Полная версия:
Николай Малых Эхо Хаджи-Мурата. Истории с продолжением
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Арба, нагруженная хворостом, остановилась, слегка приняв вправо. Всадники, которые галопом неслись ей навстречу, поравнявшись, пустили коней по траве. Видно было, как от копыт скакунов отлетают цветы маков, они, как брызги, как капли крови разлетались своими лепестками, падали у дороги и было в этом, что-то мистическое, напоминающее о чем-то страшном, грозном, что вызывало тревогу.
Гьури усиливался, теперь он пронизывал холодом до костей, рвал одежды, завывал. Небо быстро затягивалось низко летящими, разорванными в клочья, черными тучами. Орел улетал в сторону горы Акоро. Надвигалась гроза. Всполохи молний освещали вершины хребтов, отражались от снега, освещая снизу тучи, которые породили их, это была нескончаемая, буйная игра света. Раскаты грома падали, рассыпались по склонам гор, катились по ним, эхом ударяли повсюду и накрывали своим шумом все живое, наводя ужас и страх. Эхо в горах жило всегда, оно отзывалось, разговаривало, но сейчас было другое эхо. Сегодня, в грозу, оно устрашало, заставляло бежать, прятаться. Первые капли дождя упали на не успевшую высохнуть, влажную землю.
Солнечный лучик восходящего солнца ворвался через крохотное окно – бойницу, упал на лицо спящего и теперь медленно скользил, сползал, уходил в темноту каземата. Яркий свет, ударивший в приоткрытые глаза, заставил их прикрыть. Постепенно приходило понимание случившегося. Хотелось встать. Правая рука затекла от неудобного, полулежащего положения, короткая цепь, которой он был прикован к пушке, не давала свободы. Кисти рук, связанные веревкой спереди, отекли, запястья ныли от давящего узла. С трудом натянул папаху, которая свалилась во сне. Теперь он сидел, опершись спиной о колесо пушки. Холод не давал долго спать, просыпался, старался плотнее укутаться в бурку. В углу послышался шорох, раздался писк и две мыши, проскочив через полоску света, исчезли в темноте противоположного угла. Так сидя, опустив голову на колени, подложив руки, смотрел в тот угол, где только что исчезли две свободные мыши и куда уходил лучик солнца. Вспоминал сон, который был таким ярким, ёмким. Казалось, что вся жизнь прокатилась медленно той арбой, с остановками. Спал ли он?..
Почему приснилась родная долина, эти горы, хребты, бурный весенний Тобот, ревущий водопад и та радуга? Почему вспомнил того орла, свободно парящего в небе и этот колосс каньон? Почему вспомнил он ту, у родника, на которой хотел жениться, да не пришлось? И совсем странно, почему он увидел эту дорогу? Она, такая привычная, с детства знакомая, уходила вдаль, сливалась, превращалась в ниточку и там за холмом, почти у горизонта исчезала. Что все это могло обозначать?
Послышался металлический скрежет поворачивающегося ключа в замке. Встряхнув головой, пытаясь сбросить дрему, Хаджи-Мурат медленно встал. Противно звенела цепь. Со скрипом отворилась дверь. Протискиваясь в проем, пригибаясь, вошел огромного роста охранник, русский солдат. В одной руке он держал глиняную миску с просяной кашей, в другой – кувшин с водой. Молча, поставил миску и кувшин у ног этого страшного, лохматого в своей бороде, папахе и овчинной бурке человека, отступил на шаг и теперь искоса рассматривал знаменитого узника, известного всем далеко в округе. Взор его скользил снизу вверх, остановился на лице и, встретив острый взгляд Хаджи-Мурата, отпрянул. Суетясь, поспешил к выходу, запнувшись, чуть было не упал. Закрывающаяся дверь, от сильного удара с шумом отскочила от косяка, вновь распахнулась, солдат переступил через порог, потянулся к ручке, с опаской смотрел в сторону Хаджи-Мурата, а тот, как тигр, подавшись вперед, рыкнул на перепуганного вояку… Звякнул металл замка. Хаджи-Мурат громко расхохотался.
Постепенно смех его затихал, теперь хотелось кричать от обиды, несправедливости, ото лжи и предательства, от унижений. Почему с ним обращаются, как с абреком? Он долго смотрел на поставленную у ног еду, горло перехватило, горечь жгла, ком обиды давил, не давал дышать, он стал медленно сползать на землю, упершись спиной в пушку. Оттолкнул миску ногой, с досадой, почти шепотом сказал: «Бросили, как собаке на цепи!»
