Николай Стэф Голос

Глава 1

Обычный осенний вечер опускался на город, окутывая улицы сумеречной дымкой. Небо, тяжёлое и свинцово серое, давно утратило последние отблески дневного света.

Моросил дождь.

Монотонный, пронизывающий, который словно просачивался сквозь одежду, добираясь до самой кожи. Капли бесшумно стучали по козырькам подъездов, расплывались мутными пятнами на лобовых стёклах припаркованных машин и превращали асфальт в зеркальную поверхность, отражающую дрожащие огни фонарей.

Артём вышел из здания редакции ровно в 19:00.

Привычка, выработанная годами. Он на мгновение замер на крыльце, вдохнул влажный воздух, насыщенный запахом мокрой листвы и остывающего бетона, и поднял воротник пальто.

Вокруг царила та особая тишина, которую приносит с собой осенний дождь: шум города приглушён, шаги смягчены, голоса растворяются в шелесте капель.

Он направился к своей машине – старенькому, но надёжному «Форду» с потёртым салоном и запахом кофе, который никак не выветривался несмотря на все попытки. Каждый шаг по мокрому тротуару отдавался лёгким хрустом опавших листьев, прилипших к подошве. Артём любил эти моменты перехода – из рабочего дня в личное пространство, из мира слов и фактов в тишину, где можно было наконец прислушаться к собственным мыслям.

Журналистика всегда была его призванием. Не та, что гонится за сенсациями, не та, что копается в грязном белье знаменитостей или пересказывает полицейские сводки.

Артёма влекло иное – загадочное, необъяснимое, то, что прячется на грани реальности и вымысла. Он обожал процесс поиска: часами рыться в архивах, выискивать косвенные свидетельства, сопоставлять разрозненные факты, выстраивать гипотезы, а потом, словно мозаику, собирать из них цельную картину. Его материал никогда не был просто пересказом событий – это были истории, в которых тайна постепенно раскрывалась перед читателем, словно занавес поднимался над сценой.

Редактор, Виктор Ильич, человек с проницательным взглядом и вечной чашечкой чёрного чая на столе, всегда поддерживал его увлечение. «Ты умеешь видеть то, что другие пропускают, – говорил он. – Не разменивайся на пустяки. У тебя есть дар – делать таинственное явным». Именно поэтому Артёму доверили собственную колонку в газете. Она называлась «Таинственное станет явным» и выходила раз в две недели на третьей полосе. Читатели ждали её с нетерпением: кто-то – ради развлечения, кто-то – в надежде найти ответ на собственные вопросы. Артём писал не ради славы или гонораров. Он писал, потому что верил: за каждой загадкой скрывается истина, которую стоит отыскать.

Подойдя к машине, он достал ключи, нажал на кнопку брелка. Фары моргнули, разгоняя сумрак. Прежде чем сесть в салон, Артём обернулся, бросив взгляд на здание редакции. Окна уже погасли, только в кабинете Виктора Ильича ещё горел свет. «Опять засидится до ночи», – подумал Артём с лёгкой улыбкой. Потом сел за руль, включил обогрев и на мгновение закрыл глаза, позволяя тишине и мерному стуку дождя стать прелюдией к дороге домой.

Машина медленно тронулась с места, плавно выезжая с парковки. Тихо заурчал двигатель, а колёса едва слышно зашуршали по асфальту, разметая редкие опавшие листья. Вечернее солнце уже скрылось за горизонтом, и уличные фонари заливали территорию мягким желтоватым светом. Артём внимательно следил за зеркалами, постепенно набирая скорость.

Выехав на трассу, он отметил, что движение в этот час было непривычно спокойным – лишь изредка вдали мелькали огни фар одиночных автомобилей. Дорога, обычно оживлённая, сегодня словно замерла в ожидании чего‑то. Легкий дождь стучал по асфальту, придавая пейзажу загадочную, почти мистическую атмосферу. Артём включил яркий свет, и лучи фар прорезали сумрак, выхватывая из темноты разметку и дорожные знаки.

Приближаясь к перекрёстку, он снизил скорость, проверяя, нет ли приближающихся машин. Светофор мигал жёлтым, разрешая движение, и Артём, убедившись в отсутствии помех, начал плавно поворачивать. В этот момент его взгляд скользнул по боковому зеркалу – и тут же сердце сжалось от леденящего ужаса.

