Николас Халифа Исповедь Нарцисса

Она не испугалась. Просто поставила недопитый бокал на полку, взяла свою мокрую книгу и, не оглядываясь, пошла прочь, к выходу, оставляя за собой след на мокром полу, который мгновенно испарился.

Он смотрел ей в спину. Гнев кипел в нем, но был вялым, как все в этот день. Он повернулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку – не шампанское, а что-то крепкое, темное – и отпил прямо из горлышка. Огонь хлынул внутрь, выжигая стыд, злость, эту щемящую, неуместную правоту в ее словах.

Если шум достаточно громок, можно не слышать тишину внутри.

Он стал центром урагана. Поднял бутылку, крикнул что-то непристойное, и толпа взревела в ответ. Девушки облепили его. Музыка стала еще громче. Он танцевал, пил, смеялся, целовал незнакомые губы, чувствуя под ними все тот же безвкусный силикон.

Монтажная нарезка, ускоряющийся темп:

Рука, тянущаяся за следующей бутылкой.

Мерцающие огни бассейна, сливающиеся в полосы.

Искаженные гримасы смеха на лицах.

Его собственное отражение в темном окне – расплывчатое, дикое.

Падение в бассейн вместе с кем-то, всплеск, пузыри, руки, тянущиеся к нему.

Потом – тишина. Не настоящая. Звенящая тишина в ушах, наполненная отголосками гула. Он лежал на лужайке, в стороне от бассейна, на спине. Вечеринка выдохлась, переместилась внутрь, ее приглушенные звуки доносились из раскрытых дверей гостиной.

Небо над Лос-Анджелесом никогда не было по-настоящему черным. Световой смог окрашивал его в грязно-лиловый, больной цвет. Но звезды, самые яркие, самые настойчивые, все же пробивались. Холодные, белые, невероятно далекие точки.

Он смотрел на них пьяным, нефокусирующимся взглядом. В голове плавала обрывками фраза Шанталь: «пустота в дорогой оправе». Плавал образ Инес: «Я боюсь остаться одна». Плавало лицо какого-то мальчика, Мигеля, которого он никогда не видел.

Он попытался поднять бутылку, но она оказалась пуста. Он швырнул ее в сторону, в темноту. Стекло звякнуло о камень и разбилось. Никто не среагировал.

Он закрыл глаза. Мир закачался. Его тошнило, но не от алкоголя. От всего. От этого вечного праздника, который был похоронным пиром по его собственной душе.

Он снова открыл глаза, уставившись в бесконечность. Звезды смотрели на него без осуждения, без интереса. Они были такими же, как он. Прекрасными. Холодными. Мертвыми внутри, сжигающими себя в миллионах световых лет от кого бы то ни было.

И в этот момент, в промежутке между одним пьяным вздохом и началом следующего похмелья, Вальтер ди Сант-Анджело понял – или ему показалось, что понял – что он никогда не был так близок к истине, как сейчас, лежа в собственной блевотине под равнодушными очами вселенной. Он был ничем. И весь этот шум был лишь криком этого ничто, пытающегося доказать, что оно существует.

Тьма накрыла его без сновидений. Последним ощущением был холод травы под спиной и далекий, холодный свет звезд над головой – таких же одиноких, таких же ненужных, как он сам.

Глава 5: Удар и отражение

Боль пришла первой. Не как ощущение, а как самостоятельная сущность, поселившаяся у него в черепе. Она пульсировала за глазами, синхронно с едва уловимым гулом, оставшимся от вчерашней музыки. Он открыл один глаз. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, ударил прямо в зрачок – острый, белый, безжалостный, как скальпель.

Он застонал и попытался повернуться. Тело отозвалось скрипом и протестом каждой мышцы. Он лежал не в постели, а на холодном мраморном полу гостиной, завернутый в полувлажный от пролитых напитков ковер. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пахнущим перегаром, сигаретным пеплом, потом и чем-то кислым – следами человеческого веселья, которое всегда скисает к утру.

Он поднялся на локти. Мир поплыл. Картина открылась во всей своей неприглядной славе: пустые и опрокинутые бутылки, словно павшие солдаты на поле боя гедонизма; пятна на бархатном диване; чей-то серебряный блесток, прилипший к стеклу столика; одиночная туфля на высокой шпильке, брошенная у камина.

