать, отчаянно указывая рукой в их сторону. Другие девушки тоже повернулись к ним и тоже стали махать руками.

— Нас, что ли, они там обсуждают? — улыбнулся Борис и приветливо помахал им.

Поведение девчат Тимохе не понравилось. Он прислушался к тому, что они кричали, но из-за шелеста прибрежной листвы разобрать слова не мог. С каждой секундой непонятная тревога внутри десятника только усиливалась. Наконец он круто обернулся и посмотрел далеко-далеко вдоль течения Двины.

Рка в том месте, сколько глаз хватало, шла ровно, без крутых изгибов и поворотов. На добрые пять верст было видно, что на воде делается. Тимоха сразу и не заметил, но, хорошенько присмотревшись, вмиг понял причину такого поведения девушек. А не обратил он поначалу внимания оттого, что весь дальний горизонт между берегами сливался с ними в одно сплошное целое. И причиной тому была вовсе не матушка-природа. По Двине плотным строем, на расстоянии от них чуть меньше версты, шли лодьи. И было тех судов так много, что самые последние из них полностью сливались воедино с речными беренами.

Он тронул Бориса за плечо, заставив того обернуться.

— Чует мое сердце, от тех незваных гостей ничего хорошего ждать нам не следует, — негромко проговорил Тимоха.

— Ого! — воскликнул Борис. — А это еще кто такие?

— Лучше бы нам, боярин, отсюда поскорее убраться. Не нашенские лодьи то идут, великокняжеские по всему виду.

— Неужто ты с такого расстояния видишь? — удивился Борис, но ноги из воды вынул и стал обуваться.

— Скорее, Борис! Идут они больно ходко. Вон три лодки от общего строя отделились и прямо в нашу сторону направляются, — вглядываясь в даль, произнес Тимоха. — Да, Москва к нам пожаловала, али кто из ее верных слуг. Может, владимирские ратники идут, а может, и суздальские. Хотя нам теперь все едино: все они под московским князем нынче ходят.

Тем временем солнце скрылось за лесом. Борис оторвал взгляд флотилии и оглянулся. Там, где еще недавно весело купались девушки, уже никого не было видно. Натянув сапоги прямо на сырые ноги, он серьезно посмотрел на десятника:

— Что делать будем, Тимоха?

— Думаю, что нас уже приметили. Пошли живее, Борис. Нужно людей предупредить. Поди, уж спать все наши легли.

Однако новгородская ватага была уже в полном сборе. Прибежавшие в деревню хозяйские дочки рассказали Койде об увиденных на реке лодках, и та подняла всех мужиков на ноги.

— Я Глика в Важский погост за подмогой отправил, — произнес встретившийся им на тропе взволнованный мужичок. — Там наших дюжины две наберется. Может, еще пронесет лихо мимо?

Тимоха лишь отрицательно покачал головой:

— Может, конечно, дружина московская и с миром по реке идет. А может, и нет, — задумчиво и проговорил десятник.

Заметив в толпе Койду, Тимоха громко окликнул ее, а когда женщина подошла, тронул ее за плечо и поинтересовался, где сейчас девчата. Почти всё, что торопливо лепетала Койда, Борису было понятно, хотя и говорила она на своем языке. Как же не хотелось ему в далеком детстве учить те чужеземные слова! Савве такое учение всегда нравилось, а он сам внимал уроки тетки Маремьяны с трудом и ленцой. И как же был он благодарен ей теперь, когда попал в Заволочье, где мало кто из местных людей говорил на славянском наречии.

Вот и сейчас из уст Койды то и дело звучали слова, которые он выучил когда-то одними из самых первых. Луда, кулига, яморина, туес, пестерь, вада, пучка, курья — то и дело слетали с ее языка. Она и имя свое не раз назвала, но знал Борис, что слово «койда» в данном случае означает вовсе не бабье имя. Не понял он в этой только одного — при чем тут трава пучка и ловушка для рыбы — вада.

Не удержался Борис и спросил вдову. Оказалось, что Пучкой и Вадой зовут ее дочерей: ту, что постарше — Вада, а младшая дочь носила имя Пучка. То, с какой быстротой они собрали свои пожитки и ушли в лес при малейшем опасности, вызвало у Бориса искреннее удивление.

