Полная версия:
Николай Корнеевич Чуковский Водители фрегатов
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Япония тогда была почти неведомой страной, хотя португальцы и испанцы появились в ней ещё в середине XVI века. Впрочем, знаком им был только самый южный остров Японского архипелага – Кюсю, ни на какие другие свои острова японцы их не пускали. Несколько позже на острове Кюсю появились и голландцы. В середине XVII века японцы, возмущённые кознями понаехавших на остров Кюсю иезуитов, изгнали португальцев и испанцев из страны, к великой радости голландцев. Япония объявила себя «закрытой страной» – ни одному иностранному кораблю отныне не разрешалось приближаться к японским берегам. Но торговля с Европой была Японии жизненно необходима, и поэтому для голландских кораблей было сделано исключение. Однако и им разрешили посещать только одну гавань Нагасаки всё на том же острове Кюсю. Голландцы, дорожа своим монопольным положением, безропотно подчинились этому правилу и не пытались нарушать его. Таким образом, и они знали о Японии очень мало, да и то немногое, что знали, держали в строжайшем секрете.
Япония оставалась для европейцев, в том числе и для русских, почти неведомой страной. Никто не знал ни числа японских островов, ни их географического положения, ни их размеров. Японцы при своих редких встречах с европейцами намеренно скрывали все сведения о своей стране и крайне преувеличивали пространство, занимаемое их островами. А между тем все эти сведения вдруг стали чрезвычайно важны для России, потому что Россия, достигнув берегов Тихого океана, оказалась ближайшим соседом Японии.
18 июня 1738 года из Охотска вышли три корабля. «Архангелом Михаилом» командовал сам Шпанберг, «Надеждой» – лейтенант Вальтон, «Св. Гавриилом» – лейтенант Шельтинг. На «Михаиле» было 63 человека, на «Надежде» и «Св. Гаврииле» – по 44. Шпанберг повёл свои корабли прежде всего в Большерецк на восточном побережье Камчатки. 15 июля корабли вышли из Большерецка и направились к югу от Камчатки, вдоль островов Курильской гряды. Расстояния между Камчаткой и Японией Шпанберг не знал и представлял его себе гораздо меньшим, чем оно было в действительности. Русским были известны только самые северные из Курильских островов, и Шпанберга удивило, что гряда тянется так далеко. Остров сменялся островом, а Японии всё не было. Шпанберг заносил каждый остров на карту – и по праву должен считаться первым исследователем Курильских островов. Он прошёл всю Курильскую гряду почти до конца и, если бы продвинулся ещё немного, в то же лето был бы уже в Японии. Но, отправляясь в путь, он совершил ошибку – захватил с собой мало провизии, так как полагал, что Япония близко, – и теперь стал беспокоиться, что, если плавание затянется, на кораблях начнётся голод. Уже 3 августа он отдал приказ поворачивать и возвращаться на Камчатку. Вальтон попробовал с ним спорить и настаивал на необходимости плыть дальше к югу. Но Шпанберг был непоколебим.
Зимовал Шпанберг на Камчатке, в Большерецке. Он, конечно, отлично понимал, что, так как он не достиг Японии, в Петербурге сочтут, что задачи своей он не выполнил. По сообщениям из Охотска он знал, что строительство больших кораблей движется медленно, и догадывался, что и будущим летом плавание в Америку не состоится. Всё это, несомненно, вызовет гнев петербургского начальства и приведёт к самым тяжёлым последствиям для людей, возглавляющих экспедицию. Оставалось только одно: летом 1739 года снова отправиться к югу и уж на этот раз достигнуть Японии.
В 1739 году флотилия Шпанберга вышла из Большерецка-на-Камчатке очень рано – 21 мая. Как и в прошлом году, она шла к югу вдоль Курильских островов. Вальтон, помня, как прошлым летом Шпанберг внезапно повернул назад, не дойдя до Японии, опасался, как бы это не повторилось и теперь. Сам он решил дойти до Японии во что бы то ни стало. И 14 июня он умышленно увёл свою «Надежду» в сторону от заданного курса и отделился от других кораблей, чтобы никто ничего не мог ему приказывать.
