Никита Мамонов Побочный ущерб

Он на мгновение задержал дыхание, будто прислушиваясь к чему-то невидимому.

«Значит, можно начинать», – подумал он и чуть заметно улыбнулся.

– Антон Михайлович, вы идёте или…

– Слава, чё ты жужжишь, бл*, под ухом? – Антон раздражённо выдохнул, не выдержав очередного глупого вопроса охранника. – Или ты меня из моей же машины выгнать собрался?

– Н-нет, я просто…

– Ой, закрой уже хайло.

Он достал из внутреннего кармана прозрачный зип-пакетик, вытряхнул на ладонь тонкую дорожку и втянул носом. Много нельзя – отец мигом заметит, но без этого туда идти было невозможно.

– Жди. Я с этим дьяволом долго не задержусь. – Он хлопнул дверцей и направился к дому.

Шестнадцатое сентября – день рождения Михаила Морозова. Узкий круг, никаких посторонних: только семья, немного вина и бесконечные рассказы о том, как отец в очередной раз «всех переиграл». Трёхэтажный коттедж у Бердского залива был, как всегда, ослепительно бездушен: спортзал, бассейн, кинозал, винный погреб, десятки комнат, в которых, кроме уборщицы, никто не бывал.

Сегодня гостей почти не было. Бизнес-партнёры заняты войной с «варягами» из Москвы, и потому – лишь Юля, Света и их благоговейно поддакивающие мужья.

Антон позвонил. Дверь открыла горничная – в доме уже пили и смеялись. Он, как обычно, опоздал. Точнее – специально не торопился. Быть здесь трезвым было равносильно пытке. Даже под вином слушать отцовские остроты и смотреть, как зятья ловят каждое слово «патриарха», было невыносимо.

В руках у Антона – аккуратно завернутый подарок. Единственный, кто знал, сколько в этом неумелого старания, – сам он. Ни разу за всю жизнь отец не сказал «молодец». В детстве – дурацкие поделки, потом – подарки, купленные на отцовские же деньги. Ружьё – «слабое, голубей пугать», часы – «цыганщина», портрет – «кич», запонки – «никчёмные».

А Юля с Светой могли принести хоть букет пластиковых роз – и услышать в ответ: «Молодцы, девчонки». Говорят, что любовь надо заслужить. Жаль не говорят как именно.

– Антошка! – Юля первая заметила его, быстро подошла, обняла и поцеловала в щеку. – Привет, дорогой. Садись, мы как раз есть начинаем.

– Ага, хорошо.

Юля была старшей – и, пожалуй, единственным человеком в этом доме, к кому Антон до сих пор чувствовал тепло. После смерти матери ему было десять, и именно Юля взяла на себя её роль. Пока отец отвечал на любую ошибку криком и пощёчиной, а со Светкой они сражались за всё – от внимания отца до последнего кусочка торта, – Юля учила не озлобляться. С детства он помнил её тихие объятия после очередного скандала и тёплое «не бери в голову». За это он был ей по-настоящему благодарен.

Щёлк – по затылку прилетел знакомый щелбан.

– Чё расселся? Хоть бы сходил, посмотрел, как мужики мясо жарят, – из-за спины вынырнула Света, с фирменной ухмылкой. – Вечно тебя ждать надо, принца.

– Классно, что там хоть мужики есть. Представь, если бы за мясом следил твой муж, – Антон парировал мгновенно.

Она показала ему язык, он ей – кривую рожу.

Между ними по-прежнему оставалось то детское подшучивание, за которым когда-то скрывалась ненависть. Соперничество из детства не умерло, просто устало. Теперь оно звучало почти по-семейному, как старая песня, которую оба знают наизусть.

– А, вот и мясо! – громогласно возвестил Михаил Морозов, входя в комнату. За ним – два зятя, согнувшихся под тяжёлыми подносами с жареной дичью.

На самом деле, это могла сделать прислуга, но Михаилу нравилось время от времени «играть в повара», особенно если жаркое было из зверя, убитого им же.

– С днём рождения, пап, – Антон поднялся и приобнял отца. Тот хлопнул его по спине одной рукой – формально, без тепла.

– Чего раньше не мог приехать? Сильно занятый стал?

– Пробки. Стоял в них час.

– Интересно. То есть все, несмотря ни на что, приехали заранее, а родной сын вваливается под конец. Может, не в пробках дело, а?

Голос отца стал резким, как треск дров в камине. Ещё секунда – и пламя вспыхнет.

