Николай Стэф Спящие боги

Клин смотрел на это уже с расстояния в пятьдесят метров и не мог пошевелиться. Его ноги в этот момент словно приросли к земле. Его сердце колотилось где-то в горле. Его лёгкие — эти вечные предатели — отказывались дышать, потому что воздух вокруг стал слишком тяжёлым, слишком плотным, слишком смертельным.

Робот сделал первый шаг через дюну.

Земля дрогнула под его двадцатитонной массой — дюна содрогнулась, осыпаясь мелкими оползнями. Клин почувствовал вибрацию подошвами ботинок. Она прошла через ступни, через кости, через позвоночник, ударила в затылок, и там застряла, превратившись в тупую, ноющую боль.

Двадцать тонн, — подумал Клин. — Двадцать тонн металла, окислов и злости. И он идёт. Идёт прямо на нас.

Каждый шаг сопровождался скрежетом проржавевших суставов — звук был похож на то, как если бы кто-то медленно открывал дверь в склеп, которая не открывалась сотню лет. Скрежет переходил в визг, визг — в хрип, хрип — снова в скрежет. И над всем этим — шипение гидравлики, выпускающей застоявшуюся жидкость. Жидкость была чёрной, густой, похожей на дёготь. Она не много капала с коленных суставов, оставляя на песке тёмные пятна, похожие на следы крови.

Техническая жидкость, — подумал Клин. — Просто техническая жидкость. Не кровь. У него нет крови.

Но пятна выглядели как кровь. И от этого становилось ещё страшнее.

Коготь, до этого момента всё ещё мечтавший о наживе, наконец осознал опасность.

Это произошло не сразу. Сначала его мозг — затуманенный жадностью, адреналином и той особой формой безумия, которая рождается в пустыне, когда слишком долго смотришь на пустоту — отказывался верить тому, что видят глаза.

Не может быть, — думал Коготь. — Это просто железяка. Старая, ржавая железяка. Она не может двигаться. Не может идти. Не может...

Потом робот сделал второй шаг. И третий. И земля под ногами Когтя задрожала так сильно, что он едва устоял на ногах.

Он отступил на шаг.

— Эй, — сказал Коготь. Голос сел, превратился в хрип. — Эй, послушай...

Он поднял руки — обе, человеческую и металлическую, — вверх. Жест сдачи. Жест, который в старом мире означал: я не враг, не стреляй, давай поговорим.

Но этот мир не был старым. А робот не умел читать жесты.

— Ты чего? — Коготь продолжал пятиться. Пятки утопали в песке, оставляя глубокие борозды. — Мы же договоримся? Давай договоримся!

Он швырнул мешок с вещами в сторону робота. Мешок пролетел метра три, шлёпнулся на песок.

Легионер 7 даже не посмотрел в его сторону.

Его оптические сенсоры были устремлены на Когтя. Красный свет горел ровно, без мерцания — как глаз хищника, который выбрал жертву и не отвлечётся ни на что, пока жертва не перестанет дышать.

— Ну пожалуйста, — Коготь всхлипнул. Тот самый Коготь, который вбивал штырь в броню с такой яростью, который смеялся над предупреждениями Клина, который считал себя хозяином этой пустыни. Сейчас он стоял на коленях — когда успел опуститься на колени? — и смотрел на робота снизу вверх, и в его глазах не было ничего, кроме ужаса.

— Пожалуйста, — повторил он. — Не надо. Я всё отдам. Всё, что у меня есть. Я...

Он не договорил.

Легионер 7 медленно поднял ногу.

Массивную, похожую на кузнечный молот. Стопа была покрыта слоем окислов, но сквозь них проглядывал бронированный металл — толстый, прочный, созданный для того, чтобы давить, крушить, уничтожать. На подошве сохранились остатки протектора — глубокие канавки, когда-то предназначенные для сцепления с любой поверхностью, от бетона до скал.