Справа, буквально в десятке метров, из‑за поворота вылетела машина. Она мчалась на бешеной скорости, явно не собираясь тормозить. Время словно замедлилось. Артём успел лишь разглядеть размытый силуэт автомобиля, фары, слепящие глаза, и мгновение абсолютной пустоты в голове.

И вдруг – чёткий, ледяной голос в сознании, будто кто‑то прошептал прямо в ухо:

– Тормози! Руль резко влево!

Реакция была мгновенной, почти инстинктивной. Руки сами рванули руль, тело напряглось, вдавливая педаль тормоза в пол. Машина взвизгнула шинами, заскользив по асфальту, и в последний момент увернулась от лобового столкновения. Удар всё же произошёл – чужой автомобиль лишь чиркнул по боку, оставив глубокую царапину и вмятину, но не причинив серьёзного ущерба.

Артём остановил машину в нескольких метрах от перекрёстка. Двигатель заглох, и в наступившей тишине стало слышно лишь его собственное тяжёлое дыхание и стук сердца, отдающийся в ушах барабанной дробью. Он сидел, вцепившись в руль, пальцы побелели от напряжения. Ладони были влажными, а в висках пульсировала кровь.

Медленно, будто боясь поверить в реальность произошедшего, он оглядел повреждения. Боковая дверь была погнута, пластик обшивки треснул, но главное – машина оставалась на ходу. Если бы он не среагировал в тот последний миг… Если бы не этот голос…

Мысли путались. Кто предупредил его? Почему именно сейчас? И самое главное – как он успел выполнить этот манёвр, который, казалось, выходил за пределы человеческих возможностей?

Добравшись до дома лишь к полуночи, Артём медленно поднялся по лестнице – ноги будто налились свинцом, а в висках всё ещё пульсировало от пережитого. В квартире было тихо и непривычно пусто: ни привычного шума телевизора, ни запаха готовящегося ужина. Он машинально щёлкнул выключателем – тёплый свет лампы на мгновение ослепил, вырвав из полумрака очертания привычной обстановки.

В ванной зеркало отразило измученное лицо: тёмные круги под глазами, спутанные после аварии волосы, на шее – едва заметный след от ремня безопасности. Артём долго стоял под горячими струями душа, пытаясь смыть не столько грязь, сколько ощущение леденящего ужаса, сковавшего его в тот момент на перекрёстке. Вода стекала по плечам, унося с собой напряжение, но не ответы на вопросы, которые роились в голове.

Вытершись насухо, он накинул старый фланелевый халат и опустился на диван. Мягкая обивка прогнулась под его весом, а в комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Артём закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти каждую деталь произошедшего.

И снова – чёткий, ледяной голос в сознании. Теперь он мог с абсолютной уверенностью сказать: это был женский голос. Не просто безликий шёпот, а вполне определённый тембр – низкий, чуть хрипловатый, с едва уловимым акцентом, будто женщина говорила не на родном языке. Он вспомнил, как в тот миг время словно растянулось: каждое слово прозвучало с кристальной ясностью, будто кто‑то специально замедлил реальность, чтобы он успел отреагировать.

«Может, я схожу с ума?» – эта мысль скользнула в сознании, холодная и острая, как лезвие. Но Артём тут же отбросил её. За десять лет работы журналистом он повидал немало странных, даже мистических историй. Он писал о людях, слышавших «голоса», о случаях дежавю, граничащих с предвидением, о необъяснимых совпадениях, менявших судьбы. Но всегда оставался скептиком, ищущим рациональное объяснение.

Сейчас же он столкнулся с чем‑то, что не укладывалось ни в одну из привычных схем. Голос не был галлюцинацией – он действовал, направлял, спасал. И самое странное: Артём не чувствовал страха или отчуждения. Напротив – в глубине души зрело странное ощущение, будто это было… предначертано.

Он поднялся, подошёл к книжному шкафу и достал потрёпанный блокнот – свой рабочий архив. Перелистав страницы, нашёл раздел с пометкой «Необъяснимое». Здесь хранились заметки о случаях, которые он когда‑то отмёл как «негодные» для публикаций, но которые не давал покоя. Среди них – история о женщине, слышавшей предупреждения перед авариями, и рассказ пилота, увернувшегося от столкновения благодаря «внутреннему голосу».

«Совпадения? – подумал Артём. – Или система, которую я просто не видел?»

Взгляд упал на часы: было уже за полночь. Завтра – в редакцию. Там, среди коллег, в привычной суете новостных сводок, он сможет взглянуть на всё это под другим углом. Возможно, стоит поговорить с Виктором Ильичом, старым редактором, который знал о его интересе к паранормальному.