Он снова сидел на земле, положив голову на колени, проваливался в полусон. Так прошло несколько минут, а может и часов. Хотелось пить. Подвинул ногой стоявший рядом кувшин, ухватил его за высокое горло и стал с жадностью пить. Отбросив пустой кувшин, стал медленно заваливаться на правый бок. Тяжелый стон зверем вырвался и завис в пустоте каземата, теперь этот зверь диким ревом отдавался в ушах, пульсировал, бился в висках. Хаджи-Мурат не мог избавиться от этого звериного стона-крика, он был везде: в душе, в темноте каземата, висел в воздухе и даже в этом ярком луче солнечного света. Он понимал, что значит эт
Холод делал свое дело, клонило в сон. Вновь стали наплывать картины из прошлого, память выхватывала отрезки жизни и разворачивала их, как ковер, где были светлые и темные цвета, все плыло перед глазами…
Глава 2
…Осман!.. Осман!..
Была ночь. В бойнице виднелась, мерцающая голубым светом, холодная звезда, а рядом, совсем маленькая, вторая. Холод, этот мучитель холод! Стало приходить понимание, что кричал во сне, звал брата. Как давно это было! А он помнил все. Тогда, 19 сентября 1834, в его неполные восемнадцать лет, жизнь разделились на «до» и «после»…
Шли четвертые сутки… Собаки брезгливо обнюхивали и, ковыляя, отходили, останавливались, поворачивали морды в сторону лежащего, скулили, не понимая, почему этот человек лежит на земле, не встает. Мухи ползали по лицу, с жужжанием подскакивали и снова садились, застревали в бороде, залезали в полуоткрытый рот.
Четверо крепких мужчин укладывали труп на две продольно положенные жерди. Хунзахцы решили захоронить смердящее тело Имама Гамзат-Бека, которое оскверняло место возле мечети. Вместе с ним они хоронили еще и то, что было им ненавистно, казалось диким, чуждым, далеким от их веры – мирюдизм. Хоронили и, казалось, ставили последнюю точку в истории Аварского ханства, потому что хоронили убийцу ханши Паху-Бике, последней его правительницы и ее сыновей: наследников Абу-Нуцал-Хана, Умма-Хана, а также двоюродного брата последнего хана, Сурхай-Хана. Кровь, везде кровь…
Мулла оповещал о начале пятничной, праздничной службы. Верные стекались к мечети, разувались и, к своему удивлению, узнавали, что бурки надо снимать и складывать в угол. Это вызывало раздражение, в воздухе витало предчувствие недоброго, народ роптал, но повиновался. Гамзат стоял в центре, окруженный мюридами, которые были в бурках, при саблях. Лицо Хана было спокойным, но когда вошли Осман, Хаджи-Мурат и еще несколько человек в бурках, он стал пятиться и отходить. Вперед выступила охрана, его нукеры. Осман дерзко смотрел на Гамзат – Бека, потом медленно, следя за Ханом, сказал, чтобы правоверные встали и поприветствовали такого важного мусульманина. Оглушительный выстрел Османа потряс стены старой мечети. Гамзат качнулся, схватился рукой за сердце, и тут прогремели еще несколько выстрелов. Хан упал замертво. Люди, в изумлении от неожиданности происходящего, какое-то время были в оцепенении, и только сверкнувшая сабля мюрида, рубившая Османа, привела все в движение. Народ понял свершившееся, понял, что Осман застрелил ненавистного им убийцу. Крики заглушали звон сабель, стоны раненых тонули в крови. Кровь, кровь везде…
Осман!.. Осман!..
Хаджи-Мурат на руках вынес изрубленное тело брата из мечети, нес среди расступавшихся односельчан, встречал глаза, которые выражали и скорбь, и любовь одновременно. Он видел в этих глазах преданность, веру и надежду. Это был их герой, заступник, который выполнил свой долг чести и справедливости. Кровь за кровь!
Он помнил тот день и сейчас, и как тогда, безнадежно звал брата в своем полусне. Но темнота ночи, каземата, заполненная отчаянным криком-зовом, поглощала и растворяла в себе память, картины из прошлого, только звон кандалов возвращал к настоящему. Что-то жгучее резало глаза, но слез не было, только стон вырывался из груди и тонул в темноте.
Светало. Начинались третьи сутки его заточения. Все те же две мыши выскочили из угла, но теперь они остановились недалеко от него, смотрели своими маленькими черными глазками и не боялись, возможно, понимали, что он не опасен. Хаджи-Мурат усмехнулся и только сейчас, впервые, так остро ощутил боль, боль от того, что он скован кандалами и не может, как эти мыши, бежать и радоваться свободе, свободе движения, свободе жизни.
