Никита Бугаев темнолесье

— Что это значит? — Ник уже не надеялся на внятный ответ, но всё равно спросил. Всё происходящее напоминало безумный сон, из которого он никак не мог проснуться. — Возможно, когда-нибудь ты поймёшь, что это означает. — Женщина встала, и стул снова скрипнул — протяжно, жалобно. — Если лес примет тебя, примем и мы. Ты можешь приходить сюда, если захочешь, но жить среди нас ты не будешь. — Я... Я ничего не понимаю! — Ник встал, обернувшись одеялом, и к его удивлению перебинтованное колено не болело. Оно ныло глухо, но держало. — Ты ничего не объяснила! — В Рокмаунте тебе всё расскажут. — Женщина говорила с такой окончательностью, будто закрывала дверь перед носом. — Мы дадим тебе воды и еды. Твои раны зажили, а те, что ещё остались, не представляют угрозы. Наши обязательства выполнены. — Она выделила интонацией последнее предложение. — Одевайся и... — она перевела взгляд на дверь и в который раз закатила глаза — с видом человека, который уже тысячу раз повторял одно и то же и знает, что повторит снова. Она бесшумно подошла к двери, открыла её — и в комнату ввалился Кроха. Он явно подслушивал, прижавшись ухом к щели, и не ожидал такого поворота. Его лицо, и без того перекошенное обидой, вытянулось ещё больше, а в глазах мелькнул тот самый детский испуг, который так не вязался с его коренастой фигурой. Женщина не закричала — её голос стал тихим, почти шипящим, и в этом шипении слышалось вековечное терпение, которому пришёл конец. Она со смаком выругала его — такой витиеватой, изощренной бранью, что Ник вжался в лежанку, перечисляя все его прегрешения, начиная с утреннего и заканчивая тем, как он вчера не закрыл за собой дверь. Кроха молча стоял, понурив голову, и слушал. По его одежде стекала вода, которую он расплескал из ведра в момент падения — тёмные пятна расползались по ткани, капали на пол, образуя мокрую дорожку. Вздохнув, женщина замолчала, подняла ведро, указала бородачу на одежду Ника и, не сказав больше ни слова, вышла на улицу.

Кроха аккуратно поднял стопку одежды — старые джинсы, носки, цветастая рубашка — и принялся разглядывать каждую вещь с таким видом, будто видел такое впервые. Он мял ткань пальцами, подносил к лицу, принюхивался, вертел пуговицы — одежда внешнего мира казалась ему странной, почти инопланетной. Потом, вздохнув, передал её Нику. Одеваясь, Ник косился на бородача, который с нескрываемым интересом следил за каждым его движением — как он натягивает штаны, застёгивает ремень, поправляет воротник. В голове парня созрел план: этот глуповатый громила мог выдать больше информации или, возможно, помочь уговорить женщину дать ему приют. — Похоже, эта женщина тут главная? — спросил Ник как можно небрежнее, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Сальма не злая, хотя часто ругается. — Кроха посмотрел в сторону двери, и в его голосе послышалась какая-то обречённая нежность. — Многие считают её ведьмой, я слышал, как остальные обсуждают её. Лес её принял, и её боятся, но она не плохая. Хоть иногда и бьёт меня. — Она тебя бьёт? — Ник опешил. — И больно! — Кроха с готовностью потер затылок, и в этом жесте было столько детской непосредственности и обиды, что Ник на мгновение растерялся. — Она постоянно бьёт меня по голове, когда я о чём-то задумаюсь. Она строгая, — подвёл итог бородач. — Слушай... Ты вроде парень неплохой — Ник приободрился, решив давить на жалость. — Может, ты сможешь её уговорить позволить мне остаться? Но Кроха вдруг выпрямился, и его лицо, заросшее бородой, стало почти торжественным. Он отчеканил каждое слово, как всем известную истину, которую не оспаривают: — Правила для всех едины. Сальма сказала: лес не принял тебя. Ты должен уйти. Если ты останешься с нами — он нервно сглотнул, — лес это не одобрит. — Да что это вообще значит? — Ник вспылил, не заметив, как нахмурился Кроха. — Просто поговори с ней, я не опасен для вас! Кроха подошёл к нему и положил руку на плечо, сильно стиснув. Под тяжестью его ладони Ник невольно просел — кости, казалось, заскрипели, — и наконец заметил выражение лица бородача. В его глазах не было ни злобы, ни страха — только холодная, непоколебимая уверенность. — Сальма знает лес. Она знает правила. Ты должен уйти, — повторил Кроха, и его ладонь чуть сильнее сжала плечо. Нику показалось, что его зажали в железных тисках. — Ладно, я понял, — Ник вырвался из хватки, отступил на шаг. — Но что мне делать? — Тебе нужно идти в город. — В голосе Крохи прозвучала жалость — он явно был задет той обречённостью, с которой Ник задал последний вопрос. Эта жалость была искренней и от неё стало ещё хуже. Когда Ник оделся, Кроха подошёл к двери и жестом позвал следовать за ним. Выйдя, парень задержался на пороге: глаза привыкали к солнечному свету после полумрака деревянного домика. Он огляделся. Деревянный дом, в котором он находился, был единственным полноценным строением — грубо срубленным, законопаченным мхом, с плоской крышей, покрытой дёрном. Вокруг него теснились самодельные палатки из брезента и полиэтилена, шалаши из жердей, укрытые лапником, и даже землянки с низкими входами. Между деревьями были натянуты тонкие верёвки, на которых сушились вещи — многократно заштопанные, с заплатами, выцветшие до невозможности. В воздухе витал запах дыма, прелой листвы и какой-то кислой травы, въевшейся в каждую тряпку. Вокруг неспешно сновали люди. Одни чинили снасти, другие таскали воду, третьи сидели на корточках у костров. Некоторые из них удостаивали Ника секундным взглядом — равнодушным, почти сонным, — и сразу же возвращались к своим делам, не проявляя никакого интереса. Кроха дёрнул парня за рукав, привлекая внимание, и они двинулись через импровизированный лагерь в сторону необжитого леса. Бородач шёл молча, его шаг был размеренным, мягким, почти неслышным — он ступал так, будто земля не чувствовала его веса. Ник же, идя следом, производил куда больше шума: ветки хрустели под его ботинками, сухая листва шуршала, и каждый его шаг казался оплошностью.