Но прежде всего – нужно ещё раз прокрутить в голове каждую деталь. Артём достал диктофон, включил запись и начал говорить, стараясь не упустить ни одной мелочи:

– Голос… женский. Чёткий. Сказал: «Тормози! Руль резко влево!» Интонация… не паникующая, а уверенная, будто он знал, что я послушаюсь. И я послушался. Будто моё тело действовало само…

Он замолчал, прислушиваясь к эху собственного голоса в тишине квартиры. Где‑то за окном проехала машина, фары на мгновение осветили стену, оставив на ней дрожащий световой след. Артём выключил диктофон и уставился в темноту. Завтра всё изменится.

Глава 2

Стук был бы неуместен. Эта дверь, тяжёлая, из темного дуба с потёртой до блеска латунной ручкой, никогда не была для Артёма просто преградой. Она была порталом в иное пространство редакции – кабинет Виктора Ильича Соболева, место, где время текло иначе, замедляясь под гнётом бумаг и памяти. Артём толкнул дверь плечом, привычным движением, выработанным за годы, когда руки были заняты стопками версток или чашкой кофе, которую нельзя было пролить.

Контраст был разителен. За спиной – шумный, пропитанный запахом свежей типографской краски и нервным гудением компьютеров редакционный зал. Здесь – тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов на стене да лёгким шипением паров от чашки на столе. Воздух был густым, сдобренным ароматами старой бумаги, дорогого табака, который Виктор Ильич уже пять лет как бросил, но призрак которого въелся в книги, и чего-то ещё – ментоловой мази, может быть, или воска для мебели.

Виктор Ильич не поднял головы. Он сидел за своим массивным, слегка поцарапанным дубовым столом-броненосцем, заваленным не просто стопками газет, а целыми геологическими пластами информации. Тут были сегодняшние выпуски, вчерашние, позавчерашние; подшивки за прошлый месяц аккуратно лежали на специальной этажерке слева; справа громоздились папки с отчётами, читательскими письмами, сметами. А прямо перед ним, под настольной лампой с зелёным стеклянным абажуром, чей свет выхватывал из полумрака только этот рабочий пятачок, лежала развёрнутая газета. Не их, конкурентов. И он читал её с лупой в руке – не потому, что плохо видел, а потому, что искал детали, шероховатости в чужой гладкой фактуре. Его седовласая, с густыми, тщательно подстриженными усами голова была склонена, металлическая оправа очков отсвечивала холодным блеском.

На краю стола, в опасной близости от кипы бумаг, стояла чашка из тонкого, почти прозрачного фарфора. Из неё поднималась струйка пара, неспешная, почти ленивая, и таяла в воздухе. Чай был чёрным, настолько крепким, что казалось, он впитал в себя не только листья, но и саму суть долгих ночных дедлайнов и утренних разборов полётов.

Артём остановился на пороге, давая шефу закончить абзац. Он знал этот ритуал. Через три секунды, ровно, он всё отложит и взгляд поднимется. Так и произошло.

Виктор Ильич медленно оторвался от текста. Он не вздрогнул от неожиданности – он чувствовал присутствие ещё до того, как дверь открылась. Его глаза, умные, уставшие, цвета старого свинца, за очками оценили Артёма с ног до головы: помятая рубашка, тень под глазами, глубокая, как провал, напряжение в плечах, пальцы, бессознательно теребящие шов на брюках.

– Артём, – голос Виктора Ильича был низким, немного хрипловатым, как дорогая виски-сигара. Он не задал вопроса. Он констатировал факт появления и сразу перешёл к сути. – Садись. Ты выглядишь так, будто провёл ночь не в постели, а не понятно где.

Артём молча придвинул тяжёлый винтовой стул с потертой кожей и опустился на него.

– Виктор Ильич, мне нужно с вами поговорить, – начал он.

Виктор Ильич не торопил. Он аккуратно сложил газету, положил её на стопку других, снял очки. Этот жест был ритуальным. Очки, эти щитки между ним и миром, откладывались только для самых важных разговоров. Он положил их на бархатную подушечку футляра, вытер переносицу большим и указательным пальцами, оставив на коже красноватый след. Затем сложил руки на столе, ладонь на ладонь, и уставился на Артёма тем пронзительным, «раздевающим» взглядом, который видел не слова, а то, что за ними.