– Пап, пап, ты же помнишь про давление. Садись, давай, – Юля, как всегда, вовремя вмешалась, погасив напряжение.

Антон опустил глаза. Он знал этот сценарий наизусть – словно застрял в семейной пьесе, где роли давно распределены и выхода со сцены не предусмотрено.

Следующий час прошёл по привычному сценарию. Михаил Морозов, восседавший во главе стола, снова рассказывал свои легенды – то ли байки, то ли воспоминания, где граница между правдой и вымыслом давно стёрлась. Все уже слышали эти истории сотни раз.

И про вертолёт, который рухнул в тайге, но он выжил.

И про то, как его унесло бурным течением, но он, конечно, вылез, зацепившись за корягу.

И про то, как его пытались «убрать» конкуренты, но, как видите, «не вышло».

Слушая, Антон в который раз ловил себя на мысли, что отец будто действительно неуязвим. Его ничто не брало – ни аварии, ни болезни, ни враги. Почти мистическая живучесть, обернутая грубой, земной оболочкой. И это было особенно горько, если вспомнить, как быстро угасла мать – за три дня. Сгорела от пневмонии, а он, Михаил Морозов, даже насморком не переболел за всю жизнь.

Иногда Антону казалось, что сама смерть обходила его отца стороной – из суеверного уважения.

Ритуал подошёл к самой неприятной части – обзору семейных достижений.

Зятья говорили первыми, их отец слушал рассеянно, с вежливым скучающим видом. Потом очередь дошла до сестёр – и Михаил заметно оживился.

– А вот Дима пошёл в художественную школу, нарисовал дедушку!

– А Алиса танцует теперь, 32 место из 33, но всё равно молодец!

Антон молча наблюдал, как отец слушает их с мягкой улыбкой – той, которую он никогда не видел, обращённой к себе. И вдруг подумал: а если бы у меня был ребёнок, полюбил бы он меня хоть тогда? Или это чувство тоже передаётся выборочно, как наследство – только дочерям?

– Ну, а у тебя что? – Михаил наконец перевёл взгляд на сына.

– Всё отлично. Через пять дней открытие клуба, устраиваем вечеринку. Концепцию дорабатываем, возможно, потребуется небольшое вмешательство…

– То есть опять денег надо, – перебил отец, даже не дослушав, и за столом тут же послышались смешки зятьёв. – Может, ты сначала научишься зарабатывать, а не только сжигать, а? Белозёров, помнится, как-то умудрялся держать прибыль. Конечно, он не такой «гений бизнеса», как ты, но всё-таки не хрен с обочины.

– Ну да, – выдавил Антон, чувствуя, как что-то внутри закипает. Всё по старому сценарию. Финальный акт семейного вечера: унижаем младшего сына.

– Значит так, – Михаил откинулся на спинку стула. – Никакой реконструкции не будет. Работай с тем, что есть. Это твой потолок – тусовка с безлимитным бухлом. Главное, не просри и это. Я не хочу включать новости и слышать, как моё имя снова полоскают из-за тебя. Ты понял, нет?

– Понял… – тихо ответил Антон. – Пап, я пойду, дел много. Подарок…

– Ой, оставь. Там положи, – отец махнул рукой на гору коробок. – Надеюсь, не очередная хрень вроде тех «Ролексов» в прошлый раз. Если опять выкинул деньги, верни, пусть не пылятся.

Антон встал. Юля попыталась остановить, шикая на отца, но он лишь покачал головой.

За спиной уже начиналось оживленное перешёптывание зятьёв – тот самый хор, под который заканчивался каждый семейный вечер.

Он шёл к двери, не оборачиваясь. Хоть, что-то в этой жизни не меняется.

Ну идиот. Ну мудак.

Эта мысль застряла у Степана в голове, как сломанная пластинка. Несколько часов он крутил одно и то же, возвращаясь к утреннему унижению.

О чем он вообще думал? Выйти, нести эту ахинею, позориться перед всеми – чтобы доказать, что в бизнесе разбирается хуже школьника? И все это – под смех, громкий, издевательский, до слёз. Раменная, аниме. Разве можно винить других, что они смелись, слыша эту чушь?

А че нет-то, – возмутился внутренний голос. – Козлы те еще. Как им что-то нужно, так сразу милейшие. А тут – ха-ха, Степа лох. Хоть бы промолчали, уроды. У самих косяков – до жопы. Надо было рассказать, как Артем облил Кровавой Мэри главу района на его же дне рождения. Вот где цирк был! Или как Макс, козлина вонючая, списывает дорогую выпивку как «брак» и тащит домой. Почему он еще там работает? Да, через одного – криворукие уроды.