Движение было неторопливым, почти величественным. В нём чувствовалась уверенность существа, которое знает: ты никуда не денешься. Нога поднималась вверх — медленно, сантиметр за сантиметром, — и каждое движение сопровождалось шипением гидравлики и скрежетом сервоприводов.

Коготь смотрел на эту ногу и не мог отвести взгляд. Гипноз смерти. Он слышал об этом от стариков — что в последние секунды ты не можешь пошевелиться, потому что твой мозг понимает: всё кончено. Нет смысла бороться. Нет смысла бежать. Есть только этот момент — и темнота после него.

— Нет, — прошептал он. — Нет, пожалуйста...

Стопа опустилась.

Убийство заняло меньше секунды.

Не было ни крика — гортань раздавило вместе с позвоночником. Не было хруста — робот весил двадцать тонн, и человеческие кости под такой тяжестью не хрустят, они превращаются в пыль. Был только звук — глухой, влажный, похожий на то, как если бы кто-то раздавил ржавую трубу, полную воды.

Чвак.

Всё.

Коготь перестал существовать.

Робот постоял секунду, потом поднял ногу. На подошве осталось тёмное пятно — влажное, блестящее. Пятно, которое трудно было разглядеть в сумерках, но Клин, находившийся в пятидесяти метрах, почему-то увидел его чётко. Увидел — и его вырвало. Прямо в респиратор.

Он содрал маску, сплюнул, вытер рот тыльной стороной ладони. Дышать без респиратора было невозможно — воздух обжигал горло, как кислота. Но дышать с респиратором, залитым рвотой, было ещё хуже.

Он убил его, — подумал Клин. — Просто наступил. Как на жука. Как на...

Он не договорил мысль. Потому что в голове всплыло другое: Коготь. Мертв. За секунду. Не успел даже закричать.

А я следующий.

Робот даже не заметил этого акта.

Для него это было то же самое, что для человека случайно раздавить муравья, идя по тротуару. Может быть, на подошве останется маленькое пятнышко, которое ты заметишь через несколько шагов, подумаешь: «А, ерунда», и пойдёшь дальше.

Только у муравья была семья, были дети, были мечты — такие же крошечные, как он сам. У Когтя не было семьи. Не было детей. Была только жадность, безумие и металлическая рука, которая теперь лежала в пыли отдельно от тела — протез оторвался при ударе и откатился в сторону, пальцы всё ещё сжимали воздух, будто хватали то, чего уже не было.

Человек раздавил муравья, — думал Клин, глядя на эту руку. — А робот раздавил человека. Всё правильно. Всё логично. Просто другой масштаб.

СИСТЕМА ОЦЕНКИ УГРОЗЫ

Объект 1: устранён.

Статус: нейтрализован.

Время выполнения: 5.6 секунды.

Затраты энергии: минимальные.

Поиск следующей цели...

Его сенсоры уже зафиксировали новую цель.

Вдали, на фоне багрового неба, мелькнула фигура бегущего человека.

Клин.

Клин бежал.

Он уже давно, полный ужаса, мчался в сторону стадиона, спотыкаясь о камни и осыпи песка. Ноги не слушались — они стали ватными, чужими, будто принадлежали не ему, а кому-то другому, кто не умеет бегать. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Лёгкие горели — та самая стеклянная астма, которая обычно напоминала о себе только по ночам, сейчас устроила настоящий ад.

Беги, беги, беги, — стучало в голове в такт шагам. — Не оглядывайся. Не смей оглядываться.

Он оглянулся. И тут же пожалел об этом.

Робот стоял на том месте, где минуту назад был Коготь. Стоял неподвижно, как статуя, но эта статуя смотрела прямо на него. Красные глаза — два уголька в серой массе — были устремлены на Клина. И Клин понял: робот его видит. Не просто видит — отслеживает. Как хищник отслеживает добычу. Как снайпер отслеживает цель.