– Вижу, что‑то серьёзное, – констатировал он. Не «Что случилось?» с паникой или любопытством, а именно так – как врач, видящий симптомы. – Говори. С самого начала. И не пытайся это приукрасить или рационализировать. Мне нужны факты и твои ощущения. Как есть.

– Вчера. Я попал в небольшую аварию. Я бы, наверное, уже с вами не разговаривал бы, но в последний момент я услышал его.

– Голос… женский. Чёткий. Сказал: «Тормози! Руль резко влево!» Интонация… не паникующая, а уверенная, будто он знал, что я послушаюсь. И я послушался. Будто моё тело действовало само…

Артём посмотрел ему прямо в глаза, в его взгляде читался немой вопрос: «Ты веришь?»

Виктор Ильич не моргнул. Его лицо было каменной маской. Он лишь слегка кивнул, давая понять: продолжай.

И Артём продолжил. Он рассказал про бессонную ночь, про диктофон, лежавший на подушке и записавший лишь его собственное прерывистое дыхание и скрип кровати. Про то, как в три часа ночи его вдруг осенило, и он полез в старые черновики, в папку с забракованными темами. И нашёл. Нашёл пометку, сделанную своей же рукой полгода назад: «Проверить слухи о «Голосе» на промзоне. Верить? Бред. Но парочка случаев похожа на правду. Отложить».

– Я это писал, Виктор Ильич, – голос Артёма сорвался на шёпот. – Я это чувствовал полгода назад. И отмахнулся. Отложил. А вчера… вчера этот голос заставил меня вспомнить. Он не просто спас меня. Он напомнил мне о моей же работе. О чём-то, что я сам считал бредом и засунул в дальний ящик. Это не случайность. Это… система.

Он закончил, и в кабинете воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было утонуть. Тиканье часов стало оглушительным. Виктор Ильич не шевелился. Его взгляд был прикован к лицу Артёма, но казалось, он видит сквозь него, в какое-то далёкое прошлое. Наконец, он медленно поднялся. Его движения были плавными, тяжёлыми, как у большого старого зверя. Он не пошёл, а скорее проплыл к массивному, старому, зелёному железному шкафу с матовыми, поцарапанными дверцами. На его фронтоне была едва заметная надпись белой краской: «Архив. 1998-».

Ключ, старый, длинный, витиеватый, Виктор Ильич достал из кармана жилетки. Звук поворачивающегося в скважине металла был громким и чётким. Дверь шкафа открылась с протяжным скрипом, выдав из своих недр запах пыли, клея и времени. Внутри, на полках, лежали не папки, а коробки. Картонные, разной степени потрёпанности.

Рука шефа, крупная, с узловатыми суставами и коротко подстриженными ногтями, безошибочно нашла нужную. Она была не на виду, а в глубине, на нижней полке. Он вытащил её, держа на вытянутых руках, как нечто хрупкое или опасное. Коробка была из-под бумаги для ксерокса, некогда белая, теперь пожелтевшая до цвета старого чайного листа. По бокам её опоясывал толстый слой пыли, который Виктор Ильич сдул, прежде чем поставить на край стола. На крышке, чёрным перманентным маркером, чётким, но уже потускневшим почерком, было выведено: «Случаи. 2005–2010. Соболев».

Вернувшись в кресло, он не сразу открыл коробку. Сперва он вытер руки о брюки, хотя они были чистыми. Это был жест не чистоты, а уважения.

– Знаешь, Артём, – начал он, и его голос стал ещё тише, почти конспиративным, хотя кроме них в комнате никого не было. – Я не стану говорить тебе, что ты сошёл с ума. И не буду произносить банальности про стресс и переутомление. Потому что… я слышал о подобном. Больше того. Я собирал это.

Он снял крышку. Внутри не было порядка. Это был хаос из бумаг: газетные вырезки, сложенные вчетверо; распечатки с форумов на рыхлой, пожелтевшей бумаге; листки из блокнота, исписанные быстрым почерком; даже несколько фотографий, уже выцветших. Он начал осторожно, почти с нежностью, выкладывать их на свободное пространство стола, разглаживая сгибы большими ладонями.

