Ники Джиокатоке Нортон

Глава 9. Прятки

Солнце клонилось к закату, когда Томми подошёл к знакомому забору. В руке он сжимал горсть спелой черешни — стащил утром на рынке, пока торговка зазевалась, и всё думал, кому бы отдать. Лизи, конечно. Кому ж ещё.

На заборе ещё держался нацарапанный в прошлый раз рисунок — лягушка в пиджаке, уже почти стёртая дождями. Томми провёл пальцем по контуру, улыбнулся чему-то своему и ловко, несмотря на всё ещё ноющий бок, перелез через забор.

Лизи сидела под старой яблоней. Томми узнал это место сразу — здесь они сидели в самый первый раз, когда он перелез через забор и нашёл её плачущей. Сегодня она не плакала. Вернее, уже не плакала. Глаза были красные, опухшие, на щеках разводы от слёз, но сейчас она просто сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку перед собой.

— Эй, — тихо позвал Томми, боясь спугнуть.

Лизи вздрогнула, подняла голову и... улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё на свете — улыбнулась.

— Томми, — выдохнула она. — Ты пришёл.

— А то, — он подошёл и плюхнулся рядом в траву, даже не спросив разрешения. — Я всегда прихожу. Ну, почти всегда. Держи.

Он высыпал ей в подол черешню. Красные ягоды покатились по тёмной ткани, и Лизи невольно рассмеялась — тихо, удивлённо.

— Ты где взял?

— Собрал, — важно сказал Томми. — На дереве. Очень высоком. Пришлось лезть почти до неба. Чуть не упал три раза, но для тебя, Лизи, я готов на подвиги.

— Врёшь ведь, — она улыбнулась уже шире. — Стащил у кого-то.

— Художественное преувеличение, — поправил Томми. — Артистам разрешается. Ешь давай.

Она взяла ягоду, осторожно, будто боялась, что она исчезнет, и надкусила. Сок брызнул на подбородок, и Томми засмеялся:

— Красиво ешь, аристократка. Вся в соке, как маленькая.

— Сам ты маленький, — фыркнула Лизи, но засмеялась тоже.

Они сидели под яблоней, ели черешню и болтали. Томми рассказывал про школу, про то, как он сегодня снова довёл мисс Прингл до красного лица, про новую учительницу, мисс Хейл, которая оказалась... странной. Хорошей, но странной.

— Она меня искала, — сказал Томми, жуя ягоду. — Всю неделю, пока меня не было. По ночлежкам ходила, представляешь? У всех про меня спрашивала. Даже к тебе приходила, говоришь?

Лизи кивнула, выплёвывая косточку в траву.

— Приходила. Мокрая вся, замёрзшая. Спрашивала, где ты. Я сказала, что не знаю.

— И правильно, — Томми откинулся на траву, глядя в небо. — Никто не знает. Только ты и я. И Гертруда.

— Кто?

— Гертруда. Лягушка моя. Верный друг и соратник. Помогает мне уроки срывать и мисс Прингл доводить до сердечных приступов. Хочешь, познакомлю?

Лизи скривилась:

— Фу, лягушки. Они мокрые и противные.

— Во-первых, не мокрые, а влажные. Во-вторых, не противные, а сколькие. В-третьих, — Томми сел и посмотрел на неё очень серьёзно, — Гертруда — самая умная лягушка в мире. Она понимает всё, что я говорю. Правда. Я ей про тебя рассказывал.

— Про меня? — Лизи покраснела. — Зачем?

— А что, нельзя? Говорил, что есть такая девочка Лизи, которая грустит под яблоней, и её надо веселить. Гертруда сказала, что я должен приносить тебе яблоки и черешню. И вообще быть хорошим.

— Лягушки не разговаривают.

— Моя — разговаривает. Только на своём, на лягушачьем. Квакает, а я понимаю. Талант у меня такой.

Лизи засмеялась. Настоящим, звонким смехом, от которого у Томми внутри становилось тепло и спокойно.

— Ты выдумщик, Томми Нортон.

— Артист, — поправил он. — Артист, а не выдумщик. Это разные профессии. Артисты — почётные, а выдумщиков в тюрьму сажают.

