Николай Симкин Акт о наличии жильцов

Глава 1. Дом, которого не было

Дом стоял между лавкой канатчика и глухой стеной старой красильни, где вчера ничего не было.

Тарен Кель знал это не потому, что считал собственную память особенно надёжной. В их работе такая уверенность быстро становилась профессиональным изъяном. Просто пустырь между лавкой и красильней он видел почти каждый день последние шесть лет: там валялись три рассохшиеся бочки, зимой копилась серая наледь, а летом мальчишки играли в кости на перевёрнутой двери, которую никто не удосуживался убрать.

Теперь вместо пустыря стоял трёхэтажный дом из тёмного камня, и выглядел он старше самой красильни. По фасаду шли трещины, под окнами тянулись многолетние дождевые потёки, медная вывеска у двери почернела. Даже сточная канава обходила крыльцо плавной дугой, а камень мостовой у порога был продавлен колёсами.

Лея Вард остановилась рядом и долго смотрела на дом, не произнося ни слова.

— Ну? — спросил Тарен.

— Думаю.

— Опасное занятие.

Она покосилась на него, но отвечать не стала.

На Лее была дорожная кожаная куртка поверх кольчужной рубахи; волосы она собрала на затылке так туго, что ни одна прядь не падала на лицо. За спиной висел короткий арбалет, на бедре — тяжёлый тесак. На левой перчатке темнела свежая кровь, не её собственная: у соседнего перекрёстка пришлось оттаскивать мясника от сына, которого тот после утренней Линьки перестал узнавать.

Сын отца узнавал прекрасно, и от этого становилось только хуже.

— Я вчера здесь проходила, — сказала Лея. — Был пустырь.

— Значит, нас уже двое.

— Это не доказательство.

— Нет.

У крыльца их ждал младший писарь городского Управления последствий, парень по имени Фес. Ему было около двадцати, и он пока ещё вздрагивал при виде мёртвых. Тарен не знал, пройдёт ли это со временем или Фес раньше сменит службу; оба исхода в Управлении считались обычными.

Писарь прижимал к груди папку в вощёной коже.

— Осмотрщик Кель. Осмотрщик Вард.

— Что нашли? — спросила Лея.

Фес раскрыл папку.

— Дом зарегистрирован.

— Когда?

— Согласно кадастру — сорок три года назад.

— А согласно тебе?

Фес сглотнул.

— Вчера здесь был пустырь.

Тарен посмотрел на дом ещё раз. Мох между камнями, потемневшая медь, продавленная мостовая — всё выглядело не как свежая подмена, а как место, которому действительно позволили прожить здесь несколько десятилетий.

— Уже трое, — сказал он. — Продолжай.

— Дом принадлежит семейству Эш. Налог уплачен за текущий год. Есть записи о ремонте кровли, разрешение на расширение заднего двора и жалоба соседей на шум в ночное время.

— На какой шум? — спросила Лея.

— Не указано.

Она поднялась на первую ступеньку и провела пальцами по каменной колонне у входа. На перчатке осталась пыль, под ногтем застрял мох.

Тарену не понравилось именно это.

После Линьки мир не обязан был оставлять свежую штукатурку там, где вчера возник дом с сорокатрёхлетней историей. Он вообще редко делал людям одолжение в виде удобных доказательств. И всё же старый мох раздражал сильнее, чем мог бы раздражать свежий камень: слишком убедительный, слишком обычный.

— Кто вызвал Управление? — спросил Тарен.

Фес перелистнул бумаги.

— Никто. Сигнал пришёл от патруля. Один стражник не помнит дом, второй помнит. Они поспорили. Потом первый ударил второго кружкой.

— И что изменилось?

— Второй теперь тоже утверждает, что дом появился сегодня.

Лея коротко усмехнулась.

— Надёжная методика.

Тарен поднялся на крыльцо.

На почерневшей медной табличке было выбито:

**СЕМЕЙСТВО ЭШ. ПЕКАРНЯ И ЖИЛЫЕ КОМНАТЫ.**

Под надписью кто-то процарапал ножом: **НЕ СТУЧАТЬ ПОСЛЕ ЗАКАТА.**

— Почему? — спросил Фес.

— Сейчас ещё не закат, — сказал Тарен и постучал.

Лея тихо выругалась.

— Всё равно не люблю надписи, которые заранее предполагают, что кто-то захочет постучать позже.