Тепловое зрение Легионера 7 уловило этот источник тепла мгновенно.

СИСТЕМА НАВЕДЕНИЯ

*Объект 2: обнаружен. Дистанция: 65 метров. Скорость: 2.8 м/с. Направление: удаляется.*

Тепловая сигнатура: характерная для человека. Пульс: 160 ударов в минуту. Признаки паники.

Угроза: низкая. Приоритет: текущая.

ЗАХВАТ ЦЕЛИ ПОДТВЕРЖДЁН.

Начать преследование? ДА.

Клин отвернулся и побежал быстрее. Настолько быстрее, насколько позволяли его больные лёгкие и слабые ноги. Он бежал, спотыкаясь, падал, поднимался и снова бежал. Куртка разорвалась на плече. Мешок с инструментами хлопал по спине, как крыло подбитой птицы.

Нужно предупредить людей, — крутилось в голове. — Нужно сказать им. Нужно, чтобы они ушли. Спрятались. Спаслись.

Но кто он такой, чтобы говорить им? Клин — рыжий от ржавчины, с очками от противогаза, с лёгкими, которые хрипят громче, чем козы на стадионе. Его слушать не будут. Его пошлют куда подальше. Скажут: «Опять придумал, крыса стадионная», и пойдут дальше заниматься своими делами.

А потом робот придёт и раздавит их всех. Как Когтя. Как муравьёв.

Беги.

Он бежал.

Нужно предупредить.

Он бежал.

Никто не поверит.

Он всё равно бежал.

Зачем?

Этот вопрос заставил его споткнуться в очередной раз. Клин упал на колени, ободрал ладони, поднял голову к небу — багровому, фиолетовому, разорванному молниями, которые всё ещё били где-то на севере, но уже тише, словно успокаиваясь после приступа ярости.

Зачем предупреждать людей, которые никогда не сделали для меня ничего хорошего? Которые смеялись надо мной? Которые называли меня крысой? Которые...

Он не договорил мысль. Потому что понял: неважно. Неважно, что они смеялись. Неважно, что они называли. Они были людьми. Единственными людьми, которые у него были. Стадион — дерьмовый, вонючий, ночью холодный стадион — был его домом. А люди там — его соседями. И если он не предупредит их, то кто предупредит?

Я, — подумал Клин, вставая. — Только я, потому что больше никого нет.

Он побежал дальше.

Легионер 7 развернулся.

Корпус повернулся на гидравлических приводах — медленно, с протяжным скрежетом, похожим на стон умирающего животного. Система равновесия, повреждённая, но всё ещё работающая, перераспределила вес, чтобы робот не упал при повороте. Плечи качнулись. Голова наклонилась вперёд — и снова выпрямилась.

Он начал неспешно двигаться в сторону Клина.

Шаг за шагом, с ужасающим скрипом изношенных механизмов. Походка была неровной — одна нога слегка подволакивалась, волочась по песку и оставляя за собой широкую борозду, похожую на след от плуга. Сервоприводы щёлкали при каждом шаге, предупреждая о перегрузке — они работали на пределе, и, если бы кто-то мог заглянуть в технические спецификации, он сказал бы, что робот не должен двигаться. Но робот двигался.

Потому что военные машины не слушают тех, кто говорит «не должен».

Скорость не имела значения. Робот мог идти так часами, днями, неделями — пока не достигнет цели. Его реактор перезапустился после удара молнии, и энергия медленно, капля за каплей, наполняла его системы, возвращая их к жизни. Три процента мощности превратились в три с половиной. Потом — в четыре. Батарея, которую Коготь пытался украсть из его груди, мигала синим светом, но Легионер 7 не нуждался в ней.

У него было достаточно энергии, чтобы убивать. Может быть, не всех. Но достаточно.

СИСТЕМА ЭНЕРГОСНАБЖЕНИЯ

Уровень энергии: 4.2 %.

Прогнозируемое время работы: 72 часа (в режиме экономии).