– Вот, – он пододвинул к Артёму первую вырезку. Газета «Вестник окраины», 2008 год. Размытая чёрно-белая фотография женщины лет сорока с измождённым, но не безумным лицом. Заголовок: «Вещее предупреждение или игра воображения?» – Женщина из посёлка Заречный. Анна Семёновна Ковалёва. Утверждала, что вечером, когда она смотрела сериал, в голове раздался «тихий, спокойный женский голос». Он сказал: «Проверь розетку в детской. Сейчас». Она, смеясь над собой, пошла. И обнаружила, что старая розетка, в которую был воткнут обогреватель, дымится, пластик уже поплыл. Час спустя мог бы начаться пожар. Ей не поверили. Муж сказал: «Воображение разыгралось». Участковый выписал штраф за «ложный вызов» пожарных. Соседи смотрели косо. Но в заметке есть фраза, которую я подчеркнул тогда.

Виктор Ильич повернул лист. На полях его аккуратным, мелким почерком было выведено: «Она сказала: «Голос был без эмоций. Как диктор, объявляющий остановку». Совпадение?»

Артём почувствовал, как мурашки побежали у него по спине. «Без эмоций». Именно так.

Вторая вырезка была из городской газеты. Фото водителя автобуса, крепкого мужчины с растерянными глазами. «Чудо на мосту через Славянку». История: водитель маршрутки №147, Пётр Иванович, на подъезде к старому бетонному мосту вдруг резко свернул на запасную дорогу, объехав мост по длинному, неудобному пути. Пассажиры возмущались. Через сорок минут по рации сообщили: центральный пролёт моста обрушился под гружёным КамАЗом. На вопрос, почему он свернул, Пётр Иванович сначала отмалчивался, потом, в приватной беседе с репортёром, сознался: «В голове как будто щёлкнуло, и чёткий, мужской голос, как по рации, сказал: «Мост падает. Сворачивай». Я даже головой повертел – думал, рация. Но нет. Было тихо».

Виктор Ильич выложил ещё несколько. Письмо от пожилой учительницы, которая «услышала» предупреждение не выходить из дома за час до того, как с крыши соседнего здания упала огромная сосулька и разбила тротуар именно на её привычном маршруте. Распечатка с городского форума, где анонимный пользователь под ником «Тень» десять лет назад описывал аналогичный случай, закончив пост словами: «Я больше никому не говорю. Надоело, что на меня смотрят как на психа».

Артём впивался взглядом в каждую строчку, каждую фотографию. Его страх не уходил, но к нему примешивалось нечто новое – жгучее, леденящее понимание. Он не был один. Он был не уникальным сумасшедшим. Он был… частью чего-то. Статистики. Закономерности.

– И что с ними стало? – его собственный голос прозвучал хрипло. – С этими людьми?

Виктор Ильич откинулся в кресле, оно жалобно скрипнуло. Он потянулся к чашке, сделал глоток холодного уже чая, поморщился.

– Разное, – вздохнул он, и в этом вздохе была тяжесть всех этих судеб. – Кто‑то замолчал. Запер свой страх и странность глубоко внутри и старается забыть, как страшный сон. Кто‑то уехал. Менял город, работу, круг общения, надеясь, что в новом месте это не повторится. Эту учительницу… – он ткнул пальцем в письмо, – пытались упечь в психоневрологический диспансер «для обследования» по настоянию её же детей, которые боялись, что она «опозорит семью». Она сбежала из больницы через два дня. Пропала. Говорят, уехала в глухую деревню к дальней родне. А этот водитель… – он коснулся фотографии Петра Ивановича, – он ещё год проработал, но стал замкнутым, нервным. Потом уволился. Работает теперь сторожем на какой-то автостоянке. Живёт один. Не общается.

Он посмотрел прямо на Артёма, и в его взгляде была не жалость, а суровая правда.

– Понимаешь, Артём, люди боятся не столько самих голосов или видений. Они боятся того, чего не могут объяснить. А ещё больше они боятся быть другими. Выброшенными из стаи. Забросанными камнями непонимания и насмешек. Наш мир, каким он стал в XXI веке, не оставляет места для чуда. Он либо диагностирует его, либо высмеивает. Третьего не дано.

Он подвинул открытую коробку прямо перед Артёмом. Тот заглянул внутрь. Там лежали десятки, если не сотни, таких же листков, сложенных, перевязанных бечёвкой, испещрённых пометками на полях.