— Привыкли они к незваным гостям, Борис. Бог ведает, чего от пришлых людей ожидать, вот и прячутся, — тихо пояснил Тимоха. — Может, Борис, тебе на всякий случай тоже в чащобе укрыться? Койда в тайные землянки спрячет, а мы тут сами встретим гостей. Может, и обойдется еще всё миром. Если они мимо нас по Двине идут, то вряд ли сейчас мечи достанут.

Между тем стемнело. Хоть и коротка летняя ночь в этих краях, но все одно на какое-то время она берет свое. Правда, сумерки легли не темные и непроглядные, но все равно видно в такое время далеко не так, как ясным днем. За каждой избой, вооружившись тугими луками и тяжелыми секирами, притаились верные ратники Тимохи Молотковского.

Вдруг совсем рядом уныло ухнул филин — тайный знак лесного дозора о приближении неприятеля услышали все без исключения. Глаза защитников напряженно впились в то место, где узкая тропинка от Двины-реки растворялась в темной деревенской кулиге. Ждать долго не пришлось. Вскоре на освещенной луной поляне возникли две дюжины вооруженных людей. Они на какое-то время замерли, внимательно вслушиваясь в ночные звуки. Потом один из них, одетый в добротную кольчугу с короткими рукавами и с блестящей в лунном свете стальной пластиной на груди, что-то негромко сказал стоящему рядом воину. Тот послушно кивнул, обернулся к ратнику, что стоял позади, и передал приказ. Воин кивнул и скрылся в лесу.

«Московиты», — безошибочно определил про себя Тимоха и смело пошел им навстречу.

— Кто такие будете и зачем на нашу землю пришли? — выйдя из-под широкого пятра амбара, грозно произнес десятник.

В одной руке плотник держал короткий меч, а в другой крепко сжимал небольшой округлой формы щит.

— Воевода дружины великого князя московского, боярин Гаврила Пятич! — высокомерно выкрикнул воин со стальной пластиной на груди и вытащил из ножен закаленный меч. — А ты сам кто таков будешь? Немедленно сложите оружие или все до единого погибнете здесь!

— Я — старший ратник знатного боярина новгородского и волостителя Вельского Исайи Фотиева! — не уступая в гордости, ответил Молотковский.

— А где же он сам, твой волоститель?

— Я за него говорить буду! — неожиданно крикнул Борис и решительно вышел из укрытия вперед.

Тимоха посмотрел на боярина и выругался про себя. Они ведь договаривались, что Борис без надобности на рожон лезть не будет. И вот на тебе — вышел к московитам. А в глубине души все же искренне порадовался Тимоха за Бориса, что не испугался незваных гостей.

Гаврила Пятич шагнул ближе к новгородцам. Следом за ним ступили и его воины. Тот сделал им знак рукой, и ратники послушно остановились. Подошел ближе к незваным гостям и Борис. Какое-то время все стояли молча, стараясь в получше разглядеть друг друга. Глаза постепенно привыкли к лунному свету, и Борис увидел перед собой если не ровесника, то ненамного его старше мужчину со смешно вздернутым кверху носом. Смотрелся московский воевода довольно несуразно для своего воинского чина. Кольчужные рукавицы были явно ему велики, и оттого руки пришельца выглядели непомерно длинными. Толстый шерстяной поддоспешник и вовсе свисал из-под подола кольчуги непомерно низко, так что короткие ноги воеводы, казалось, начинались прямо от колен.

— Ты кто? — хмуро спросил Пятич, разглядывая Бориса.

— Сын здешнего новгородского волостителя. Сам он сейчас по делам в отъезде. Зачем с оружием к нам пожаловали?

— Что-то плохо ты похож лицом на боярского отпрыска, — усмехнулся воевода, подмечая невзрачный вид Бориса.

— А мы тут не красы ради собрались, от дел плотницких вы нас отвлекли, — ответил Фотиев. — Так зачем пожаловали?

— Не по ваши души нынче люди великого князя сюда пришли. Идем мы ходом в Нижнее Подвинье, — пояснил Гаврила. — Идем вместе с посаженным в эти края наместником, князем Федором Ростовским, и великокняжеским боярином Андреем Алферьевичем. Имеют они при себе уставную грамоту, где значительные послабления всем двинянам прописаны. Можете отныне торговать беспошлинно во всех владениях великого князя московского и надежную защиту от него иметь. Предложено вам передать от имени князя Василия Дмитриевича, чтобы добром переходили на его сторону и навсегда отказались от Великого Новгорода. Коли двинские бояре и простые жители Подвинья будут целовать ему крест в верности, тогда великие послабления они получат.