Прогнозируемое время работы: 6 часов (в боевом режиме).

Рекомендация: найти источник питания.

Приоритет: ВЫПОЛНЕНИЕ ПРИКАЗА.

По пути он сканировал местность доступными датчиками. Механически. Тщательно. Как пылесос, который высасывает информацию из окружающего мира и складывает её в ячейки памяти, не задумываясь о том, нужна ли эта информация.

РАДАР БЛИЖНЕГО ДЕЙСТВИЯ

Объекты:

*- обломки металла (17 единиц)*

*- кости животных (4 единицы)*

*- куски пластика (23 единицы)*

*- неопознанные фрагменты (11 единиц)*

Движущиеся объекты: 1 (Цель 2).

ХИМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗАТОР

Состав воздуха:

*- кислород: 19.4 % (понижен)*

*- азот: 78.1 %*

*- диоксид углерода: 0.8 % (повышен)*

*- озон: 0.03 % (опасный уровень)*

*- радиация: 120 бэр/час (опасный уровень)*

АКУСТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ

Источники звука:

*- отдалённый гул стадиона (дистанция: 2.3 км)*

*- голоса людей (минимум 40 источников)*

*- блеяние коз (12-15 источников)*

- скрип деревянных конструкций (ветровая нагрузка)

*- шаги Цели 2 (дистанция: 52 метра)*

Стадион. Голоса. Козы. Дерево. Жизнь.

Легионер 7 зафиксировал эти данные, обработал и отправил в долговременную память, даже не задумываясь. Зачем ему знать, что на стадионе есть козы? Зачем ему знать, что там есть дерево? Он не знал. Но записывал. Потому что военные машины записывают всё. Всё может оказаться важным. Всё может оказаться целью.

А цель — это то, что нужно уничтожить.

На спине робота что-то щёлкнуло.

Клин услышал этот звук даже на расстоянии — щелчок был металлическим, сухим, похожим на то, как защёлкивается замок в старом сейфе. Он обернулся — и увидел, как плазменная пушка, до этого находившаяся в сложенном положении, выдвигается наружу.

Механизм развернулся с металлическим лязгом, сегменты брони разошлись в стороны, обнажая ствол, покрытый слоем окислов. Пушка была огромной — почти в половину длины корпуса робота. Когда-то она была чёрной, блестящей, смертоносной. Сейчас она была серой, потрескавшейся, похожей на ствол старого дерева, которое не видело воды сто лет.

Но ствол был цел.

Клин видел это даже издалека — плазменная пушка, может, и выглядела как груда металлолома, но её основные узлы сохранились. Конденсаторы. Фокусирующие кольца. Система охлаждения. Всё было на месте — под слоем пыли и времени.

И она скорее всего работала.

Пушка повернулась — медленно, с тем же скрежетом, что и всё остальное в этом древнем механизме. Ствол качнулся влево, вправо, нащупывая цель. На конце ствола замерцал бледно-голубой огонёк — предионизация, подготовка к выстрелу.

Легионер 7 остановился. Достал пушку из гнезда на спине — могучие руки, каждая размером с человеческое тело, сомкнулись на стволе, извлекая оружие с такой лёгкостью, будто это была не тяжёлая махина, а пластиковая игрушка. Движения были механически точными, несмотря на возраст и повреждения — каждый жест выверен, каждая траектория просчитана.

Он напоминал снайпера, готового стрелять прямо на ходу. Ствол медленно качнулся, наводясь на бегущую фигуру Клина.

СИСТЕМА ПРИЦЕЛИВАНИЯ

Цель: Объект 2. Дистанция: 58 метров.

Поправка на ветер: 0.3 градуса влево.

Поправка на скорость цели: 0.5 градуса вперёд.

Зарядка плазмы: 87 %... 94 %... 100 %.

Готовность к выстрелу: ДА.