– Покопайся в этих материалах. Это не только наши публикации. Я собирал всё, что находил, как маньяк, последние пятнадцать лет: вырезки из районных газетенок, письма, пришедшие в редакцию анонимно или открыто, распечатки с давно умерших форумов, слухи, записанные со слов людей, которые сами боялись говорить. Если не найдёшь ничего полезного… – он сделал многозначительную паузу, доставая из внутреннего кармана пиджака маленький, истрёпанный блокнотик и что-то в нём записывая, – сходи в городской архив. На улицу Историческую, дом 12. У них есть закрытый, служебный раздел. Инвентарные книги под грифом «НП» – «Необычные происшествия». Формально это статистика для отчётов МЧС, полиции, скорой помощи. Но туда попадают и описания, которые не вписываются в стандартные графы. Там могут быть… любопытные детали. У меня есть контакт – архивариус, Марья Петровна. Она уже на пенсии, но помогает. Скажешь, что от меня. Она понимает.

Артём взял одну из вырезок – ту самую, с Анной Семёновной. Он смотрел на её глаза, запечатлённые дешёвой камерой. В них не было безумия. Была усталость, растерянность и глубокая, непроходящая тревога. Та самая тревога, что сейчас клокотала и в его груди.

– Почему? – вырвалось у него. – Почему вы мне это всё даёте? Вы же всегда были… скептиком. Человеком фактов. «Покажите мне доказательства, а не сказки», – вы так всегда говорили.

Виктор Ильич улыбнулся. Но это была не та добрая, отеческая улыбка, которую он иногда позволял в курилке. Это была улыбка человека, вспоминающего старую, плохо зажившую рану. В уголках глаз собрались лучи морщин, но глаза при этом остались серьёзными, почти суровыми.

– Потому что я тоже слышал. Один-единственный раз. Десять лет назад, почти день в день.

Он помолчал, его взгляд уплыл в окно, где медленно садился вечер, окрашивая кирпичные стены противоположного дома в цвет ржавчины.

– Возвращался ночью из командировки. Декабрь. Гололёд. Ехал по старому шоссе, лес с двух сторон. И знаешь, в какой-то момент, на абсолютно прямом, как стрела, участке, машину начало заносить. Не просто скользить, а именно заносить в сторону, в кювет. Руль выскальзывал из рук. Паника. Адреналин. «И вдруг… – он произнёс это слово с особой чёткостью, как ключ, поворачивающийся в замке, – не в ушах». Внутри. Чёткий, спокойный, мужской баритон. Ни капли паники. Как диспетчер в аэропорту.

Он сказал: «Не дёргай руль. Брось газ. Тормози накатом. Смотри прямо». И я… я послушался. Руки сами сделали, как он сказал. Машина выровнялась, как по рельсам. Я съехал на обочину, заглушил двигатель и сидел, трясясь, минут двадцать. А на том месте, где меня начало заносить, через неделю… – он снова посмотрел на Артёма, – нашли три разбитых вдребезги автомобиля. Вылетели в тот самый кювет. Лёд, невидимый глазу, натёкший с откоса.

Артём замер. Воздух будто выкачали из комнаты. Он смотрел на этого могучего, седовласого человека, столпа здравомыслия и рациональности, и видел в его глазах отражение собственного ужаса. И понимания.

– Я не стал писать об этом, – продолжил Виктор Ильич, его голос стал ещё тише. – Не потому, что боялся карьеры или насмешек. Хотя и это тоже. А потому, что… не знал, как подать. Как упаковать этот опыт в колонку новостей? Как доказать? Это была бы не статья, а исповедь сумасшедшего. И кому она нужна? Но я не забыл. И я начал собирать. По крупицам. Как будто пытался найти себе подобных в пустыне. И теперь… теперь я вижу. Ты не сумасшедший, Артём. Ты не один такой. Это факт. Вопрос теперь не в том, существует ли это. Вопрос в том, что это? И почему именно сейчас это проявилось снова, у тебя?

Он закрыл крышку коробки с лёгким стуком и снова протянул её Артёму. На этот раз его жест был не просто передачей материала. Это была передача эстафеты. Доверия. И ответственности.

– Возьми. Иди. Копай. И если найдёшь что-то… что-то связующее, какую-то нить – приходи. Не как подчинённый к начальнику. Как… как соратник. Вместе разберёмся. Но, Артём, – и здесь его голос стал твёрдым, как сталь, – будь осторожен. Ты теперь не просто копаешься в архивах. Ты копаешься в чём-то, что не любит, когда его тревожат. Те, кто начинают копать слишком глубоко в такие вещи… они иногда исчезают. Бесследно. А иногда… они не исчезают, но меняются. Настолько, что их не узнают даже близкие. Навсегда.