Злясь все сильнее, Степан дошёл до алкогольного отдела. Хотелось нажраться – дешманской водки, прямо из горла, без закуси и мыслей. Но стоило взглянуть на мутные бутылки, как его передёрнуло.

Нет. Не настолько он опустился.

Он взял Absolut с фруктовым вкусом – не брутально, зато не отравишься.

Позвякивая бутылкой в пакете, Степа вдруг понял: он всё это время злился не на тех. Настоящий источник его паршивого настроения был очевиден.

Морозов.

Просто урод, бл… Мразь. Падла. Сволочь.

Что я сделал этому зажравшемуся утырку?

Не мог по-человечески – просто послать? Нет, он решил унизить. Показательно. Чтобы все видели, как он издевается над «неудачником».

Антон Морозов.

Ничтожное чмо, родившееся у богатея. Ни дня не работал, а теперь трясёт папиными деньгами, будто сам чего-то добился.

Хоть бы тебя менты ещё раз накуканили, падаль. Да побыстрее.

Он вошёл во двор, достал сигарету, но даже не смог прикурить – руки дрожали. Подошёл к двери подъезда, сунул руку в карман.

А, точно, ключи справа. Придётся перехватить пакет…

И вдруг – шаги. Быстрые. Приближаются.

Он даже не успел обернуться, когда чья-то рука стиснула его за грудь, а в спину ткнулось холодное железо.

– Не дёргайся. Выпотрошу, как поросёнка. Молчи. Кивни, если понял.

Мир сузился до дыхания за спиной. Воздух стал густым, тяжёлым.

Степу обдало холодом – как будто вены залили льдом.

Он кивнул, еле-еле – шея не слушалась, будто заржавела.

– Деньги есть? – хрип.

– Н-нет… всё на кааарточке…

– Сколько там?

– Нн-ну… тыщ д-дв… двадцать. Зарплата не приишла ещё…

Дурак. Молчи. Зачем ты это вываливаешь?

– Фи. А говорят, бармены бабки только так делают… А мне, как всегда, оболтус попался.

Голос.

Что-то щёлкнуло в голове. Этот тембр, этот хрип… слишком знаком.

– Гриша?.. – Степа повернул голову.

Позади стоял невысокий, лысеющий мужик с пышными усами и смеялся так, что согнулся пополам.

Степа стоял, бледный, сердце колотилось, пальцы всё ещё дрожали на ручке пакета. Потом выдохнул – коротко, с хрипом, будто выплёвывая остатки ужаса:

– Ну ты, гондон… – выдавил он, и в голосе уже смешались злость и облегчение. – Я чуть не обоссался от страха! А если б ты меня порезал?!

– Да занозу бы максимум оставил, – хохотнул Гриша, показывая деревянный «ножик». – Здорово, братишка!

Степа выдохнул снова – теперь по-настоящему. Будто с плеч сполз мешок.

Сделал шаг, пожал руку, обнял.

– Ты же вроде ещё сидеть должен?..

– УДО, – Гришаня провёл ладонью по густым усам и кивнул на потрёпанную спортивную сумку. – Даже не ждал. Идти не к кому, а тут ты, брательник. Я, конечно, не хочу напрашиваться, но пару деньков бы перекантоваться. Выручишь, Степ?

– Ну, я как бы… – Степа не мог выдержать его взгляда. Конечно, не хотелось. Ни видеть, ни тем более жить под одной крышей. Но и выгнать сейчас – совсем по-свински. – Ладно. Если только пару дней.

– Спасибо, братка, – Гриша благодарно ткнул его в грудь. – О, чё там за добро у тебя в пакете?

Гриша был сыном сестры Степиной матери – старше на пять лет, невысокий, жилистый, с той особой уличной пружинистостью, что не исчезает даже после отсидок. Когда-то он был для Стёпы почти героем: защищал от дворовых хулиганов, таскал с собой по подвалам, учил «не мяться» при людях. Детская застенчивость у Стёпы прошла именно тогда, когда Гриша брал его в компанию – знакомил с ребятами, шутил, подначивал, поддерживал.