— А коли нет? — спросил Борис.

— Тогда все ваши деревни дотла пожжем и силой пригнем крест целовать, — в голосе воеводы Пятича явственно послышались жесткие нотки. — Подумайте хорошенько.

— И сколько времени у нас есть, чтобы подумать? — поинтересовался Борис.

— Ну, смотрите сами! Ваши головы сейчас в ваших собственных руках. Мы сейчас уйдем, но вскоре вернемся. И тогда окончательный ответ в одночасье давать будете. Иначе не обессудьте, пощады не будет. Так и передай батюшке. К первым морозам ждите нас, — заключил московский воевода.

— А чего же вы так торопитесь в низовья Двины-реки, что даже времени на нас сейчас у вас нет?

— Как говаривал великий князь: много ответов не всегда умной голове нужны. А вот за лишние вопросы можно ее лишиться, — придав голосу напускной строгости, ответил Пятич.

Не желая дальше продолжать разговор, он ударил рукоятью меча по кольчуге и, повернувшись, пошел обратно к ожидавшим его в тени ратникам. «Еще и косолапит, — мысленно усмехнулся Борис ему вслед. — Этакий медвежонок в доспехах… скоморох».

— Ну чего, боярин, посудили-порядили? — поинтересовался Тимоха, когда Борис вернулся к ватаге.

Молотковский слышал разговор и снова порадовался за Бориса. Хорошим, рассудительным переговорщиком оказался молодой боярин: знает себе цену и Новгород Великий почитает. Узнал всё, зачем московиты пожаловали на Двину-реку, да и на погибель их ватагу не обрек. В том, что им сейчас по силам устоять в открытом бою перед сильной княжеской ратью, Тимоха в крепко сомневался. И тот факт, что ушли незваные гости, не пролив кровь, десятник целиком поставил в заслугу Фотиеву.

— Ушли они пока с миром, Тимоха. Но не думаю я, что навсегда. Сейчас им просто несподручно время терять на Двинских и Важских погостах, торопятся они в низовья. Но как только управятся с делами, обязательно вернутся. Всё Заволочье великий князь московский хочет себе подчинить.

— Нужно Исайю Василича предупредить, — подхватил десятник. — Пусть ратников приведет да чудь поважскую, что Великому Новгороду исконно благоволит, поднимет на защиту. Вернутся сюда бояре московские, а мы им лихую встречу и организуем!

— Может, тятя в Новгород весть сообщит, и от Святой Софии верные воины сюда придут. Тогда уж точно не отдадим земли наши московскому князю, — согласился Борис.

Тимоха повернулся к притихшим у амбара мужикам и поискал кого-то взглядом. Заметив сидевшего на корточках мужичка, он громко позвал того к себе.

— Кузьма!

Тот нехотя встал и неспешной походкой подошел к ним.

— Чего хотел от меня, старшой?

— Скажи, Кузьма, кто из ваших здешних людей места хорошо знает? Надо бы нарочного на Вель отправить, добрую лодку для того дела дадим.

Кузьма отчего-то недовольно поморщился, почесал костлявой пятерней свои давно не мытые кудри и неохотно ответил:

— Так то дело нехитрое, старшой. Любой из нашей деревни сможет пройти. Да хоть бы и я сам.

— Нет, Кузьма, ты мне тут нужен.

Крестьянин покрутил головой и зычно крикнул:

— Андрийко! Подь-ка сюды живее!

Из-за бревен показался щупленький мужичок и торопливо подошел к ним. Это был мужчина лет сорока на вид. Всё в его облике было самым обычным, кроме одного: старый заячий колпак на его голове в эту теплую июльскую ночь был надев явно не по погоде. Кузьма вовремя заметил недоумение на лице Фотиева и усмехнулся.

— Да, он такой у нас, этот Андрийко, — произнес Кузьма. — Летом в зимней шапке ходит, а в стужу без рукавиц робит.

— Всяко в жизни бывает, — с заметным местным акцентом протянул тот. — Своему телу не прикажешь, хозяин. То тепла мне в самую жару хотце, то холоду в зимнюю стужу.

— Здешний он, — подтвердил Кузьма. — Все тропы до самого погоста на Вели знает. Так ведь, Андрийко?