16 июня Шпанберг увидел берега Японии – северо-восточное побережье острова Хондо, самого большого из японских островов. Высадиться Шпанберг не решился, потому что навстречу его кораблям вышло больше тридцати мелких японских судов и русские не были уверены в их дружелюбии. Шпанберг повёл корабли вдоль побережья к югу. Японские суда следовали за ним, не отставая. Только 22 июня Шпанберг отважился стать на якорь. Японские суда окружили его. Настала ночь, но на берегу было неспокойно: то там, то здесь вспыхивали сторожевые огни. Когда рассвело, экипажи кораблей, привыкшие к скудной природе Охотска и Камчатки, привыкшие к безлюдью тогдашних русских побережий, были поражены пышной растительностью, богатством и многолюдством селений.
К кораблям устремились японские лодки с товарами. Японцы продавали рис, табак, солёные огурцы, редьку, рыбу. Они отдавали свои товары за сукна и стеклянный бисер. Бумажных же и шёлковых материй, зеркал, ножей, ножниц не брали, потому что всё это было и в Японии. Торгуя, японцы были учтивы и честны. Шпанберг заметил, что доски, из которых сделаны их лодки, сбиты медными гвоздями и только якоря у них железные. Из этого он заключил, что в Японии мало железа.
В середине дня корабль Шпанберга посетили четыре важных японских чиновника. Они были учтивы до крайности, кланялись очень низко. Шпанберг старался принять их как можно лучше, угостил вином. Так как японцы совсем не знали по-русски, а Шпанберг по-японски, то они никак не могли понять друг друга. Объясниться им удалось только тогда, когда Шпанберг развернул перед ними карту мира. Японцы сразу показали на карте и Японию и Россию. Они знаками объясняли Шпанбергу, что русским кораблям находиться здесь нельзя и что он должен уйти от японских берегов. Корабль они осматривали очень внимательно и, как показалось Шпанбергу, были довольны, что на «Архангеле Михаиле» не было пушек.
Прощаясь со своими гостями на палубе, Шпанберг увидел, что корабли его окружены множеством небольших японских судов и лодок – он насчитал их не меньше восьмидесяти. По его подсчётам, на этих судёнышках находилось 900 человек. Хотя люди эти вели себя очень миролюбиво, Шпанберг опасался внезапного нападения, понимая, что он не в силах будет его отразить. И он поспешил поднять якоря и уйти.
14 августа Шпанберг вернулся на Камчатку, в Большерецк, а оттуда через неделю отправился в Охотск. За время его плавания у него на корабле умерло 13 человек – вероятно, от цинги.
Путешествие Вальтона было интереснее и плодотворнее, потому что его штурману Казимерову удалось побывать на берегу. Как уже говорилось, 14 июня Вальтон умышленно покинул Шпанберга. Через два дня, 16 июня, одновременно со Шпанбергом он увидел берега Японии – тот же остров Хондо. Но подошёл он к нему южнее, чем Шпанберг, и поплыл вдоль берегов к югу. Дня через два он заметил на берегу большой город. Он остановился, но на довольно значительном расстоянии от города, так как подойти близко опасался. 19 июня к «Надежде» подошло японское судно, на котором находилось 18 человек. Вальтон позволил японцам подняться на борт и принял их как мог любезнее. Он старался узнать у них, может ли он высадиться на берег, но они либо не понимали его, либо делали вид, что не понимают. А между тем на «Надежде» уже не хватало пресной воды и съездить за водой было необходимо. Вальтон решил рискнуть: он послал за водой на боте штурмана Казимерова, квартирмейстера Черкашенина и шесть человек солдат. Когда бот подходил к берегу, его окружило множество японских лодок – числом более ста. Они шли так близко от бота, что гребцы задевали их вёслами. На берегу собралась толпа, настроенная приветливо и дружелюбно, – приближающемуся боту кланялись с берега. Едва бот пристал к берегу, японцы схватили бочки, наполнили их пресной водой и принесли назад.