— Я тоже.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, босая, в длинной домашней рубахе и тёмной шерстяной юбке. Волосы были распущены. В правой руке она держала разделочный нож.

Увидев Тарена, женщина выронила нож. Он ударился рукоятью о камень и отскочил к ноге Феса.

Она побледнела.

— Тарен?

Лея перестала улыбаться.

Тарен почувствовал, как тело само меняет стойку: левая нога чуть назад, правая рука ближе к мечу, до двери два шага. Привычка была старше большинства его убеждений и пока не требовала памяти, чтобы работать.

— Мы знакомы? — спросил он.

Женщина смотрела так, будто вопрос причинил ей физическую боль.

— Ты издеваешься?

Из глубины дома донёсся детский голос:

— Мама, кто там?

Женщина не ответила.

Лея медленно повернула голову к Тарену, но на этот раз не сказала ничего.

— Ты ушёл ночью, — произнесла женщина на пороге.

Тарен не двигался.

— Куда?

— В Управление. Сказал, что после Линьки вызывают всех, кто способен отличить вчера от сегодня. Обещал вернуться к завтраку.

Она оглянулась внутрь дома и снова посмотрела на него.

— Я держала хлеб в печи дольше, чтобы не остыл.

Запах Тарен заметил только теперь: тёплое тесто, подгоревшая корка, кориандр. За дверью действительно работала пекарня — потрескивали дрова, звякнула посуда, тяжело хлопнула деревянная заслонка.

Слишком много мелочей подтверждало жизнь, которой он не помнил.

Фес кашлянул.

— Госпожа Эш?

Женщина посмотрела на него так, словно только сейчас заметила остальных.

— Кель.

Тарен почувствовал, как Лея рядом замерла.

Фес уронил папку. Бумаги разлетелись по крыльцу.

— Простите.

Женщина раздражённо вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Я сказала: Кель. Мара Кель.

Тарен несколько секунд смотрел на неё, потом наклонился, поднял одну из бумаг и протянул Фесу.

Писарь взял лист дрожащими пальцами.

Лея спустилась на ступеньку ниже и стала собирать остальные бумаги. Тарен видел только линию её скулы и слишком спокойные движения рук.

Когда-то она знала, как он спит. Знала, что после вина у него немеют два пальца на левой руке, что под правой лопаткой есть маленький круглый шрам, а на внутренней стороне бедра — длинный белый след, о происхождении которого он три раза соврал и на четвёртый рассказал правду.

Последние восемь месяцев они старательно держали это знание в прошлом. Лея знала о его теле только то, что требовалось на работе, и такой порядок устраивал их обоих.

До сегодняшнего утра.

— У вас есть дети? — спросила она, не поднимая головы.

Мара Кель закрыла глаза.

— Двое.

Из дома снова донёсся голос:

— Папа пришёл?

На этот раз никто не ответил.

Тарен почувствовал знакомую пустоту под рёбрами — ещё не страх, скорее место, куда страх обычно приходил чуть позже, когда фактов становилось достаточно.

Лея поднялась.

— Мы войдём.

Мара открыла дверь шире.

— Это его дом.

— Именно поэтому, — сказала Лея.

Внутри оказалось тепло после сырой улицы. Стены были покрыты известковой штукатуркой, на балках висели связки трав, возле печи стояли корзины с мукой. Пол скрипнул под сапогом Тарена в трёх знакомо-случайных местах подряд, и от этого бытового звука ему стало хуже, чем от слов Мары.

Дом выглядел так, будто умел стареть вместе с людьми, которые в нём жили.

На стене напротив лестницы висел портрет.

Тарен увидел его сразу.

Четыре человека стояли перед этим самым домом. Мара — в зелёном платье. Девочка лет десяти. Мальчик помладше.

И он сам.

Художник сделал его красивее, чем позволяла природа, но не настолько, чтобы портрет можно было списать на другого человека. Те же тёмные волосы с первой сединой у висков, тот же сломанный нос, тот же лёгкий прищур левого глаза.

Нарисованная рука лежала на плече мальчика.

Лея встала рядом.

— Похож.

— Нос меньше.

— Нет.

Он посмотрел на неё, но продолжать она не стала.

Мара резко вдохнула.

Тарен понял почему: даже эта короткая привычная переброска между ним и Леей прозвучала в доме слишком интимно. Лея едва заметно качнула головой.

Не время.

Он согласился.

— Когда написан портрет? — спросил Тарен.