Тот послушно кивнул и медленно повернулся лицом к исходящему от бледной луны свету. Борис отчетливо увидел его глаза, и парню вдруг показалось, что о прежней, быть может, счастливой жизни этого мужика напоминало лишь его имя — Андрийко. Много ли, немного, но за свои молодые лета Борис видел самые разные людские глаза. Но у этого важанина они были особенные. Ласковый взгляд у покойной тетки Маремьяны всегда был участливый и добрый. Его он часто видел по ночам. Но в глазах Андрийки читалось вообще всё: и доброта, и участие, и готовность в любой миг прийти на помощь, пожертвовав собой ради чужого блага. И боль… Глубокую боль от былых горьких утрат и несбывшихся надежд не могли скрыть его глаза.

— Семья-то у тебя есть, Андрийко? — осторожно, вполголоса спросил Борис.

— Один я на всем свете остался, — тихо ответил тот.

— Ты вот что, Андрийко. Бери самый быстрый ушкуй, собери надежную ватагу гребцов и идите на Вель, к Исайе Василичу. Весточку ему от меня передадите.

— Соли бы нам хоть немного, хозяин, — вместо ответа непроговорил Андрийко и подтянул съехавшие холщовые порты.

Борис удивленно посмотрел на своего десятника.

— Да, боярин, соли уж давно в амбарах нет, а пора осенних запасов вовсю наступает, — пояснил Молотковский.

— Отдай им из наших запасов всё, что сейчас есть. А тятеньке я в грамоте отпишу, чтобы он с Вельского погоста целый мешок выделил. Пять пудов хватит ли? — уже обращаясь к Андрийке, спросил Борис.

— Да куда нам столько-то, боярин! Мы бы и куда меньшим числом обошлись. К зиме со Студеного моря Проня Косой с возом соли вернется, так сразу оживет наш погост, — спокойно, с чувством собственного достоинства произнес Андрийко.

— То законная награда тебе будет за верное поручение. И на том всё, — веско произнес Борис.

Андрийко поклонился и пошел было к лодкам, но тут же в нерешительности остановился.

— А что передать боярину на Вели? — спросил он.

— Ты готовь ушкуй. Борис Василич всё напишет и тебе грамоту отдаст. Передашь Исайе Василичу и обратно. Ответ от боярина не забудь взять, — строго наказывал Тимоха.

Прошла неделя, как Андрийко и полдюжины гребцов отправились в верховья Ваги. Дни стояли погожие, даже жаркие. Река из-за отсутствия дождей сильно обмелела. Многочисленные песчаные косы устремились от берегов к самой середине русла, создавая дополнительные трудности идущей против течения лодке. Там, где еще совсем недавно на груженой сойме можно было идти свободно, срезая крутые речные изгибы, теперь гребцам приходилось то и дело менять курс, дабы не сесть на мель.

Однако избежать того не всегда получалось, и легкий ушкуй время от времени с глухим стуком наезжал на подводные препятствия. Наконец Андрийке изрядно надоело вилять по речной глади, и он повел лодку ближе к правому, крутому берегу. Путь от этого несколько удлинялся, но зато вероятность сесть на мель была меньше. Тут, у обрывистых яров, русло оставалось достаточно глубоким, и можно было идти вперед, не боясь наскочить на речную косу.

Встреча с подводными камнями не прошла для лодки бесследно, и спустя какое-то время сквозь ее обшивку стала просачиваться вода. Поначалу она не доставляла гребцам каких-то проблем. Но постепенно трещина становилась все шире, и людям приходилось все чаще и чаще вычерпывать из ушкуя воду. Хотел Андрийко еще в Шенкурье на берегу засмолить течь, но в последний момент передумал. Уж больно неприветливыми оказались тамошние мужички. Даже знакомство Андрийки с некоторыми из них на настроение жителей погоста никак не повлияло. Отчего-то совет с ними сразу не заладился. Едва шенкурские люди узнали, что к боярину Фотиеву ватага с вестью идет, так и разговаривать с посланцами перестали.

Пытался Андрийко им про московскую дружину сказать, да те и слушать не захотели. Живем, мол, тут испокон веков, ни в чьи дела не вмешиваемся, никого не трогаем — и нас тогда никто не тронет. Нашелся, правда, среди них один мужик посговорчивее из старых знакомых Андрийки, который и рассказал, что боярин Исайя Фотиев тут строгие порядки хотел установить и высоким оброком обложить. Куничного меха затребовал больше, чем до него прежний волоститель брал. Хотя и договорились поначалу миром, местный люд новым новгородским наместником недоволен остался. В общем, понял Андрийко, что зря думал здесь в Шенкурье остановиться для отдыха и заодно лодочную прореху закропать. Решил вожатый, что лучше от здешних хозяев держаться от греха подальше.