Оставив двух солдат караулить бот, Казимеров с прочими пошёл погулять по городку. В одном доме их угостили вином из фарфоровых чашек и закусками – яблоками, померанцами, редькой в сахаре. В другом доме тоже дали вина и накормили варёным рисом. Казимеров отдаривал хозяев цветным бисером для бус. «Ходил я по слободе, в которой дворов например около полуторы тысячи, – писал Казимеров в донесении. – Строение во оной слободе деревянное и каменное, палаты устроены вдоль по берегу близ моря например версты на три, и жители той слободы имеют в домах чистоту и цветники в фарфоровых чашках, также и лавки с товарами, в которых видел я пестреди бумажные и шёлковые, а иного вскорости рассмотреть некогда было; скота имеют у себя коров и лошадей, також и куриц. А хлеба, по-видимому, кроме рису и гороху у них нет; из овощей имеют виноград, померанцы, шепталу и редис».
Когда Казимеров возвращался на корабль, туда же в небольшой лодке отправился какой-то высокопоставленный японец в роскошном шёлковом платье, с саблей на боку. Он привёз Вальтону в подарок кувшин с вином. Вальтон угостил его водкой, которую японец выпил охотно и умело. Разговаривали они только жестами, но Вальтон отлично понял, что японский офицер требует от него, чтобы он ушёл от японских берегов. «Надежда» со всех сторон была окружена множеством небольших японских судов, в которых сидели вооружённые люди. Вальтон понял намёк, и «Надежда» вышла в открытое море. 22 августа 1739 года Вальтон вернулся в Охотск.
Ещё одну зиму участники экспедиции провели в Охотске. Отношения между ними были дурные – теперь не только Шпанберг, но и Чириков ссорился с Берингом. Все трое жаловались друг на друга в Петербург, и все трое просились в отставку. Большие корабли получили уже названия: один назвали «Св. Петром», другой – «Св. Павлом». Но оба они не были ещё достроены. Не были они готовы и к маю следующего, 1740 года, когда из адмиралтейств-коллегии пришла к Берингу такая бумага:
«Из полученных Коллегиею рапортов усмотрено только одно, что леса заготовляются и суда строятся и паруса шьются. А к которому времени будут готовы и в надлежащий путь отправятся, о том не показано. Из чего Коллегия иначе рассуждать не может, что оное чинится чрез не малое время от неприлежного старания к скорому по инструкции исполнению, потому что лесам давно надлежало быть приготовленным и судам построенным и парусам сшитым, а не так, как в оном рапорте объявлено: для парусов тех и для такелажа строятся избы. И оное за основательный резон весьма почитать не надлежит; и для того наикрепчайше подтверждается: суда, ежели паче чаяния, до получения сего указа не достроены, достраивать и подлежащее всё исправлять, и в путь свой отправляться без всякого замедления, не утруждая, яко излишними, без всякого действия переписками и не ожидая впредь подтвердительных указов, понеже о том многими, чрез всю его тамо бытность указами наикрепчайше подтверждено, и в такое не малое время весьма исправиться без всяких представлений уповательно возможно».
После такой бумаги Берингу стало ясно, что медлить больше нельзя и что всякое промедление навлечёт на него беду. Он стал проявлять торопливость, совершенно несвойственную его предусмотрительному характеру.
Тут случилось примечательное событие. В Охотск прибыл из Петербурга новый человек, которому суждена была в экспедиции Беринга особая и важная роль. Человека этого звали Георг Штеллер.
Человек с дурным характером
Георг Штеллер родился в 1709 году в Германии, в той части Баварии, которая называется Франконией. Это был рыжий немец с оттопыренными ушами, небольшой, коренастый, крепкий, несокрушимого здоровья. Подвижной, любознательный, самоуверенный, он обладал несносным, сварливым характером и особым талантом затевать ссоры со всеми, кого встречал на пути.
Он был сыном мастера сапожного цеха. Ещё в детстве проявил он замечательные способности к наукам. В школе он был лучший ученик. Когда профессора университета и советники городского магистрата приезжали в школу, он единственный мог обратиться к ним с приветственной речью по-латыни. Математику он знал лучше своих преподавателей. Он был великий мастер в черчении географических карт. Но наибольшие успехи он оказывал в естественных науках. Двенадцатилетним мальчиком он уже помогал своему учителю составлять атлас бабочек Юго-Западной Германии. Этот атлас впоследствии был напечатан в университетской типографии. Потом он пристрастился к собиранию птичьих чучел, и граф, владелец соседнего замка, однажды приказал его высечь за незаконную охоту в графском лесу.