Он потянулся к ближайшей бутылке с остатками воды. Пластиковая, дешевая. Он отхлебнул, и теплая, плоская жидкость едва смочила пересохшее горло. И тогда, вместе с глотком, к нему вернулось воспоминание. Не образ. Не картинка. А ощущение.

Жаркое прикосновение ладони к его щеке. Резкий, хлесткий звук. И голос. Женский, пронзительный, полный не презрения, а почти физической боли: «Бездушный урод».

Шанталь.

Он поднес руку к лицу, к той самой щеке. Физической боли не было. Но под кожей, в глубине кости, будто горел отпечаток. Фантомная боль от правды, которая ударила сильнее любой пощечины.

Он поднялся, пошатываясь, и побрел по вилле. Его отражение мелькало в полированных поверхностях: в темном экране выключенного телевизора, в медной панели вытяжки, в стеклянной дверце шкафа. Везде он видел неясный силуэт – сгорбленный, помятый, с дико взъерошенными волосами. Карикатуру на самого себя.

Он дошел до главной ванной комнаты. Включил свет. Люминесцентные лампы холодного спектра залили пространство безжалостным операционным светом.

И он увидел себя.

Вальтер ди Сант-Анджело в полный рост. В том же, что и вчера, смятом шелковом халате, распахнутом на груди. Лицо было бледным, землистым. Темные круги под глазами выглядели как синяки. В уголке губ – засохшая капля чего-то красного. Вино? Губная помада? Он не помнил.

Но это были мелочи. Его взгляд прилип к глазам. К своим собственным глазам в зеркале. В них не было ни величия, ни цинизма, ни даже скуки. В них было пустое, животное недоумение. Взгляд существа, которое проснулось не в своей норы, не понимая, как оно здесь оказалось и кто оно такое.

«Бездушный урод».

Слова отозвались в тишине ванной, словно их кто-то прошептал.

Он подошел ближе к зеркалу, почти вплотную, упираясь руками в раковину из оникса. Он вглядывался в свое отражение, как археолог в древний, испорченный текст. Он искал там гения. Искал того, кто когда-то раскрывал невозможные дела. Искал следы того, кто считал себя выше всего этого – выше боли, выше привязанностей, выше морали.

Но зеркало возвращало ему лишь оболочку. Красивую, дорогую, но пустую оболочку. Маску, под которой не было лица. Что толку в зеркале, если оно отражает лишь оболочку?

Его взгляд упал на разбитый хрустальный бокал, лежавший в раковине. В одном из крупных осколков, в его искривленной, неправильной поверхности, его лицо отразилось иным – раздробленным, уродливым, составленным из острых, нестыкующихся граней. Это было ближе к правде.

Он выключил свет и вышел из ванной, не в силах больше смотреть. Он прошел через гостиную, через террасу, к бассейну. Вода за ночь отстоялась, стала прозрачной и холодной. Мельчайший мусор плавал на поверхности, как пепел.

Он опустился на колени у самого края и заглянул внутрь. Солнце, отражаясь в воде, рисовало на дне дрожащие световые узоры. А среди них, искаженное рябью, плавало его лицо. Оно колыхалось, расползалось, собиралось вновь – беспокойное, непостоянное, не имеющее твердой формы. Как дым. Как призрак.

И в этот момент трещина, нанесенная пощечиной и словами Шанталь, разошлась. Его нарциссизм, этот алмазный панцирь, не раскололся, но в нем появилась глубокая, неизбежная щель. Через нее просочилось нечто чужое, невыносимое: стыд. Не за пьянство, не за разврат. А за то, что она, незнакомка, увидела его настоящего. И назвала его тем, чем он был.

Он отшатнулся от воды, как от огня. Встал. Его голова все еще раскалывалась, но теперь боль была четкой, почти очищающей. В ней прояснилась одна мысль, простая и неумолимая.

Ему нужно сделать что-то. Не для бабушки. Не из жалости. Для себя. Чтобы доказать… кому? Себе? Ей? Призраку в зеркале?.. Что там, внутри этой оболочки, еще что-то есть. Хоть что-то.