Пять дней, вплоть до самого Шенкурского погоста, шли они против течения на одних лишь веслах. И только у самого селения погода сменилась. Попутный ветер уставшие гребцы никак упускать не хотели. Вот и шли они ходко под парусом, пока вода не стала сочиться сквозь обшивку ручьем. В конце седьмого дня пути пришлось-таки им причалить у пологого берега в устье неизвестной лесной речушки. Гребцы вымотались и устали настолько, что, едва вытащив на береговую гальку ушкуй, тут же завалились спать. Устал и Андрийко. «Надо бы хоть кого-то в караул на ночь оставить», — вяло подумал он, но сил сопротивляться усталости у него уже не оставалось. Прошла едва ли минута, и сонный храп изнуренной ватаги был далеко слышен от стоявшего на берегу ушкуя.

На следующий день первым очнулся Андрийко. Приподнявшись на локте, он оглянулся по сторонам. Бледное солнце уже изрядно оторвалось от острых макушек леса, добавляя красок погожему летнему дню. Попутный обедник ласково теребил спокойную гладь Ваги, разгоняя вездесущих назойливых комаров.

Он уже хаживал прежде по Ваге и неплохо знал эти места. До погоста у Вели—реки оставалось дней пять пути. Для тех, кто к речным волокам привычный, это, считай, совсем рядом. Если, конечно, в пути ничего не случится. А произойти в тут может всякое. И Андрийко об этом прекрасно знал. Опасный речной порог, скрытые охотничьи ловушки-самоловы, лютый лесной зверь — немало опасностей подстерегает путника в лесу и на воде. Но больше всего Андрийко опасался встретить людей из диких чудских общин. Не жаловали они пришельцев на своей земле и частенько нападали на них.

Андрийко снова посмотрел по сторонам, чутко вслушиваясь в лесные звуки. Взгляд его на миг задержался на топоре, в который вчера воткнул в изломанный молнией ствол сосны. Он хорошо помнил это приметное дерево: совсем немного в стороне от него зимой проходил зимник. По хорошему насту идти много лучше, да и быстрее будет. Только смотреть надобно в оба глаза, чтобы в скрытое болото не угодить, желая справить прямую дорогу. Тогда можно и вовсе не выбраться из трясины.

Андрийко оторвался от мыслей, нащупал за пазухой берестяную грамоту от молодого боярина и стал подниматься.

«Слава Богу, обошлось. Кабыть, никто не увязался за нами в погоню. И хорошо, что мужики вчера не поленились лодку на сухой берег вытащить — сейчас пришлось бы долго воду из пробитого ушкуя вычерпывать», — подумал он.

Вдруг в тальнике хрустнула ветка. Андрийко замер. Хруст повторился, заставив его резко обернуться на звук. В этот самый момент пущенная чьей-то рукой стрела впилась ему в грудь.

«Чудь дикая…» — обожгло его страшной догадкой. Он схватился рукой за тонкое древко и повалился на землю. Бесшумно ступая, из леса вышли полдюжины мужиков и с топорами наготове направились к ничего не подозревающим спящим гребцам.

Глава третья

Перед тем, как войти в дельту Волхова, растянувшиеся по Илмерь-озеру лодки стали подтягиваться и выстраиваться друг за другом. Более юркие и легкие ушкуи выдвинулись вперед, оставляя позади себя дюжину груженых сойм. Когда все суда заняли свои места, флотилия двинулась дальше. Попутный ветер напрягал холщовые паруса, и вскоре вся плавучая вереница вошла в главный рукав реки.

Едва заметное сквозь тяжелые облака солнце клонилось к закату, напоминая всем, что день близится к концу. До города оставалось совсем ничего. Лица слегка замерзших лодочников разом просветлели: они весело подбадривали друг дружку незамысловатыми шутками, от всей души радуясь тому, что путь от солеварен Русы до Волхова прошли гладко и без приключений. Бодрое, сильное речное течение, словно только и ждало путников. Оно тут же подхватило суденышки и увлекло за собой. Еще каких-то полчаса ходу и последние шесть верст, что отделяли караван от городских посадов, останутся позади.