Но настоящей страстью Штеллера была ботаника. Из года в год каждое лето он собирал цветы и травы, засушивал их, наклеивал на большие листы белой бумаги и подписывал латинские названия. Эту коллекцию растений он пожертвовал в университет.
Окончив школу и сделавшись студентом, Штеллер продолжал усиленно заниматься. Профессора пророчили ему большую будущность. Но характер его становился всё необузданнее. Он умудрялся ссориться даже с самыми расположенными к нему людьми. Каждый вечер в трактире он устраивал побоища. Приземистый, курносый, плечистый, с длинными узловатыми руками, наделённый необыкновенной силой, он стал грозой университета. Он был до невозможности обидчив и подозрителен. Ему постоянно казалось, что все строят против него козни, что все подсмеиваются над его некрасивым лицом, над его оттопыренными ушами. Порой самое невинное слово выводило его из себя. На воображаемые насмешки он отвечал побоями, на воображаемые козни – кознями. Кончилось тем, что его исключили из университета.
Это был непоправимый удар для всей семьи. Отец Штеллера мечтал, что его Георг станет учёным и выйдет в люди. И вот мечты эти рухнули. Георг остался недоучившимся студентом. Обучать его сапожному ремеслу было уже поздно.
Жизнь Штеллера сделалась мрачной и тягостной. Друзей у него не было, все его сторонились. Человек подвижной и энергичный, он не мог оставаться без дела.
И он решил поехать в Россию.
В XVIII веке энергичным, предприимчивым людям Западной Европы, не находившим применения у себя дома, Россия представлялась страной, где можно добиться необыкновенной удачи. До них постоянно доходили слухи о немецких, голландских, датских солдатах, ремесленниках, учителях, которые в России становились полководцами или академиками. Всякого рода знания и умения ценились в петровской и послепетровской России гораздо выше, чем на Западе. На это и рассчитывал Штеллер.
Кроме того, Россия влекла его к себе просто как искренне любознательного человека. Всё в России было не исследовано, неизвестно – и природа и люди. Неизвестно было даже, насколько далеко она простирается на восток… И, взяв у отца на дорогу восемьдесят талеров, двадцатипятилетний Георг Штеллер двинулся в путь.
Он пешком пришёл в Голландию, в большой торговый город Амстердам. Отсюда уходили корабли во все концы света. Штеллер скоро разыскал корабль, отправлявшийся в молодую столицу Московского государства – в Санкт-Петербург. Капитан корабля вёз в Россию сукно для солдатских мундиров и собирался привезти оттуда груз мехов и льна. Штеллер, здоровый и сильный, приглянулся капитану. Он согласился взять его с собой в Россию с условием, что бесплатный пассажир будет работать на корабле наравне с простыми матросами.
Плыли они долго. У берегов Дании их потрепала сильная буря. По пути заходили в Любек, Данциг и Ригу. И в середине августа 1734 года прибыли в устье Невы – через год с небольшим после отъезда Беринга в его вторую экспедицию.
Странный город увидел Штеллер. Петербург существовал уже тридцать лет, но ещё полностью сохранял облик новостройки. На низких болотистых островах росла ольха. На пустырях, в грязи, стояло несколько больших прекрасных зданий, отделённых друг от друга речками, лужами, топью. Рвы, канавы, насыпь пересекали город во всех направлениях. Всюду валялись брёвна и серые глыбы гранита. Сосновые сваи торчали из земли, сдерживая рыхлую, готовую расползтись почву. И ни одного моста во всём городе, ни одной замощённой улицы. Только в тех местах, где дорога пересекала трясину и лошади рисковали провалиться в грязь по брюхо, были набросаны булыжники. Да возле дворцов для пешеходов проложили узкие деревянные мостки. Впрочем, жители Петербурга предпочитали ездить друг к другу на лодках: это было удобнее и безопаснее.
Над городом высились два позолоченных шпиля: с правой стороны Невы – шпиль Петропавловской крепости, с левой – шпиль Адмиралтейства. Адмиралтейский шпиль был ещё не окончен – мастера обивали его листовым железом.
Просторный квадратный двор Адмиралтейства был завален дубовыми брёвнами: там строились громады кораблей. Неподалёку возвышался пышный дворец императрицы – так называемый Летний дворец. За ним был разбит прекрасный парк с гротами, беседками, фонтанами. Его называли Летний сад. А дальше шли жалкие хижины бедняков с крышами из древесной коры.