Но у такого наставника была и оборотная сторона. Мать у Гриши спилась, сыном она не занималась, и улица стала его настоящей школой. Там он и выучил все свои первые «профессии»: кража, обман, драка. Их детская «бригада» начинала с мелочёвки – пока один отвлекал продавца, другие выносили товар. Так всё и шло, пока однажды охранник не догнал их. Тогда Степа, поскользнувшись, сломал ногу, а Гриша убежал. Родители еле отмазали сына, и с тех пор пути их разошлись. Гриша исчез – то в колонии, то «на зоне». После третьей ходки Степа даже перестал отсчитывать, когда тот вернётся: всё равно сядет снова.

Теперь Гриша стоял перед ним – в замызганном чёрном «Адидасе», с затёртыми белыми полосками и выцветшей эмблемой. Когда вошёл в квартиру, снял олимпийку – остался в пожелтевшей майке-алкоголичке. На теле – карта прошлой жизни.

На ключицах – глаза, с чётко прорисованными зрачками, будто наблюдающие за всем вокруг. Стёпа помнил: такие набивают те, кто «всё видит, всё знает». На запястьях – браслеты, значит, не новичок, сидел больше пяти лет. На внутренней стороне левой руки – кошка, с подписью «КОТ»: коренной обитатель тюрьмы. У таких – характер хищный, беспринципный.

На правой груди – перекошенная, наколотая синей пастой Мадонна с младенцем. Когда-то Стёпа спрашивал про неё, и Гриша тогда объяснил: значит, сел молодым. И правда – в шестнадцать за разбой.

Теперь татуировки поблекли, кожа обвисла, лицо осунулось. Когда-то у него была красивая, почти мальчишеская внешность – тонкие черты, ясные глаза. Теперь – сероватая кожа, впалые щёки, сухие губы, глаза мутные от сигарет и дешёвой химии.

Грише было тридцать восемь, но выглядел он на пятьдесят – будто жизнь каждый год списывала по два.

–Степка, ну что это за девчачье пойло,-сокрушался Гриша, доставая из пакета водку,

–Не нравится, не пей,-буркнул Степа этому ценителю.

–Ну ладно, че ты.

Следующий час они провели в байках Гришани. Степа слушал вполуха. Во-первых, собственные переживания отвлекали, во-вторых, Гриша перескакивал с темы на тему, было трудно уследить про какой конкретно эпизод он рассказывает. С десяток разных имен: подельников, прокуроров, надзирателей, сидельцев. Все они смешались и Степа начал забывать кто из них кто.

–Ну, а у тебя то че, брат?-Гриша допил водку прямо из горла.

–Да так. Пойдет.

–Ну я же вижу, ты кислый, как антоновка. Че случилось?

–Морозова знаешь,-Степа решил нехотя поделиться.-Да знаешь, конечно. Сын его, клуб наш купил. Ну и если кратко, он меня сегодня… Ну короче, если совсем кратко, постебался он надо мной.

–Степ, ну че ты ломаешься, как обычно,-Гриша начал вылавливать из банки последний маринованный огурец.-Все как в детстве, каждое слово надо вытягивать. Расскажи как было и все.

Почему бы и нет. Гришаня-человек со стороны, уж ему можно сообщить всё и во всех красках. Степа сам не заметил, как из него поперло, все накопленое. И обида на коллег за их смешки, и на себя за глупую веру в то, что его любительские идеи, пришедшие в бреду, могут быть ценны в реальности. И на Антона Морозова за то, что он не просто публично его унизил, а попал в самую суть.

Степе остается только мечтать о том, что когда-нибудь произойдет то самое событие, которое встроит его в систему элиты. Это бессмысленные мечты, о которых думать хорошо только ночью, погружаясь в сон, но никак не жить, считая, что все разрешится самой, а богатство придет с удачной ставкой или после того, как ты удивишь богача бизнес-планом.

–Как-то так,-подытожил Степан.

–То, что он гондон, это и дураку понятно,-Гриша решил высказаться после душевных переживаний родственника.-Но ты-то зря опустил руки. Если ты так сделаешь, только докажешь, что упырь был прав. Иногда в жизни надо сделать, что-то смелое, яркое. Поставить все сразу. И это может с лихвой окупиться. Вот, помнишь Димку Мазелова, с нами тусил пацан?

–Ну да.

Он жил по крупному, не собирался размениваться, как мы по мелочевке. Он решил грабануть раз и навсегда. Решил, что ограбит Виктора Синегубова, депутат был Госдумы, не важно. Все разработал идеально, провел разведку, все выяснил досконально, кто куда когда приходит и пошел на дело. Он точно осознавал риски, но понимал, сколько ему нужно взять, чтоб уйти и никогда не возвращаться к той жизни, как у твоего братана.

–И что он?