Он вернулся в дом, нашел свой телефон, валявшийся под диваном. Села почти не было. Он подключил его к зарядке и, дождавшись, пока на экране появится значок жизни, нашел в контактах номер.

«Лео. Личный ассистент и архивариус. Звонить только в случае апокалипсиса».

Он набрал номер. Тот взял трубку после первого гудка. Голос был ровным, бодрым, лишенным каких-либо следов вчерашнего дня.

– Мистер ди Сант-Анджело. Чем могу служить?

Вальтер закрыл глаза, собирая слова. Его голос прозвучал хрипло, но твердо.

– Лео. Есть дело. Частное. Тихая проверка. Никаких официальных запросов от моего имени. Понял?

На той стороне царила тишина. Лео обрабатывал информацию. Вальтер не звонил ему с «делами» почти три года.

– Понял, сэр. Что именно?

– Пропавший подросток. Мигель Гарсиа. Шестнадцать лет. Исчез три недели назад, а по факту – больше месяца. Район Ист-Лос. Общественный колледж на Вестерн-авеню, вероятно. Автомастерская на Санта-Моника, где он подрабатывал. Найди все, что можно. Расписание. Камеры наблюдения в радиусе пяти блоков от колледжа и работы. Полицейские отчеты – купи, достань, как хочешь. Особое внимание на… – он заколебался, вспоминая глаза Инес, полные не того страха, – на любые странности. На то, что не сходится. Даже в мелочах.

– Бюджет? – спросил Лео без эмоций.

– Без ограничений. Но тихо. Очень тихо.

– Будет сделано, сэр. Когда вам представить первую сводку?

Вальтер посмотрел на свое отражение в черном экране выключенного телевизора. Там был лишь смутный силуэт.

– К концу дня. Я буду ждать.

Он положил трубку. Тишина виллы, еще недавно давящая и мертвая, теперь казалась иной. Она была настороженной. Звенящей ожиданием. Он подошел к окну и распахнул шторы. Весь Лос-Анджелес лежал перед ним, купаясь в утреннем солнце.

И впервые за много лет Вальтер ди Сант-Анджело смотрел на него не как на свою собственность, а как на поле битвы, на котором ему предстояло сразиться с самым неуловимым противником – с правдой о самом себе. И первым шагом на этом пути будет поиск чужого пропавшего мальчика.

Глава 6: Первая нить

Сумерки окрасили кабинет-библиотеку в цвет выдержанного вина. Последние лучи солнца цеплялись за корешки книг в дубовых стеллажах, достигавших потолка. Большинство томов никогда не открывались – они были частью интерьера, как и антикварный глобус или бронзовая статуэтка Меркурия. Но сейчас в комнате царила иная энергия. Беспорядок иного порядка.

В центре, на массивном столе из темного зебрано, стоял открытый ноутбук с ультратонким экраном. Рядом – распечатанные карты района Ист-Лос, испещренные пометками тонким перманентным маркером. Лист бумаги с хронологией исчезновения Мигеля, составленный со слов Инес. И диктофон, на котором тихо, с помехами, играла запись ее голоса.

Вальтер сидел, откинувшись в кресле из кожи цвета оливок. На нем был простой черный кашемировый свитер и темные брюки. Внешне – картина спокойствия. Но внутри шел танец. Тот самый, красивый и методичный, который он не исполнял годами.

Головная боль отступила, сменившись холодной, кристальной ясностью. Похмелье стало фоном, белым шумом, на котором ярче горели сигналы ума. Он закрыл глаза, давая голосу Инес литься в тишину комнаты.

«…видела наш сосед, мистер Эрнандес. Он сказал, что поздно вечером, когда возвращался с работы, видел Мигеля у магазина. С ним был какой-то мужчина… они садились в машину…»

– Стоп, – пробормотал Вальтер, не открывая глаз.

Он отмотал запись назад.