— За что?

— За то, что выдумывают лишнее. Вот, например, если я выдумаю, что я король, меня посадят. А если я выдумаю, что я артист и покажу фокус, мне ещё и заплатят. Понимаешь разницу?

— Не очень, — честно призналась Лизи.

— И не надо, — махнул рукой Томми. — Главное, что тебе весело.

И правда, весело было. Они болтали обо всём и ни о чём, Томми показывал фокусы с камешками, которые находил в траве, рассказывал небылицы про свои приключения, а Лизи слушала, раскрыв рот, и смеялась, смеялась, смеялась.

— А давай в прятки? — предложил Томми, когда черешня закончилась. — У вас тут сад большой, есть где спрятаться.

— Мама увидит, — испугалась Лизи.

— Не увидит. Она же в доме? Вот и хорошо. Мы тихо. Я считаю до двадцати, ты прячешься. Пошли!

Он вскочил и закрыл глаза ладонями, громко начиная считать. Лизи, хихикая, побежала вглубь сада, спряталась за старым кустом смородины и замерла, прижав палец к губам, хотя её никто не видел.

— Двадцать! — крикнул Томми. — Иду искать! И не вздумай вылезать, я тебя всё равно найду, я лучший искатель в городе!

Он ходил по саду, заглядывал под каждый куст, шуршал травой, делал вид, что не замечает её, хотя давно уже увидел край юбки. Но тянул время, чтобы ей было веселее.

— Где же Лизи? — бормотал он. — Может, она улетела? Может, её птицы украли? Или она превратилась в бабочку и сидит на цветочке?

Лизи фыркнула, пытаясь сдержать смех. Не получилось. Томми резко обернулся и бросился к кусту.

— Ага, попалась! — заорал он, вытаскивая её из укрытия. — Прятаться надо лучше, мисс невидимка!

Она визжала и вырывалась, но он держал крепко, и оба смеялись так громко, что даже птицы с веток попадали.

— Пусти! — кричала Лизи сквозь смех. — Пусти, хулиган!

— Не пущу, пока не скажешь, что я лучший искатель в мире!

— Ни за что!

— Тогда будешь моей пленницей до конца жизни!

— А мама?

— Маму тоже в плен возьмём. Будет нам суп варить.

Она засмеялась так, что согнулась пополам, и Томми наконец отпустил её. Они оба повалились в траву, тяжело дыша, глядя в небо, которое уже начало розоветь.

— Хорошо с тобой, — сказала Лизи тихо. — Совсем не хочется грустить.

— А ты не грусти, — Томми повернул голову к ней. — Я же прихожу. Всегда буду приходить. Даже если меня долго нет, я всё равно вернусь. Обещаю.

Лизи улыбнулась и повернулась к нему. И вдруг улыбка её погасла.

— Томми, — сказала она тихо. — А что у тебя под глазом?

Он дёрнулся и быстро отвернулся.

— Где? Ничего. Тень упала.

— Не ври. Я видела, когда ты в траву лёг. У тебя синяк. И на скуле царапина.

— Упал, — буркнул он. — Я часто падаю.

— Томми.

Она села и взяла его за подбородок, поворачивая к себе. Он не сопротивлялся, только смотрел куда-то в сторону, в траву.

— Кто тебя? — спросила она. Голос её дрожал.

— Никто. Само.

— Не ври.

— Лизи, не надо.

— Кто?! — в голосе её появились слёзы. Не те, которые от грусти, а другие, от злости и страха за него. — Томми, кто тебя так?

Он молчал. Долго молчал. А потом выдохнул:

— Ози. С дружками. У озера. На той неделе.

Лизи замерла. Потом лицо её исказилось.

— Озирад Вэнс? Эта мразь? — она никогда не ругалась при Томми, но сейчас слово вырвалось само. — За что?

— Просто так, — Томми пожал плечами, пытаясь сделать вид, что это ерунда. — Ему нравится. Он же важный, а я никто. Можно бить.

— Нельзя! — Лизи вскочила. Глаза её горели. — Нельзя бить никого! Я... я скажу маме! Я скажу его отцу! Я...