–Димка-то? Ну, начиналось все неплохо, как по маслу. Застал их дома с женой, связал, грабанул… А на выходе его застрелил охранник, который за каким-то хером вернулся, хотя не должен был. Все не просчитаешь, он поставил все и проиграл, но хотя бы попробовал. Степа,-Гриша перешел на шепот и доверительно к нему наклонился,-я хочу тебя попросить…

–О чем?-Степан завороженный этим рассказом, наклонился к брату.

–Сгоняй за добавкой. Только без этой бабской херни, будь другом.

Стёпа сильно пожалел, что вообще захотел выпить.

Знал бы, что придёт Гриша – прикинулся бы закодированным. Гришаня никогда не умел пить культурно, “по чуть-чуть”: если уж пил – то литрами. В итоге Стёпе пришлось, как в бреду, ещё два раза ходить в магазин за догоном, а потом провести час в полуобморочном состоянии над унитазом. Он кое-как дополз до кровати и провалился в сон – полный ярких, бредовых сцен, которые забываются через секунду после пробуждения.

– Уууу… – Степан даже не понял, что это он мычит.

Чёрт, что-то его разбудило. Телефон.

Пошли нахер. Было так плохо, что даже встать и выключить смартфон казалось усилием, неподвластным ему. Перезвонят.

Телефон звонил настойчиво, не давая уснуть.

Твари. С работы, что ли, названивают? Да плевать. Надеюсь, уволили уже.

– Да возьми ты свою тарахтелку уже! – Гриша бесцеремонно вошёл в комнату и кинул телефон Стёпе на кровать. – Разбудили, падлы. Чё, умираешь, а? Ха-ха!

– Угу… – раздражённо буркнул Стёпа, глядя на Гришу, который выглядел как огурчик.

Человек выдул за вечер не меньше трёх литров водки – и даже голова не болит.

– Всё, я спать, – Гриша удалился на диван в гостиной.

Стёпа с четвёртой попытки убедил Face ID, что это действительно он, и посмотрел, кто звонил. «Марк – 5 пропущенных». Странно. Он не мог вспомнить, звонил ли ему Марк вообще когда-нибудь – а тут сразу пять раз. Что-то случилось? Головная боль ушла на второй план: любопытство разгорелось сильнее. Вот опять звонит.

– Алло, – ответил Стёпа скрипучим, простуженным голосом. – Чё случилось?

– Привет. Почему трубку не берёшь? – Марк заговорил коротко, с холодной претензией. В голосе чувствовалось обида или раздражение: как будто они о чем-то договорились, а Степа его подвел. Степан прикинул, вдруг он забыл о чем-то, может они договорились сегодня встретиться? Нет, не было такого.

– Бухал я, – сказал Стёпа прямо. – Слушай, я устал, давай попозже…

– Стёп, нужно срочно встретиться. Во сколько сможешь прийти? – Марк сразу перекинул разговор в конкретику, но не объяснил причины.

Это только усилило напряжение. Что за «нужно» и «срочно» без деталей? Стёпу начало щипать изнутри – не столько страх, сколько неприятное предчувствие. Ощущение, как когда мама уходит на родительское собрание и ты не знаешь, зачем волнуешься, но всё равно неприятно.

– А что случилось-то? – голос выдал раздражение, смешанное с любопытством. – Ты не можешь прямо сказать?

– Не по телефону. Когда приедешь? – коротко и даже грубовато. Ни объяснений, ни намёков. .

«Конспиратор херов», – промелькнуло в голове. Стёпа почувствовал сразу раздражение, любопытство и лёгкое, глупое беспокойство. Бояться было нечего, но под ложечкой что-то ныло, как в детстве перед родительским собранием: пустой страх, который всё равно мешает.

– Сколько сейчас вообще времени? – устало спросил он и мельком глянул в левый верхний угол экрана. – 11:45. К часу приеду. И если ты зовёшь меня на стрелку – я не пойду, сразу говорю, не в форме.

– Нет, просто нужно кое-что обсудить, не волнуйся. Тогда в час у меня. – Марк бросил трубку.

Стёпа вгляделся в тёмный экран, в телефон, который снова замолчал. «Ну если эта козлина меня разбудил из-за какой-то херни, я ему устрою», – подумал он, и в этой мысли было и раздражение, и облегчение: хоть какая-то ясность.

Решив не садиться за руль, Стёпа пошёл к автобусной остановке. Перешёл дорогу, подождал серую маршрутку № 343 и поехал. До дома Марка было недалеко – три остановки, пятнадцать минут, если водитель не начнёт останавливаться у каждого бордюра, собирая случайных пассажиров.