«…видел Мигеля у магазина. С ним был какой-то мужчина, высокий, в кепке. Они садились в машину. Белую, большую. Мистер Эрнандес сказал, как будто внедорожник. Но темно было…»

Вальтер открыл глаза. Взгляд его был острым, сфокусированным на точке в пространстве перед собой. Он взял листок с хронологией. Там было аккуратным почерком выведено: *«Сосед Эрнандес. Видел белый внедорожник (типа SUV). 22:30. Угол Вестерн и 6-я стрит»*.

Он развернул карту района. Перекресток Вестерн и 6-я улица. Плотная, почти трущобная застройка. Узкие проулки, дешевые многоэтажки, мелкие магазинчики. Он взял планшет, открыл базу данных Лео. Там уже были первые выжимки: полицейский отчет со слов того же Эрнандеса. Описание то же: «белый внедорожник, возможно, Chevrolet Tahoe или Ford Explorer».

Вальтер встал и подошел к окну, глядя не на город, а внутрь себя, в ту лабораторию логики, которая медленно просыпалась. Что-то царапалось. Несоответствие. Не факта, а контекста.

Он вернулся к столу и открыл на ноутбуке стрит-вью того самого перекрестка. Прокрутил. Узкая улица. Припаркованные старые седаны, минивэны, пара пикапов. Плотно. Очень плотно.

«Белый внедорожник. Большой. Tahoe. Explorer».

Он мысленно примерил габариты такого автомобиля к той улице. Ширина. Длина. Потом он открыл файл с данными по угону и ДТП в том районе за последний год. Фильтр – крупные SUV. Их были единицы. В основном – старые, темных цветов. Белых почти не было.

Почему?

Он знал почему. Это был район бедности. Большая, новая, белая машина – здесь она не просто выделялась. Она была бы как павлин в курятнике. Мишенью для вандалов, зависти, внимания. Такие машины здесь не жили. Они могли проехать транзитом. Но чтобы заехать на узкую, темную улицу и забрать кого-то…

Он снова вернулся к записи. Включил.

«…садились в машину. Белую, большую. Мистер Эрнандес сказал, как будто внедорожник. Но темно было…»

«Но темно было».

Ключ. Не в факте, а в неуверенности. Свидетель, который плохо видел, но почему-то уверенно определил тип и цвет машины в темноте. Слишком уверенно для условий.

Вальтер набрал номер Лео.

– Данные по соседу. Эрнандес. Полные имя, возраст, работа, судимости. И – что он водит. Какую машину. Срочно.

Он положил трубку и снова погрузился в танец. Он расхаживал по кабинету, пальцы машинально перебирали края стола, как клавиши. Его ум, долго дремавший, теперь ликовал. Он снова чувствовал это – легкий электрический трепет, когда хаос фактов начинал подчиняться внутренней гармонии, когда из каши деталей выступал призрак истины.

«Загадки – единственные любовницы, которые никогда не надоедают», – пронеслось в голове. И это было правдой. Женщины были предсказуемы. Деньги – скучны. Алкоголь – туп. Но вот эта маленькая, кривая нестыковка в рассказе старика… Она дразнила. Она обещала глубину. Она была тайной, и тайны были единственным, что еще могло зажечь в нем искру.

Звонок Лео прервал его.

– Эмилио Эрнандес. Пятьдесят четыре года. Работает уборщиком в офисе на Уилшир. Судимостей нет. Водит… – на другом конце прозвучало легкое покашливание, – Nissan Sentra 2008 года. Серебристый.

Вальтер почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Не улыбка торжества. Улыбка узнавания.

– Спасибо, Лео. Продолжай копать по колледжу и мастерской. И найми кого-нибудь незаметного, чтобы понаблюдал за самим Эрнандесом. Несколько дней.

Он положил трубку и подошел к карте. Взгляд его упал на перекресток, отмеченный красным кругом. Сосед, который водит старый серебристый седан, в темноте уверенно опознал «большой белый внедорожник». Это могло быть ошибкой. Паникой. Или… подсказкой. Может, Эрнандес что-то знал? Может, его «попросили» дать такое показание? А может, он просто хотел помочь бедной бабушке, приукрасив историю для полиции, чтобы те взялись серьезнее?

Неважно. Важно то, что рассказ был кривым. А кривизна – это начало. Это первая нить, торчащая из гладкого полотна лжи или заблуждения. И за эту нить можно было потянуть.