Клин почувствовал это. Не увидел — услышал? Нет. Просто почувствовал. Тот самый холодок вдоль позвоночника, который бывает, когда смотришь в дуло пистолета. Только здесь пистолет был размером с мотоцикл.

Сейчас, — подумал он. — Сейчас выстрелит. И меня не станет. Не будет ни стадиона, ни астмы, ни Клина. Только дым и пятно на песке.

Он побежал зигзагами. Бессмысленно, потому что плазма не пуля, она не промахивается из-за зигзагов. Но инстинкт самосохранения сильнее разума. Инстинкт говорил: двигайся, меняй траекторию, не будь мишенью.

Система прицеливания активировалась с тихим гудением. Красная точка — невидимая человеческому глазу, но существующая в инфракрасном спектре — легла на спину бегущего человека.

Пушка взвыла, набирая полную мощность.

И в этот момент Клин пересёк невидимую линию — ту самую, за которой кончалась зона поражения.

Клин покинул зону поражения.

Он не знал этого. Не рассчитывал траекторию, не смотрел на прицельные метки, не анализировал баллистические таблицы. Он просто упал — споткнулся о камень, который не заметил в сумерках, и покатился кубарем вниз по склону небольшой ложбины, вырытой ветрами за многие годы.

Ложбина была неглубокой — всего метра два в глубину, — но этого хватило. Хватило, чтобы исчезнуть из прямой видимости. Хватило, чтобы тепловые сенсоры потеряли его на несколько секунд. Хватило, чтобы система прицеливания сбилась.

СИСТЕМА ПРИЦЕЛИВАНИЯ

Цель потеряна. Переключение на режим поиска...

Сканирование сектора...

Цель не обнаружена.

Пушка опустилась. Голубое свечение на конце ствола погасло.

Легионер 7 замер. Стоял неподвижно, сканируя местность. Красные глаза медленно водили из стороны в сторону, как прожекторы, выискивающие цель. Но Клин лежал в ложбине, прижавшись к земле, не дыша, не двигаясь, превратившись в камень.

Не дыши, — приказывал он себе. — Не дыши. Он услышит. Он увидит. Не дыши.

Лёгкие горели. Стеклянная астма требовала воздуха. Он зажимал рот рукой, но хрип всё равно прорывался — тихий, свистящий, похожий на змеиное шипение.

Услышит, — подумал Клин. — Сейчас услышит и придёт.

Но робот не услышал. Или услышал, но не зафиксировал, как цель. Потому что акустические сенсоры были забиты пылью, а дыхание Клина терялось в шуме ветра и скрежете собственных механизмов робота.

Легионер 7 постоял ещё минуту. Потом развернулся — медленно, тяжело — и направился к стадиону.

Не к Клину, который бежал чуть левее от прямой траектории. К стадиону.

Потому что Протокол Омега требовал зачистки всех целей. А на стадионе было много целей. Больше, чем в пустыне. Гораздо больше.

Клин лежал в ложбине и слушал, как удаляются шаги робота. Шаг. Скрежет. Шаг. Шипение. Шаг. Хруст стеклянной крошки под двадцатитонными ступнями.

Он уходит, — подумал Клин. — Уходит к стадиону. К людям. К тем, кто не знает, что идёт. К тем, кто спит сейчас в своих норах, кто жуёт козье мясо, кто чинит свои двигатели и мечтает о чистом небе.

К тем, кого я должен предупредить.

Он подождал ещё минуту. Потом поднялся на ноги. Колени дрожали. Руки тряслись. В респираторе всё ещё было противно и влажно, но он надел его обратно, потому что дышать без него было нельзя.

«Беги», —сказал он себе. — Беги быстрее, чем когда-либо в жизни. Беги, потому что, если ты не успеешь — они умрут. Все умрут.

Он побежал. Снова.

Не к стадиону. А к стадиону. Разница была только в том, что теперь он бежал не от страха, а от ответственности. И это было тяжелее. Гораздо тяжелее. Потому что страх можно пережить. А ответственность — она остаётся с тобой навсегда.