В салоне – полудрёма. Несколько женщин среднего возраста, глядящих в никуда, и пара вечных пенсионеров, которые, кажется, ездят просто ради ощущения занятости. Воздух стоял спертый, пахло влажными куртками и бензином.

Выйдя из маршрутки, Стёпа направился к хрущёвке друга. По дороге вспомнил, что с утра ничего не ел, и остановился у ларька с шаурмой – облезлый навес, закопчённый мангал, жирная тряпка вместо шторки. Перекусил местной вариацией донера, запил “Колой” и двинулся дальше.

Вот и дом. Пятиэтажка из облупленного красного кирпича, будто застывшая в семидесятых. Пластиковых окон тут не видели, почти в каждой квартире – кривые деревянные рамы, кое-где заткнутые тряпками или газетами. Балконы провисшие, ржавые, с коврами, давно ставшими серыми от пыли.

Двери в подъезд болтались, не закрываясь на магнит, и ветер гонял их туда-сюда, скрипя петлями, словно дом стонал. У порога пахло кошками, сыростью и чем-то кислым, старым.

Похоже, этот подъезд.

Какой у него этаж был? Четвёртый.

Лифта, конечно, нет. Стёпа поднялся по крутым ступеням, уставшим и неровным, как сам дом, остановился, отдышался, вытер пот со лба и нажал на облупленную кнопку звонка.

–Заходи,-Марк распахнул дверь.-Можешь не разуваться тут итак натоптано.

Пол и правда уже был весь в грязных лужицах. Сам Марк тоже стоял в кроссовках, вид у него был напряженный и при этом очень воодушевленный. Обычно холодное, непроницаемое лицо еле сдерживалось, чтобы не выплеснуть что-то накопленное внутри. Да что же там такого случилось за сутки?

–Я не пойму, че за секретность ты устроил… О, Олег, привет,-Степа не ожидал увидеть их бывшего охранника, который сидел на уголке хлипкого раскладного дивана. Казалось, если этот двухметровый амбал сядет на него расслабившись, диван точно порвется.

–Привет,-Олег смущенно встал и поздоровался за руку со Степой.

–Слушайте, если вы меня позвали пить, вы ну очень невовремя пацаны. Я вообще никакой после вчерашнего, даже не уговаривайте,-Степа был очень заинтригован и в то же время расслабился. Вряд ли они здесь собрались работу обсуждать. Он-то уж подумал там опять что-то учудили.

–Степ, скажи, тебя вот это все не задрало?-Марк обвел руками, будто намекая на собственную убогую комнату.

–Твои тупые вопросы уже задрали,-Степа поморщился от боли, пронзившей голову. Похмелье не отпускало.-Что это?

–Наша жизнь. В которой у нас ничего не было и не будет. Жизнь, в которой мы вынуждены экономить каждую копейку, пока другие будут беситься с жиру.-Марк начинал походить на инфоцыганина, который хочет впарить какой-то курс по продвижению себя.

–Ну заебало, дальше че… Ооох,-стрельнуло серьезно по мозгам Степы и он начал тереть виски, чтобы боль ушла. Он все больше раздражался, не понимая почему Марк не может сказать все прямо. Этот цирк был ему несвойственен. Олег еще стоит тут как неприкаянный. И все это слушать в текущем состоянии вообще нет желания.-Да, меня достало быть нищим мудаком без лишних бабок и смотреть на то, что мне никогда не достанется. Открыли Америку. Марк, скажи че хотел и я пойду.

–Я знаю, как нам заработать столько, что потом о деньгах думать не придется никогда. Поэтому я и позвал вас обсудить детали. Если мы провернем это сложное дело, если у нас получится, мы будем обеспечены до конца дней. Никому из нас не придется считать каждую сотку до зарплаты. И мы вырвемся из этого замкнутого круга. Мы САМИ сможем решать, как нам жить,-Марк говорил с непривычной для его характера экспрессией. Степу даже захватила эта речь.

–Ну и что ты там придумал? Только не говори, что бизнес, я после вчерашнего об этом даже думать не хочу.

–Степ, мы предварительно посовещались с Олегом и поняли, что нам нужен такой же надежный человек, как ты. Ты знаешь чего хочешь и это явно не работать всю жизнь на побегушках. Только никому ни слова, понял,-Марк подошел к нему и снизил громкость голоса.-Мы похитим Морозова и его семейка заплатит за все.