Николас Халифа Седьмой Реагент

Это был он. Я знал. Даже на таком расстоянии. Эта странная, не по-детски прямая осанка. Эта отрешенная уверенность в движениях.

«Куда? – застучала мысль. – Куда ты идешь, мальчик? Что ты ищешь в три часа ночи?»

Он вышел на лунную мостовую. Не оглядываясь. Не крадучись. Шел ровно. Спокойно. Будто шел по коридору школы. А не по спящему, полному опасностей городу.

Я прижался лбом к ледяному стеклу. Дыхание затуманивало обзор. Я стирал его дрожащей рукой.

Он двигался на восток. К Неве. К островам. Туда, где город становился реже, пустыннее. Где были старые дачи, заросшие парки, заброшенные лаборатории.

Мои мысли, сбитые, испуганные, метались, как пойманные мухи.

Он спятил. Холодный удар по голове. Лунатизм.

Нет. Он не спит. Он в сознании. Я вижу по тому, как он движется.

Он идет на встречу. К кому? К тем, кто знает его отца? К призракам?

Или… он идет на охоту?

Последняя мысль заставила меня содрогнуться. Вспомнились его вопросы. Его знания. Холодный, аналитический взгляд на мир. Как у хирурга. Или у палача.

Он уже почти скрылся из виду. Тень, растворяющаяся в тени.

Что делать? Кричать? Разбудить мать? Поднять на ноги весь дом? Бежать за ним? Старый, больной, едва волочащий ноги учитель? Я не догоню. И что я скажу? «Вернись, мальчик, тут безопасно»? Безопасно? На этом чердаке? С протекающей крышей и голодом? Это – ложь.

И еще одно чувство, гнусное, постыдное, поднималось в груди. Научный интерес. Любопытство алхимика, видящего, как его теория обретает плоть.

Он – аномалия. Живое нарушение всех законов. Ребенок, в котором живет знание старика. Холодная, бездушная логика, будто пересаженная из другого, чужого сознания. Я боялся этого. Я предупреждал себя. Но теперь, глядя на эту исчезающую тень, я понимал – я хочу знать. Докопаться до сути. Увидеть, к чему это приведет. Даже если это ужаснет. Даже если это убьет.

Я – единственный свидетель. Хранитель его страшной тайны. И соучастник.

Он свернул за угол. Исчез.

Я остался один у окна. Давление в висках. Ледяные пальцы, сжимающие горло. Пустота на его кровати за спиной.

Я не сдвинулся с места. Я ждал. Прикованный к этому окну, как к подзорной трубе, направленной в бездну. Ждал, что он вернется. И боялся этого. Боялся того, что вернется. Боялся взгляда, который он бросит на меня, зная, что я видел. Зная, что его тайна – уже не совсем его.

И я ждал. В леденящей тишине ночи. Слыша только одно – тяжелый, прерывистый стук собственного сердца. И шепот старых, пыльных книг на полках, которые, казалось, тоже затаили дыхание в ожидании развязки.

Глава 6

Чердак встретил его тем же мраком, тем же запахом сырости и старых книг. Я не сдвинулся с места. Сидел в своем кресле, спиной к двери. Но я слышал. Тихий скрип ступеней. Едва слышный щелчок замка. Шаги – легкие, точные, без тени усталости или осторожности. Он вошел. Как будто возвращался с прогулки, а не с ночного бдения.

Я не оборачивался. Смотрел на потухшую горелку. На моем столе стоял холодный чай в стеклянной колбе. Я не пил его. Просто держал руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

Он прошел к своей койке. Скинул старое пальтишко. Повесил его на гвоздь с той же методичной аккуратностью, с какой измельчал серу.

– Не спали, Леонтий Васильевич? – его голос был ровным. Без вызова. Без страха. Констатация факта.

Я медленно повернул голову. Он стоял, освещенный бледным предрассветным светом, пробивавшимся сквозь грязное стекло. Лицо бледное. Глаза – два темных омута. Ни тени смущения.

– Где ты был? – спросил я. Голос мой прозвучал хрипло, чужим.

Он помедлил секунду. Не для того, чтобы придумать оправдание. Чтобы оценить, сколько информации можно выдать.

– Смотрел город. Ночью он другой. Виден лучше.

– Виден? – я сжал ручки кресла. – Что можно увидеть в три часа ночи? Кроме теней и пороков?

Он подошел к столу. Встал напротив меня. Его взгляд был тяжелым, аналитическим.

– Вы слышали? Про женщину. В канале.

Меня будто обдали кипятком. Легкие сжались.

– При чем тут это? Ты что, ходил… смотреть на нее?

– Я ходил смотреть на место, – поправил он мягко. – Полиция все испортила. Топталась. Но кое-что осталось.

Воцарилась тишина. Я слышал, как в соседней комнате поворачивается во сне его мать.

– Она была не проституткой, – сказал он вдруг. Его тон был таким, каким я когда-то объяснял ему свойства кислот. – Одежда. Дешевая, но крепкая. Практичная. Руки. Я разглядел их, пока санитары грузили тело. В мозолях. Но не грубых, от физического труда. От мелкой, монотонной работы. Швея. Или переплетчица. Она шла с работы. Ночная смена.

Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на него.

– Ее убил не клиент. И не маньяк в привычном смысле. Тот, кто это сделал… он не испытывал к ней ненависти. Или страсти. Это был… акт чистого функционала.

– Функционала? – я прошептал. – Рафаил, у нее вырезали внутренности!