— Три года назад, — ответила Мара.

— Кто художник?

Она назвала имя. Тарен его знал: старик держал мастерскую возле северных ворот и терпеть не мог платить налоги почти так же сильно, как рисовать детей.

Фес уже записывал.

Тарен подошёл ближе к портрету. На нарисованной шее, чуть выше воротника, был тонкий косой шрам.

Он машинально коснулся собственной кожи.

Шрама не было.

Лея заметила движение.

— Что?

— Потом.

Мара тоже увидела и изменилась в лице.

— Ты его опять свёл?

— Что свёл?

Она подошла к нему прежде, чем Лея успела остановить. Пальцы Мары коснулись его шеи уверенно и без колебания, как касаются человека, которого трогали тысячу раз.

Тарен перехватил её запястье.

Женщина замерла.

— Не надо.

— Ты всегда его ненавидел, — прошептала она. — Говорил, что он делает тебя похожим на повешенного, который передумал.

Фес перестал писать.

Лея смотрела на руку Мары в руке Тарена.

Он отпустил женщину.

— У меня никогда не было шрама на шее.

Мара отступила.

— Был.

— Откуда?

— Ты получил его до нашей свадьбы.

— Как?

Она открыла рот.

Сверху что-то тяжело упало, а следом раздался детский крик.

Лея выхватила тесак раньше, чем Тарен успел повернуться. Они рванули к лестнице одновременно. Фес остался внизу — впервые за утро совершенно правильно оценив собственную полезность в возможной драке.

На втором этаже девочка в ночной рубахе стояла посреди коридора, прижавшись спиной к стене. В нескольких шагах от неё лежал мальчик и дёргался всем телом.

Сначала Тарен решил, что у ребёнка припадок. Потом увидел ногу.

Кость под кожей медленно смещалась, будто тело пыталось вспомнить другую форму. Колено выгнулось наружу, вернулось на место и снова ушло в сторону. Мальчик кричал уже без голоса, хватая руками половик.

— Не трогать! — рявкнула Лея.

Мара налетела на неё сзади.

— Это мой сын!

— Поэтому и не трогать!

Тарен опустился на колено возле мальчика, не касаясь его. Кожа на лице ребёнка пошла рябью. На мгновение подбородок стал шире, затем снова детским. Волосы потемнели у корней. Правая рука удлинилась настолько, что пальцы скребнули по полу, и тут же вернулась к прежней длине.

Девочка заплакала.

— Папа, сделай что-нибудь.

Тарен посмотрел на неё и сразу понял, что отвлёкся зря.

Мальчик на полу открыл глаза.

Взгляд был взрослым — не старше и не мутнее, просто принадлежал человеку, который прожил гораздо больше восьми лет.

Он посмотрел прямо на Тарена и хрипло произнёс:

— Ты опять опоздал.

Лея шагнула вперёд.

Тело мальчика выгнулось дугой. Из его рта пошла кровь.

Со стороны лестницы донёсся голос Феса:

— Осмотрщик Кель?

Тарен не обернулся.

— Что?

— Здесь ещё одна проблема.

— Какая?

Пауза была слишком долгой.

— В документах написано, что у вас трое детей.

В коридоре стало очень тихо. Даже мальчик перестал кричать.

Тарен медленно поднял голову.

Из дальней комнаты, дверь которой всё это время была закрыта, кто-то постучал.

Три раза — спокойно и вежливо.

Потом детский голос сказал:

— Папа, открой.

Глава 2. Комната для третьего

Тарен не сразу подошёл к двери в конце коридора. Сначала он опустил взгляд на Сенна, который лежал у его ног и уже не кричал, но всё ещё дышал часто и неглубоко. Колено снова выглядело обычным, правая рука вернулась к детским пропорциям, однако на губах осталась кровь, подбородок был мокрым, а под ногтями застряли волокна половика, который мальчик успел разодрать во время приступа.

Мара опустилась рядом с сыном и осторожно коснулась его лица.

— Сенн. Слышишь меня?

Он открыл глаза. На этот раз Тарен увидел в них ребёнка, а не тот взрослый, слишком уставший взгляд, который появился во время судороги. Сенн узнал мать и заплакал, уткнувшись ей в плечо. Лея присела напротив, держа тесак вдоль бедра так, чтобы мальчик не видел лезвия.

— Ты помнишь, что произошло? — спросила она.