Солнце поднималось все выше, он смотрел на него и видел лицо той, которая была так мила и люба его сердцу. Как хорошо запомнил он тот душный вечер…
Его конь несся в бешеном галопе. Налет на Кахетию был удачным. Спереди, перед седлом, связанная, с заткнутым ртом, тряслась от бешеной скачки и от страха красавица, за которой он так давно охотился. Сердце билось от дикого счастья, от обладания этой прекрасной добычей, которую он вез к себе домой. Так делали все, делали веками, и это считалось удалью. Он понимал, что ему будут завидовать, считать счастливчиком, настоящим джигитом. Еще бы! Он украл невесту, именно невесту, он не продаст ее ни за что, не обменяет на выкуп. Он давно следил за ней, за этой грузинкой.
Его Дарижа, как он был счастлив с нею! Он вспомнил тот миг, когда она, его красавица, родила ему первенца, сына Гуллу. На празднике все приглашенные желали мира и покоя, а старый дед Осман-Илязул Гаджиев, отец отца дал его сыну имя Гулла, что означало – пуля.
Он смотрел на солнце, он не закрывал глаза и то, что оно его слепило, в эти минуты было приятным, теплом растекалось по телу, грело сердце.
Продолжая смотреть на солнце, поднял связанные руки к лицу, провел ими сверху вниз, огладил бороду, замер в молитве, молился о Дариже и сыне. Он знал, как тяжело им сейчас без его защиты, они, оскорбленные, униженные, страдали из-за него. Пусть он прав, но его оболгали, и он знает это, а его семья? Они страдают сейчас из-за него. Ему тяжело здесь в кандалах, но им, там, на свободе, тяжелее, чем ему. Боль раскаленной стрелой пронзила сердце, жгла грудь, трудно было дышать.
…ля илляха иль Алла… Только закончил последние слова молитвы, как заскрипела дверь и вошли трое солдат. Один из них лихо, хотел, видимо, выказать свое дружелюбие, сказал: «Салам алейкум!» Но тут же смутился и пробурчал: «Черт их поймет. Всегда забываю, может наоборот, алейкум салам?». Хаджи-Мурат повернулся в их сторону, выдавил: «Алейкум салам». Двое стали смеяться над третьим, приседали от смеха, хлопали себя по бедрам. Вдруг один уставился на миску, стал приглядываться, согнулся: «Ты чего? Не жрал, что ли? Смотри, так быстро загнешься. Ты думаешь, зачем мы трое-то пришли? Похоже зря…». Хаджи-Мурат понял, на что они намекают. В голове промелькнула дерзкая мысль, пусть только выведут… Хотел сказать, но из пересохшего горла вырвался хрип: «Вывэды».
Ему развязали руки, но предварительно привязали две веревки в области запястья и теперь держали его, растягивая концы веревок. Третий раскрыл замок и отстегнул кандалы от колеса пушки, замотал цепь на среднюю часть кандалов. Медленно двинулись к выходу.
Ослепительный солнечный день, все покрыто белым снегом. Орел, парящий над ними в голубом небе, высматривал добычу. Величественные горы, укрытые голубыми снегами, искрились, и только он, в черном, черный от горя, стоял среди этого великолепия в окружении таких же черных людей. Это было чудовищно, непостижимо…
Его дернули за веревку, повели внутрь каземата. Он понял, что бежать нет никакой возможности. Пока завязывали руки и пристегивали кандалы к пушке, кто-то принес миску с кашей, и тот же кувшин с водой. Захлопнулась дверь. Он опустился на колени, о чем-то долго думал, сделал жест омовения лица, подвинул миску к себе, стал есть густую кукурузную кашу руками. В голове зрела мысль о побеге. Ему нужны силы, он должен бежать, если не бежать, то участь его известна: каторга или смерть. Выпив воду, не отбросил, как в прошлый раз, а опустил кувшин, все так же продолжая стоять на коленях. Мысли о побеге давились, толкались, выжигали мозг, безумные планы захлестывали друг друга, но пока…Веревка давила запястья, кандалы накрепко держали его пристегнутым к проклятой пушке. Усталость наливала свинцом, стоявшее на коленях тело. Опустился на правый бок, долго, пристально всматривался в тот угол, куда убегали свободные мыши. Ему захотелось видеть их снова, ему хотелось говорить с ними, он знал, что они его поймут, в нем росло жгучее желание рассказать им все… Стало совсем невыносимо, и он закричал. Но в ответ только тишина, которая взорвалась, отдаваясь легким эхом от стен и свода, и медленно затихла, сникла, угасла. О чудо! Перепуганная мышь выскочила из своего угла, промчалась пулей мимо него и скрылась в куче соломы в противоположном углу. Хаджи-Мурат вскочил на ноги, он понимал, что это хороший знак. Дыхание его было учащенным, сердце билось, как будто его опалил огонь, он почувствовал себя сейчас этой свободной мышью. Он убежит, он обязательно убежит! Но почему мышь была одна?