– Именно, – кивнул он, и в его глазах вспыхнул холодный, ледяной огонь. Интерес. Чистый, незамутненный интерес. – Но не все. Селезенку оставили. Печень и почки извлекли. Аккуратно. С профессиональной точностью. Но не для еды. И не для ритуала.

– Как ты можешь это знать? – голос мой сорвался.

– Потому что ритуальные убийцы – беспорядочны. Они следуют символам. А здесь – только эффективность. У нее взяли то, что можно использовать. Медицина? Возможно. Но не официальная. Подпольная. Черный рынок. Ее убили не из жажды крови. Ее… разобрали на запчасти. Как старый механизм.

От его слов стало физически холодно. Я содрогнулся.

– А удавка? – сказал он, глядя на меня, будто экзаменуя. – Вы не задавались вопросом, почему удавка? Питер полон ножей. Бритв. Топоров. Огнестрела. Но убийца выбрал веревку. Бесшумно. Не пачкается кровью. Это орудие палача. Или охотника. Он подошел сзади. Она его не видела. Не было борьбы. Только тишина. И эффективность.

Он помолчал, давая мне впитать это.

– Полиция ищет садиста. Истерика. Они смотрят на следы крови. А нужно смотреть на пустоту. На то, чего нет. На органы, которые стали товаром. На жизнь, которую списали в утиль. Это не преступление страсти. Это… бухгалтерия. Кто-то в этом городе наладил производство. И мы видим только… отходы.

Я встал. Меня качало. Комната поплыла перед глазами.

– Ты… ты сумасшедший. Ребенок, который рассуждает об убийстве, как о… о химической формуле!

Он не моргнул.

– Формулы – это истина. И этот убийца – человек истины. Холодной. Безжалостной. Как серная кислота. Она не злится. Она просто разъедает то, что в нее бросили.

Мы стояли друг напротив друга. Разделенные столом. И пропастью. Он – двенадцатилетний мальчик с глазами старика. Я – старик, чувствующий себя потерянным ребенком.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – выдохнул я.

Он наклонил голову.

– Потому что вы спросили. И потому что вы единственный, кто поймет. Вы ищете истину в колбах и книгах. А она… она здесь. На улицах. Она пахнет кровью и страхом. И она гораздо проще, и гораздо страшнее, чем все ваши алхимические трактаты.

Он повернулся и пошел к своей койке. Разговор был окончен.

Я остался один. С его словами. С его леденящим, бесчеловечным анализом. С пониманием, что ночь породила не просто тайну. Она породила монстра. И этот монстр стоял сейчас в нескольких шагах от меня. Не там, в туманных улицах. А здесь. На моем чердаке. И я, старый, глупый учитель, собственными руками поднес факел к этой пороховой бочке. И теперь мне оставалось только ждать взрыва.

Глава 7

Туман был еще гуще, чем в ту ночь. Он впитывал звуки, превращая мир в ватную, безвоздушную ловушку. Я стоял под аркой напротив. Там, где стоял дед Леонтий, наблюдая за мной. Теперь я был по эту сторону. На той же линии, что и убийца.

Место было оцеплено. Глупая, ненужная предосторожность. Полосатая лента хлопала на ветру, мокрая, беспомощная. Они уже все унесли. Все, что считали важным. Тело. Вещественные доказательства. Свои примитивные теории.

Но место всегда помнит. Оно впитывает историю в камни, в грязь, в сам воздух. Нужно только уметь слушать.

Я перешел улицу. Бесшумно. Не как вор. Как тень. Лунный свет был моим союзником, он отбрасывал достаточно света, чтобы видеть, но не настолько, чтобы меня заметили.

Они нашли его здесь. Во дворе-колодце. Забитом мусором, старыми ящиками. Мужчина. Лет сорока. По словам водовоза – мелкий канцелярский служащий. Жил один. Никому не нужен.

Я закрыл глаза. Вдохнул.

*Запах.*

Не просто вонь гнили и нечистот. Это поверхностный слой.

Глубже.

Запах страха. Кислый, животный. Он уже выветрился почти. Но молекулы остались. Цепляются за кирпич.

И еще что-то. Химическое. Сладковатое. Медицинское. Хлороформ? Эфир? Да. Эфир. Резкая, обжигающая нотка. Его усыпили. Сначала. Не было борьбы. Значит, подошел близко. Вызвал доверие. Или был сильнее.

Я открыл глаза. Обошел предполагаемое место, где лежало тело. Полиция топталась, смотрела под ноги. Они искали отпечатки сапог, окровавленный нож.

Я смотрел не туда.

*Земля.*

Мятая, влажная глина. Следы. Много следов. Грубые сапоги городовых. Но среди них… там. У стены. Почти сливающийся с тенью. Отпечаток. Узкий, длинный. Не сапог. Не башмак. Нечто вроде галоши. Или медицинской бахилы. Специфический, рифленый протектор. Чистый. Слишком чистый для этих дворов. Убийца заботился о гигиене. Даже здесь.

Я присел на корточки. Не касаясь земли руками. Рассмотрел ближе.

Вмятины глубокие. Человек среднего веса. Стоял неподвижно. Долго. Наблюдал? Ждал? Или… работал.

Мой взгляд скользнул по стене. На уровне пояса. Кирпич. Старый, пористый. Что-то… темное. Не грязь. Не плесень. Более плотное. Я наклонился ближе.

*Частицы.*

Крошечные, почти невидимые вмурованные в шероховатую поверхность кирпича брызги. Не крови. Крови здесь не было. Его задушили. Как и ту женщину. Эффективно. Аккуратно.