Сенн кивнул. Сказал, что сначала заболела нога. До этого он просто проснулся здесь, в своей комнате, как всегда. На уточняющие вопросы отвечал с обычным детским раздражением: взрослые почему-то вдруг начали требовать объяснений, где стоит его кровать и как давно он в ней спит.

Лея обменялась взглядом с Тареном, и в этот момент из дальней комнаты снова постучали. Три спокойных удара, без спешки и паники.

— Папа?

Голос звучал немного старше голоса Сенна и совсем не испуганно. Скорее терпеливо — мальчик за дверью словно давно ждал, когда взрослые перестанут заниматься чем-то непонятным и наконец обратят внимание на него.

Мара обняла Сенна крепче.

— У меня двое детей.

Фес поднялся с лестницы, всё ещё прижимая к груди папку.

— В реестре трое.

— Ты это уже говорил, — сказала Лея.

— Я проверил ещё раз. Там есть имена.

Он прочитал их с листа: Элина Кель, одиннадцать лет; Сенн Кель, восемь; Орн Кель, тринадцать. Девочка у стены перестала плакать и посмотрела на писаря так, будто только сейчас поняла, что бумага способна добавить в её семью человека, которого она никогда не видела.

— Кто такой Орн?

Фес пробежал глазами запись.

— Ваш брат.

— У меня нет брата.

Фес ничего не ответил. Просто протянул лист Тарену.

Бумага выглядела старой: затёртые сгибы, пятно воска в углу, пыль, въевшаяся по краям. Не было ни одной мелочи, по которой запись можно было бы принять за внесённую сегодня утром. От этого она раздражала сильнее. Мир подтверждал существование мальчика не свежей строкой, а документом, который будто прожил с семьёй много лет.

Тарен дважды прочитал имя — **Орн Таренов Кель** — и только потом заметил подпись внизу.

Свою.

Не приблизительно похожую и не хорошо подделанную. Именно тот старый росчерк, которым он пользовался прежде, чем начал сокращать подпись ради скорости.

— Я так подписывался.

Лея заглянула через его плечо.

— Два года назад. Потом начал короче.

— Откуда знаешь?

— Я заполняла за тебя отчёты, когда ты сломал кисть.

Тарен повернулся к ней.

— Я не ломал кисть.

Фес кашлянул.

— В личном деле есть перелом. По крайней мере, утром был. Но я мог что-то перепутать.

Тарен посмотрел на него. Писарь выдержал взгляд, хотя заметно побледнел.

— Правильно, — сказал Тарен. — Пока лучше считать, что перепутать мог любой из нас.

Из-за двери донёсся тихий вздох.

— Папа, мне холодно.

Тарен вернул лист Лее и двинулся по коридору, но она перехватила его за локоть. Пальцы в перчатке сжали руку сильнее, чем требовалось для простого предупреждения.

— Не открывай сразу.

— Он уже знает, кого зовёт.

— Это ничего нам не говорит о том, кто там.

— Знаю.

— Тогда зачем идёшь?

Тарен посмотрел сначала на её руку, потом на закрытую дверь.

— Если там действительно сидит тринадцатилетний мальчик, которого документы считают моим сыном, его всё равно нельзя оставить запертым. А если там кто-то другой, лучше узнать это до того, как он решит выйти сам.

Лея нехотя отпустила его.

Мара поднялась следом. После приступа Сенна она всё ещё была бледной, но говорила твёрдо.

— Я тоже иду.

— Подожди здесь.

— Это мой дом.

Тарен уже хотел ответить, что именно это сейчас и приходится проверять, но Мара ударила его ладонью по лицу. Хлопок получился сухим. Фес мгновенно отвернулся, а Лея лишь чуть подняла брови и промолчала.

Мара тяжело дышала.

— Не смей разговаривать со мной так, будто я вещь, которая появилась у тебя утром. Я тебя знаю. Знаю, как ты врёшь, когда боишься. Знаю, что кружку ты держишь левой рукой, хотя пишешь правой, что на спине не можешь спать дольше часа и что под правой лопаткой у тебя шрам от арбалетного болта. Знаю, где ты его получил. Знаю, что ты каждый год забываешь день рождения Элины, а потом два дня делаешь вид, будто подарок был заказан заранее.

Тарен слушал и всё сильнее ненавидел не её уверенность, а то, что часть перечисленного была правдой. Другая часть — насколько он понимал — нет. Между ними больше не получалось провести границу только усилием памяти.