У речки Фонтанки стоял большой сарай, в котором жил слон, подаренный русской царице персидским шахом. Слона каждый день водил гулять высокий араб – «слоновый мастер». За ним бежала толпа любопытных, главным образом солдат. Мальчишки швыряли в слона камнями из-за забора. А за Фонтанкой начинались леса, в которых прятались разбойники и воры.
Штеллеру часто встречались люди с отрезанными ушами, вырезанным языком, с отрубленным носом, с язвами, выжженными на лбу и на щеках калёным железом. Это были следы пыток.
Необузданное богатство и великолепие уживались тут рядом с потрясающей нищетой и грязью. Вельможи обитали в пышных дворцах, окружённые челядью, разъезжали в золочёных каретах. А из дальних губерний каждый год пригоняли толпы крестьян, чтобы рыть канавы и строить дворцы. Не хватало ни лопат, ни заступов, и они землю носили в подолах, камни ворочали голыми руками, а жили в землянках на болоте. Жалованья им не давали, полагалась только пища, да и ту разворовывали чиновники. Наступали холода, и они мёрзли, мёрли; за городом росли обширные кладбища. Но весной пригоняли новые тысячи, а кладбища, переполненные до краёв, сдавали купцам под огороды; так они и назывались – «огороды на могилках».
Сойдя с корабля, Штеллер ceл в повозку и затрясся по ухабам в Академию наук. Все академики в то время были немцы. Штеллера принял академик Зигфрид Байер. Штеллер рассказал ему, кто он такой, и попросил устроить его на какую-нибудь работу.
– Хорошо, – сказал Байер, – я попробую определить вас домашним врачом к архиерею Феофану.
– Увы, господин академик, – возразил Штеллер, – я не врач, а ботаник. Правда, я изучал немного и медицинские науки, но благодаря проискам всяких подлецов и изменников мне не удалось кончить университет.
– Ничего, обойдётся, – сказал Байер.
Байер написал архиерею почтительное письмо, в котором рекомендовал ему только что приехавшего из-за границы врача. Штеллер взял письмо и вышел.
Архиерей Новгородский и Ладожский Феофан Прокопович был одним из ближайших сподвижников Петра. Родом украинец, он по праву считался одним из самых умных и образованных людей своего времени. Крупнейший церковный вельможа, он интересовался церковью только как одной из форм государственной власти и был, в сущности, равнодушен к религии. Религию свою он в молодости переменил дважды. Молодым человеком он перешёл из православия в католичество и уехал в Рим, где жил и учился при папском дворе. Он в совершенстве изучил древние и новые языки и, главное, овладел основной наукой католицизма – наукой управлять. Через восемь лет он вернулся на Украину, опять перешёл в православие и стал монахом. После полтавской победы Петра над шведами Феофан Прокопович в соборе, в присутствии Петра произнёс проповедь, в которой прославил подвиг русской армии и её вождя. В своей проповеди он страстно, с глубоким пониманием восхвалял Петровские реформы, и, естественно, Пётр был восхищён таким проповедником. Он взял его с собой в Петербург и вознёс на высокие церковные степени. Отменив патриаршество, Пётр стремился полностью подчинить церковь себе, государственной власти; для этого ему нужны были способные деятели, на которых можно было бы положиться. Таким деятелем стал Феофан Прокопович. Он жестоко подавлял церковный раскол, который был формой оппозиции петровским преобразованиям, он подчинял духовенство воле правительства и заставил его разъяснять в церквах правительственные взгляды, он писал стихи, в которых прославлял деяния Петра, произносил блестящие проповеди, в которых восхвалял петровские нововведения, объяснял их пользу и призывал на них Божье благословение. После смерти Петра он помог Меншикову возвести на престол Екатерину. Во время короткого царствования Петра Второго он не был свергнут, подобно Меншикову, – ему удалось уцелеть, отсидеться. При императрице Анне Иоанновне он снова оказался на прежней высоте.
Феофан жил в самом конце Петербургской стороны, на берегу речки Карповки. Штеллер сел на извозчика и поехал по прямой как стрела, непролазной от грязи дороге, которая вела на Каменный остров. Вскоре деревянные домишки, окружавшие Петропавловскую крепость, кончились, и по обеим сторонам дороги потянулся хилый болотный лесок. В то время большая часть Петербургской стороны была покрыта лесом.