Даже если ты умрёшь.

Робот не знает исключений, — думал Клин на бегу. — Он не различает мирных жителей и солдат, детей и стариков. Все, кого обнаружат сенсоры, станут целями.

А цель — это то, что нужно уничтожить.

Я видел, как он убил Когтя. Не заметил даже. Как муравья.

А теперь он идёт к нам.

Ко всем нам.

И единственный, кто может это остановить — я.

Клин бежал. И звёзды над пустыней — те немногие, что были видны сквозь пелену пыли — смотрели на него холодно и равнодушно, как глаза робота, который не знает жалости.

А стадион ждал.

И на стадионе не знали ничего.

Глава 5

Легионер 7 не бежал — он шёл прогулочным, но тяжёлым шагом, выдерживая стабильную скорость 8 километров в час.

Восемь километров в час. Клин знал эту цифру, потому что считал в уме, пока бежал к стадиону. Восемь километров в час — это не быстро. Человек может бежать быстрее. Но человек не может бежать восемь километров в час в течение нескольких часов подряд. Человек устаёт. Человек падает. Человек останавливается, чтобы перевести дыхание, потому что у него — проклятая стеклянная астма.

Робот не уставал. Робот не падал. Робот не дышал.

Массивная фигура, покрытая коркой окислов и трещин, медленно приближалась к стадиону. С каждым шагом она становилась всё больше — сначала тень на горизонте, потом силуэт, потом гора, которая двигалась. Пыль поднималась из-под ног Легионера 7, как дым из-под паровоза, только чёрного дыма не было — была серая, тяжёлая взвесь битого стекла, песка и вековой грязи, которая оседала на всём вокруг, делая мир ещё более мёртвым, чем он был.

Через час после уничтожения Когтя робот вышел на открытую местность перед поселением.

Жители заметили его за километр.

Кто-то из мальчишек, карауливших на верхних ярусах, первым увидел тёмный силуэт на фоне багрового неба и удаляющейся грозы. Мальчишку звали Тоша — тот самый двенадцатилетний пастух, который махал Клину рукой ещё вчера. Сейчас он не махал. Он смотрел вдаль, и его глаза становились всё больше, а лицо — всё белее.

— Идёт! — закричал он. Голос сорвался, превратился в петушиный фальцет. — Он идёт!

Сначала никто не понял, о ком он. Или о чём. Кто идёт? Мародёры? Северяне? Песчаная буря? Но когда люди выглянули наружу — выглянули и увидели, — крик застрял у них в глотках.

Потому что это было не то, что они привыкли видеть.

Пустыня рождала много страхов. Голод. Жажду. Радиацию. Враждебные племена, которые убивали чужаков ради пары банок тушёнки. Песчаные бури, которые сдирали кожу с лица, если ты не успел спрятаться. Но всё это было знакомым. Предсказуемым. С этими страхами можно было жить — если закрыть глаза и не думать слишком много.

То, что шло к стадиону, не было знакомым. Оно было из другого времени. Из того времени, которое все считали мёртвым. И которое оказалось живучей, чем кто-либо предполагал.

К тому моменту Клин уже успел добежать до поселения.

Он влетел на стадион через южный проход — туда, где когда-то были служебные ворота, а теперь зияла дыра, завешенная куском армейского брезента. Лёгкие горели, как будто он проглотил раскалённый уголь. В глазах двоилось. Ноги дрожали, и если бы не стена, в которую он врезался на полном ходу, он бы упал и, наверное, не встал.

— Он... — Клин хватал ртом воздух, содрал респиратор, потому что в маске было нечем дышать. — Он... идёт... робот... Железный курган... Коготь... мёртв...