Мара назвала Вежскую драку — место, где он якобы получил одно из ранений.

— Такой драки не было, — сказал Тарен.

Она уставилась на него.

— Ты там чуть не умер.

— Я даже не знаю, где это.

— Я знаю, — неожиданно сказала Лея.

Тарен повернулся к ней полностью. Лея уже убрала тесак в ножны и сама выглядела так, словно услышала собственный голос прежде, чем решила говорить.

— Откуда?

— Не отсюда. Я слышала это название раньше.

— Когда?

Она несколько секунд пыталась вспомнить и покачала головой.

— Не знаю.

За дверью перестали стучать. Внезапная тишина заставила Тарена отложить вопрос. Он проверил защёлку и косяк, посмотрел в щель у пола, прислушался. Всё было обыкновенным: тёплое дерево, гладкий металл, никаких следов крови или царапин от попыток выбраться.

Он приоткрыл дверь.

В небольшой комнате горела свеча. На кровати сидел худой мальчик лет тринадцати, в длинной рубахе и шерстяных чулках. Тёмные волосы падали ему на лоб, на коленях лежала раскрытая книга. Комната выглядела спокойнее любого другого места в доме, и именно поэтому Тарену понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что беспокоит его сильнее всего.

Мальчик был похож на него.

Не общим выражением лица и не случайным изгибом бровей, а мелочами, которые редко повторяются без родства: посадкой глаз, складкой у рта, привычкой слегка щуриться и даже формой носа, которому словно заранее предстояло однажды сломаться примерно в том же месте.

Он поднял глаза от книги.

— Ты долго.

— Орн?

Мальчик кивнул.

— Мама опять злится?

Мара за спиной Тарена издала тихий, сорвавшийся звук. Орн посмотрел мимо него, увидел её и нахмурился.

— Кто это?

— Мара.

— Я вижу.

— Ты называешь её мамой?

— Нет.

Мара пошатнулась, и Лея успела подхватить её под локоть. Тарен уже понимал, какой вопрос придётся задать, и всё равно не хотел его произносить.

— Кто твоя мать?

Орн посмотрел на Лею.

Она замерла.

— Не надо, — сказала она тихо.

Мальчик улыбнулся ей с такой простой домашней узнаваемостью, что Тарену стало не по себе сильнее, чем от документов.

— Привет, мам.

Фес выронил чернильницу. Она разбилась о пол, чёрная лужица поползла между досками.

— Это тоже записывать? — спросил он почти шёпотом.

Лея не сводила глаз с мальчика.

— Всё, что слышал сам.

Фес кивнул и полез за запасным пером.

Орн спустил ноги с кровати, но Тарен остановил его жестом.

— Сиди пока.

Мальчик подчинился сразу. Не испугался и не стал спорить; просто услышал голос, которому, судя по реакции, привык подчиняться. Для Тарена это оказалось убедительнее подписи в реестре.

Он спросил, как давно Орн находится в комнате и почему дверь была закрыта. Мальчик ответил, что сидит здесь с ночи, а запер его сам Тарен. По его словам, отец велел не выходить, если «снова начнётся», пока тот не вернётся.

— Что начнётся? — спросила Лея.

Орн посмотрел на неё с недоумением.

— Дом.

— Что именно происходит?

Теперь мальчик встревожился по-настоящему.

— Ты знаешь.

— Представь, что я забыла.

— Ты никогда не забываешь.

Он сказал это почти обиженно.

Тарен не успел спросить, что именно Орн считает незабываемым. В коридоре Сенн застонал.

Мара мгновенно обернулась.

На этот раз изменение началось с грудной клетки. Она поднялась слишком высоко, рёбра под кожей разошлись шире, чем позволяли детские пропорции, ткань рубахи натянулась и затрещала. Сенн попытался вдохнуть и закричал.

Элина бросилась к брату, но Лея успела перехватить её за плечо. Мара уже стояла на коленях рядом с сыном и удерживала его лицо в ладонях.

— Сенн, смотри на меня. Слышишь? На меня.

Мальчик открыл глаза. Вернулся тот взрослый взгляд, а вместе с ним изменился голос — стал низким и хриплым, слишком большим для восьмилетнего горла.

— Убери руки.

Мара не успела отшатнуться.

Сенн ударил её в грудь и плечо. Женщину отбросило к стене; затылок глухо ударился о штукатурку, и она сползла на пол.

Лея вытолкнула Элину к Фесу.

— Вниз. Уведи её.