Извозчик остановился перед скопищем деревянных строений – приземистых церквушек с зелёными куполами, сараев, кладовок, конюшен и кухонь. Посередине стоял одноэтажный длинный деревянный дом с деревянными колоннами у подъезда – покои его преосвященства. По закоулкам дворов и переходов, между ослепительно-белых гусей и курносых поросят беззвучно бродили и беззвучно шептались монахи – длинные, тощие, остробородые, долгополые, в чёрных клобуках.
Георг Штеллер поселился в доме Феофана Прокоповича. Архиерей обошёлся с ним ласково. По-видимому, его прельстила широкая образованность Штеллера: образованные люди в те времена были редки. Феофан xopошo говорил по-немецки, но со Штеллером предпочитал изъясняться по-латыни, так как считал латынь самым благородным и самым учёным из всех языков.
У Феофана была великолепная библиотека в тридцать тысяч томов на самых различных языках. Штеллер набросился на чтение. Жадный до знаний, он всё схватывал на лету.
Феофан интересовался естественными науками, физикой, географией. Он охотно беседовал со Штеллером о новых открытиях и изобретениях. Был у него в доме большой глобус, и они часто разглядывали его вдвоём. Вопрос о том, соединяется ли Азия с Америкой, занимал и Феофана, и он нередко обсуждал его с молодым немцем. Он отлично был знаком с замыслами Петра, с задачами, поставленными перед экспедициями Беринга, и часто рассказывал о них Штеллеру.
Не забывал Штеллер и своей любимой науки – ботаники. Каждым летом Феофан вместе со своим двором переезжал на дачу в Ораниенбаум. Штеллер уходил в поле, в лес, собирал травы, цветы, мхи. Beчером он садился за стол и подробно описывал по-латыни все найденные растения. Таким образом составилась замечательная книга – первый научный труд о растительности Северо-Западной России. Впоследствии эта книга была издана, и Штеллер стал основателем русской ботаники.
Вначале он совсем не знал русского языка и поэтому ни с кем не общался, кроме Феофана. Но через год он уже свободно объяснялся по-русски и начал вступать в споры и ссоры с окружающими.
Летом 1736 года Феофан опасно заболел. Штеллер испугался. Если Феофан умрёт, он лишится своего единственного покровителя. Он стал просить Феофана, чтобы тот устроил его на какое-нибудь место.
Феофан дал ему рекомендательное письмо, и Штеллера приняли на службу в Академию наук со званием адъюнкта натуральной истории и отправили на Камчатку под начальство капитан-командора Витуса Беринга.
Осенью умер Феофан, а весной 1737 года Георг Штеллер выехал в Сибирь.
Штеллер едет к Берингу
В те времена от Петербурга до Охотского моря нельзя было проехать скорее чем за год. Штеллер этот путь преодолел за гораздо более долгий срок – за три с половиной года.
Самая длинная дорога в мире – через Сибирь – далась ему нелегко. Ехал он один, чин на нём был маленький, и лошадей он доставал с трудом. Шли дни, недели, месяцы, наступили июльские жары, потом дожди, посыпался осенний жёлтый лист, а Штеллер всё скакал и скакал.
Тянулись дремучие леса. Не раз Штеллера будил ночью близкий волчий вой. Лошади шарахались, потом неслись вперёд, дёргая ушами. Он перебирался через высокие горные хребты, переплывал на плотах реки, широкие, как море. Наступила зима, выпал снег. Штеллера пересадили из повозки в сани и повезли дальше. Стужа леденила кровь, вьюги наметали сугробы, реки превратились в огромные ледяные поля, а Штеллер по-прежнему видел качающуюся на козлах спину ямщика.
Люди встречались дo странности редко. Штеллер порой по неделям не видел ни одной деревушки. Эта необъятная страна была пустыней. Лишь порой он нагонял толпу, пешком бредущую по нескончаемой дороге.
– Гей, берегись!
Люди сторонились и оборачивались. Штеллер видел лица, изуродованные калёным железом, голое тощее тело, торчащее из рваных лохмотьев, руки и ноги, переломанные на дыбе. Это были сосланные после пыток в Сибирь на каторжные работы.