Присев на колесо пушки, старался успокоиться, заставил умерить бег своего сердца, глубоко дышал, с шумом втягивая воздух. Проходило, приступом возникшее, чувство возбуждения, в висках стучали молоточки. Инстинктивно дернул ногой, цепь глухо звякнула, стесняющее кольцо напомнило о себе болью, вернуло в жестокую действительность. Голова упала на грудь, чувство усталости, после возбуждения, делало свое дело. Хотелось пить, рядом стоял пустой кувшин, его медные бока тускло блестели, высокое, расширенное вверху горло, зияло черной дырой. Это сбивало с мыслей, которые сулили свободу, давали надежду. Хаджи-Мурат пнул легонько кувшин, тот перевернулся, покатился, описав дугу, вокруг своего горла-глаза, потом остановился напротив, уставившись на него, как бы с укором, и зло смотрел своей дырой, своим черным глазом. Так они долго еще смотрели друг другу в глаза. Кувшин, вернее его глаз, стал расплавляться от пышущего жарким злом сурового взгляда Хаджи, превращался медленно в золотистое пятно. Тяжелое забытье навалилось, понесло. Теперь пригрезился, вместо золотого пятна кувшина, ковер, он разворачивался, но почему-то на нем плясали злые, медного цвета, языки пламени, пламени-памяти…
– Кхэ! Эх, генерал, генерал Клюген… Ты далеко, не знаешь… Почему поверил этому шакалу Ахмет-хану? Что я сделал плохого русским? Я сошелся с Шамилем, не разрешал заготавливать дрова… в чем меня обвинил?
Мысли, одна горше другой, катились раскаленным валом, языки пламени поднимали наверх, выталкивали и сжигали обрывки событий последних дней. Сколько же их было? Хаджи-Мурат сжимал кулаки, веревка впивалась, давила мертвой хваткой затекшие кисти. Теперь он смотрел на связанные, синюшные руки, медленно разжал пальцы, закрыл глаза и с новой силой ощутил всю несправедливость случившегося.
Как он бахвалился перед ним своим письмом, тряс им перед носом, как он смаковал, когда читал ему это письмо! Знал, предвидел все, все предусмотрел, чтобы стать полным хозяином в Хунзахе… Он открыто, с насмешкой в лицо читал: «Я, генерал-майор, Ахмет-хан Мехтулинский, сообщаю Вам, командующему войсками в северном Дагестане генерал-майору Клюки фон Клюгенау, что в последних сборищах, проходивших в разных дагестанских обществах для совещаний о неприязненных действиях против нас, старшины, давшие обещание друг другу быть единодушными, положили, чтобы будущим летом предложить русскому начальству и ему, Ахмет-хану, вывести гарнизоны наши из Хунзахского укрепления, после чего они будут повиноваться ему более, нежели предки их повиновались знаменитому в Дагестане Аварскому Ума-хану, в противном же случае они будут сражаться с войсками нашими. Кроме того, Тиндское общество посылало нарочного к Шамилю для приглашения его прибыть в аул Тинды, и что к нему приезжали для переговоров андийские и гумбетовские мюриды… А еще, в чем лично удостоверился и подтверждаю, несколько человек, главных зачинщиков, распространяют между жителями враждебные против нас замыслы, причем неприязненные намерения свои говорят уже открыто. Одним из них, которого слушают все, является, Вам известный прапорщик, Хаджи-Мурат. Он подстрекает народ к саботажу и всяким нам противным действиям, все чаще замечен в сношениях с Шамилем».
Хаджи-Мурат помнил каждую строчку этого письма. Да, генерал Розен присвоил ему офицерский чин прапорщика и назначил правителем Аварского ханства, но это временно, до того, как подрастет истинный наследник… А этот донгуз Мехтулинский спит и видит себя правителем. Какой я ему соперник? Все хочет прибрать к своим рукам. Пусть он из тухума, пусть он из родственников, женат на аварской дочери наследных ханов, но он чужой, он из Кумыкского ханства, из Темир-Хан Шуры. Он никогда не будет своим. К горлу снова полынью подкатил горький ком, той дикой полынью, как в далеком детстве, когда он впервые испытал её горький вкус. Тогда, давно, с ним сыграли злую шутку, сказав, что эта трава очень приятная на вкус. Он помнит всю жизнь этот вкус полыни, только давно ушло детство и шутки теперь другие… Он с трудом проглотил, казавшуюся горькой, слюну. Он не мог ее выплюнуть на землю. Грех плевать на землю…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.