Наконец, у деревьев показалась Сальма. Подойдя к ней, Ник увидел сумку, которая висела у неё на плече — потёртый рюкзак, зашитый в нескольких местах грубой ниткой. Женщина молча сняла её и передала парню. — Пойдёшь по этой тропе, следуй чётко по ней, никуда не сворачивая. — Она указала на участок притоптанной земли, где трава была примята, а земля утрамбована. — До темноты успеешь дойти до города. — Она скептически осмотрела его ногу. — Как твоё колено? — Нормально, — буркнул Ник, заглядывая в сумку. Там лежала фляга с водой, сушёные грибы, какая-то запечатанная банка без этикетки и на дне — небольшой складной нож. — Мне жаль, что всё происходит вот так, но — Сальма слегка замялась, потерев переносицу. — Есть правила, которые мы должны соблюдать, если хотим выжить. Ты тоже со временем поймёшь их. — Это напутствие в дорогу? — невесело усмехнулся Ник. — Нет. — Женщина посмотрела на Кроху, который сосредоточенно выводил носком сапога что-то на земле. — Хочешь понять больше? Это может сделать каждый, но недостаточно лишь слышать — нужно уметь слушать. — Она кивнула на бородача. — Вот это напутствие. — Очень понятно, — Ник скривился. — Лучше бы тебе и правда понять, — сказала Сальма, и в её голосе прозвучала такая непоколебимая серьёзность, что у Ника мурашки побежали по спине. Она подошла к Крохе, взяла его за руку и потащила за собой в сторону поселения, оставляя Ника одного. Парень хмуро смотрел им вслед, пока фигуры не затерялись между стволами деревьев. Опустив взгляд, он увидел рисунок бородача — неровное, но узнаваемое солнце, выведенное носком на влажной земле. Ник развернулся в противоположную сторону, глубоко вздохнул и осмотрелся. Лес окружал его со всех сторон. И он был абсолютно, неестественно мёртв. Ни шороха зверей, ни стрекота насекомых, ни пения птиц — только давящая, звенящая тишина, от которой закладывало уши. Деревья стояли неподвижно, как часовые, и казалось, что они наблюдают. Вспомнив шевелящийся корень на дне оврага, Ник вздрогнул. Он огляделся — по сторонам, назад, вверх — но не увидел ничего странного. Постоял ещё немного, прислушиваясь к собственному дыханию, и наконец двинулся в путь, стараясь ступать как можно тише, но всё равно поднимая шум, который в этой тишине казался оскорбительным.