Он больше не мог сидеть в этой библиотеке, в этом храме искусственного покоя. Информации с экрана было недостаточно. Ему нужно было почувствовать место. Увидеть ту улицу своими глазами. Вдохнуть ее воздух. Услышать ее звуки. Правда всегда была тактильной. Ее нельзя было понять, ее нужно было ощутить кожей.

Он вышел из кабинета, решимость в каждом шаге. Прошел мимо бассейна, вода в котором отражала первые звезды, не глядя на него. Вошел в гараж. Его рука потянулась к ключам от Ferrari, но замерла в воздухе. Красный суперкар на тех улицах будет сильнее прожектора.

Он прошел дальше, к дальнему углу, и снял с крючка ключи от старого, пыльного Range Rover в матово-черном цвете. Машина для поездок на ранчо, которое он так никогда и не купил. Она была неприметной. Идеальной.

Через несколько минут черный внедорожник тихо выскользнул с виллы и растворился в вечернем потоке машин, направляясь на восток, туда, где за яркими огнями Сансет-бульвара начинался другой Лос-Анджелес. Тот, что Вальтер ди Сант-Анджело много лет учился не замечать. Теперь он ехал ему навстречу, ведомый первой тонкой, дрожащей нитью правды.

Глава 7: Встреча с Вызовом (Шанталь)

Ист-Лос был другим миром. Воздух здесь гудел не гулким басом, а визгом тормозов, криками на испанском, запахом жареной кукурузы и выхлопных газов. Вальтер припарковал Range Rover в тени под раскидистым фикусом и вышел, стараясь не привлекать внимания. Его темная, дорогая одежда здесь была так же неуместна, как костюм астронавта в деревенском кабаке.

Он прошел по Вестерн-авеню. Магазин, где, по словам Эрнандеса, видели Мигеля, оказался крохотной лавкой с граффити на ролл-ставнях. Он постоял несколько минут, вглядываясь в грязное стекло, пытаясь представить сцену: темнота, мальчик, мужчина в кепке, белый внедорожник… Не сходилось. Просто не было места, чтобы такую махину припарковать, не перекрыв пол-улицы. Да и следов не осталось бы – она раздавила бы пару мусорных баков.

Сосед Эрнандес, как выяснил Лео, жил в одной из коробок-многоэтажек напротив. Вальтер решил не подходить. Пока. Наблюдение было правильным ходом. Он почувствовал разочарование, которое быстро сменилось знакомым азартом – препятствие было частью игры.

Внезапно его телефон завибрил. Лео.

– Сэр, по колледжу. Мигель был записан на два курса: математика и история искусства. Но на занятиях последние три недели до исчезновения появлялся редко. Официально – справка от врача. Неофициально… в деканате шепчутся о каком-то «увлечении». Мол, связался с какой-то компанией.

– Какой компанией? – буркнул Вальтер, отходя в подворотню от шума улицы.

– Неясно. Может, уличная банда. А может… что-то связанное с арт-сценой. История искусства. Вы же помните, его последнее известное место – не колледж, а автосервис. Но по автосервису – чисто. Парень работал, потом ушел и не вернулся. Никаких конфликтов. И тут – странность. Хозяин мастерской, когда полиция ушла, сказал одному из механиков по-испански: «Надеюсь, парень не полез в ту кроличью нору».

– Кроличью нору?

– Да, сэр. Дословно. «La madriguera del conejo».

Арт-сцена. Кроличья нора. История искусства. Пазл не складывался, но обретал странные очертания. Вальтер почувствовал, как его разум, словно собака-ищейка, уловил новый, неожиданный след. Он поблагодарил Лео и положил трубку. В голове вертелась фраза. «La madriguera del conejo». Звучало почти по-детски. Или на жаргоне.

Он поднял голову и увидел афишу, наклеенную на фонарный столб. Авангардная выставка «Перфоманс забвения» в галерее «Химера» в даунтауне. Ничего особенного. Но внизу мелким шрифтом: «Куратор – независимая арт-группа «Уоррен»». Уоррен. Warren. Кроличья нора в «Алисе в Стране чудес». Слишком большое совпадение, чтобы быть просто совпадением.