Фес схватил девочку за руку. Элина закричала и попыталась вырваться, но он не отпустил и потащил её к лестнице, впервые за утро действуя раньше, чем успевал испугаться.

Тарен уже шёл к Сенну. Мальчик поднялся на четвереньки, и под рубахой прошла новая волна движения: одно плечо стало шире, второе осталось детским, затем пропорции снова поплыли.

Сенн посмотрел на него снизу вверх.

— Не подходи.

Тарен остановился всего в шаге.

— Ты меня знаешь?

— К сожалению.

Сенн попытался рассмеяться, но смех сорвался в кашель; на губах появилась кровь.

— Кто ты сейчас? — спросил Тарен.

— Ты всё ещё задаёшь этот вопрос.

Мальчик метнулся вперёд. Тарен на мгновение решил, что тот рванёт к лестнице, и сместился, перекрывая путь. Этого оказалось достаточно: Сенн бросился в другую сторону — к лежавшей у стены Маре.

Тарен перехватил его поперёк груди. Под руками в первое мгновение оказался обычный ребёнок, горячий и лёгкий, но тело почти сразу налилось другой массой. Кости сдвинулись с влажным треском, рубаха разошлась на спине, и Тарена ударом плеча впечатало в стену.

На секунду коридор исчез в белой вспышке.

Когда зрение вернулось, Сенн уже стоял над Марой с ножом. Тем самым кухонным ножом, который она выронила у входа. Тарен не видел, когда мальчик успел его подобрать и как нож вообще оказался наверху.

Лея ударила первой, но не лезвием. Рукоять тесака пришлась Сенну в висок. Голова дёрнулась, тело почти не отреагировало. Он развернулся и полоснул ножом. Лея успела отступить, однако остриё прошло ниже кольчуги и рассекло бок.

Она коротко вскрикнула и согнулась, но осталась на ногах.

Тарен схватил Сенна за запястье. В этот момент рука снова стала детской — тонкой, горячей, почти невесомой. Он почувствовал кости под пальцами и замешкался: понимал, сколько силы достаточно, чтобы сломать их.

Сенн ударил его головой в лицо.

В носу хрустнуло. Тарен ослеп от боли, услышал, как Лея крикнула его имя, и всё-таки вывернул запястье.

Кость сломалась.

Крик Сенна был уже совершенно детским.

Нож упал на пол.

Тарен отпустил мальчика. Лея прижала его коленом между лопаток, удерживая жёстко, но не давя на сломанную руку. Несколько секунд тело Сенна дрожало и меняло вес под её руками, затем стало возвращаться к привычным пропорциям.

Мара пришла в себя у стены. Увидела сына, услышала его плач и сразу попыталась подняться.

— Что вы сделали?

— Мара, не трогай пока, — сказала Лея. Голос у неё стал тише; одной рукой она уже зажимала собственный бок.

— Вы сломали ему руку.

— Он шёл на тебя с ножом.

— Он ребёнок.

Лея посмотрела на Сенна. Сейчас тот и выглядел ребёнком: плакал, прижимал сломанную руку к груди и, кажется, не понимал, почему взрослые смотрят на него с таким страхом.

— Знаю, — сказала она.

Тарен сел у стены и зажал пальцами нос. Кровь текла по губе и подбородку, во рту стоял металлический вкус. Несколько секунд он просто дышал через рот, ожидая, пока перестанет кружиться голова.

— Фес!

Снизу отозвались сразу.

— Я здесь!

— Лекаря сюда. Быстро.

— Уже бегу.

Шаги затопали вниз по лестнице.

Лея медленно поднялась, придерживая бок. На рубахе под кольчугой расползалось тёмное пятно.

— Сядь, — сказал Тарен.

— Сначала посмотрю твой нос.

— Он переживёт.

— А мне интересно, в каком виде.

Это была единственная шутка, которую она себе позволила. Подойдя, Лея осторожно убрала его руку от лица. Движения были точными и слишком знакомыми: когда-то ей не приходилось спрашивать разрешения, чтобы касаться его так близко. Последние восемь месяцев они оба следили, чтобы подобные привычки оставались в прошлом.

Теперь её большой палец прошёл вдоль переносицы, проверяя, насколько сместилась кость. Тарен смотрел на её лицо с расстояния, которого они давно избегали, и чувствовал неуместное, почти злое облегчение от того, что хотя бы это прикосновение узнавал без помощи документов.