Люди смотрели на него с недоверием. Кто-то засмеялся — нервно, потому что в этом смехе было больше страха, чем веселья. Кто-то перекрестился — старым жестом, о котором никто уже не помнил, откуда он взялся. Кто-то просто отвернулся и пошёл дальше заниматься своими делами, потому что у Клина всегда были странности, и кто его знает, что он там напридумывал.

— Спящий великан, — продолжал Клин, хрипя и кашляя. — Он... проснулся. Молния... ударила... Коготь пытался... он раздавил его. Как муравья. Просто наступил.

— Кончай молоть чушь, крыса, — сказал кто-то из мужиков. Здоровенный детина с обритой головой и шрамом через всю щёку. Шрам. Тот самый, которого Коготь хотел взять с собой вместо Клина. — Лежит твой великан. Сто лет лежит. И ещё сто пролежит.

— Выгляни, — ответил Клин.

И Шрам выглянул.

Увидел. Побледнел. Потому что на горизонте, на фоне багрового неба, двигалась гора. Медленно. Неумолимо. И она была уже ближе, чем километр.

— Твою мать, — сказал Шрам. — Твою мать, твою мать, твою мать.

Поднялась тревога.

Люди метались по стадиону, как муравьи в разорённом муравейнике, — без системы, без порядка, каждый сам за себя. Кто-то хватал детей и бежал к выходу. Кто-то хватался за оружие — ржавые автоматы, плазменные ружья с полуразряженными батареями, охотничьи карабины, которые использовали для стрельбы по мутировавшим крысам. Кто-то просто стоял на месте и смотрел в одну точку, потому что его мозг отказывался обрабатывать информацию.

Куда бежать?

Пустыня вокруг — с редкими островками жизни и враждебными племенами, которые ненавидят всех чужаков. Племена пустынников — так их называли. Люди, которые жили в норах под землёй, питались личинками и корнями и убивали любого, кто приближался к их территории. Они не торговали. Они не разговаривали. Они просто убивали.

Уйти в пески — значит обречь себя на медленную смерть от жажды или нападения мародёров. Это не выход. Это отсрочка. И очень короткая отсрочка.

Остаться на стадионе — значит встретиться лицом к лицу с тем, что идёт по пустыне. С тем, кто раздавил Когтя, как муравья. С тем, у кого на руке лазерный резак, а за спиной — плазменная пушка, способная прожечь бетон.

Люди разделились.

Часть, в основном женщины с детьми и старики, бросилась прочь из поселения. Они не ждали чуда. Они не надеялись на то, что робот пройдёт мимо. Они просто делали единственное, что умели делать всю свою жизнь, — прятались.

Кто — в старых подземных бункерах, оставшихся от войны. Эти бункеры были построены ещё до того, как мир превратился в пустыню, и в них до сих пор сохранялся воздух, пригодный для дыхания — если не открывать двери слишком долго. Кто — в расщелинах скал, в десятке километров к западу от стадиона. Там, где когда-то проходила река — или то, что называлось рекой в этом мире, — ветер выгрыз в камне глубокие трещины, куда можно было забиться, как мыши.

А кто-то... кто-то просто зарывался в песок. Надеясь, что робот пройдёт мимо. Надеясь, что его тепловое зрение не заметит тела, присыпанные стеклянной крошкой. Надеясь, что надежда в этот раз не обманет.

Клин смотрел, как они уходят, и не знал, правильно ли они поступают. Может быть, правильно. Может быть, в пустыне у них будет больше шансов. А может быть — меньше. Кто мог знать? В этом мире никто ничего не знал наверняка.

Но остались и те, кто решил дать отпор.

Несколько крепких мужиков — тех, кто помнил, как держать оружие, кто не раз участвовал в стычках с мародёрами и пустынниками. Они собрались у центрального входа на поле, где когда-то бегали футболисты, а теперь паслись козы. У них было потрёпанное оружие времён последних локальных конфликтов между племенами — автоматы с кривыми магазинами, плазменные ружья, которые стреляли раз в десять секунд, потому что батареи были старыми, а конденсаторы протекали.