— Лизи, — Томми поймал её за руку и потянул вниз. Она села обратно, но вся дрожала. — Не надо. Ничего не надо. Я сам разберусь.

— Как? Он же больше тебя, и дружки у него, и...

— Я артист, — улыбнулся Томми своей привычной широкой улыбкой. — Артисты всегда выкручиваются. Мы гибкие.

— Не шути! — она стукнула его кулачком по плечу. — Ты... ты не смей так больше. Не смей к ним лезть.

— Я и не лезу, — он поймал её кулачок и сжал в ладони. — Они сами лезут. Но ничего. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Она смотрела на него, и слёзы катились по щекам. Но это были не те слёзы, что утром. Другие. За него.

— Ты только приходи, — сказала она шёпотом. — Ладно? Всегда приходи. Даже если в синяках. Даже если больно. Только приходи. Я буду ждать.

— Приду, — пообещал Томми. — Обязательно приду. Я же обещал.

Он достал из кармана засохший цветок, который носил с собой неизвестно зачем, и торжественно вручил ей.

— Вот. Подарок. Не черешня, конечно, но тоже красиво.

Лизи взяла цветок, посмотрела на него и вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты дурак, Томми Нортон.

— Знаю, — кивнул он. — Самый главный дурак на этой улице. Должность наследственная.

И они сидели в траве под старой яблоней, пока солнце не село совсем, и на небе не зажглись первые звёзды. И Лизи больше не плакала. Потому что рядом был Томми. А с ним ничего не страшно. Даже если он в синяках. Даже если завтра опять будет больно. Главное — что он есть. И что он пришёл.

Глава 10. Союзник

Элизабет уже третью неделю работала в школе Святого Бенедикта, но чувствовала себя здесь чужой. Коллеги косились на её бедную одежду, директор Грейвз каждый раз при встрече окидывал её липким взглядом, от которого хотелось вымыться, а дети... дети делились на тех, у кого есть деньги, и тех, у кого их нет. И она всё никак не могла привыкнуть к этой жестокой границе.

Томми Нортон был где-то посередине. Вернее, он был везде и нигде. После того разговора у калитки он исправно появлялся в школе, срывал уроки, доводил учителей, смешил ребят и каждый раз ускользал от Элизабет. Она пыталась поймать его после занятий, но он исчезал быстрее, чем утренний туман.

А вчера она наконец поймала. Буквально за шкирку, у выхода со школьного двора.

— Томми, подожди! Нам надо поговорить!

— О, мисс Хейл! — он развернулся с улыбкой во все зубы. — Я как раз собирался вас искать! У меня для вас сюрприз: Гертруда родила малышей! Целых пять штук! Хотите, принесу показать?

— Я хочу поговорить про учёбу, — твёрдо сказала Элизабет, не отпуская его рукава. — Ты обещал подумать.

Улыбка на лице Томми дрогнула, но не исчезла.

— Я подумал.

— И?

— И решил, что не надо. Спасибо, конечно, большое, вы хорошая, правда, но не надо.

— Почему? — Элизабет смотрела ему в глаза, пытаясь найти там ответ. — Томми, это бесплатно. Тебе ничего не нужно делать. Просто приходить и учиться. Час в день. Или два. Когда хочешь.

— Не могу, — он отдёрнул руку и отступил на шаг. — Дела, мисс Хейл. У меня дела.

— Какие дела? Ты же ребёнок.

— Я артист, — поправил он. — А артисты должны репетировать. Выступать. Искать вдохновение. Учёба убивает вдохновение. Это науке известно.

Элизабет вздохнула. Она понимала, что спорить бесполезно. Томми Нортон был крепче любого орешка, и раскусить его можно было только одним способом — терпением.

— Хорошо, — сказала она. — Я не буду тебя заставлять. Но знай: предложение остаётся в силе. Всегда.

Он кивнул, улыбнулся и исчез за углом быстрее, чем она успела моргнуть.

А Элизабет осталась стоять посреди улицы, чувствуя, как внутри разрастается глухое раздражение — не на Томми, на себя. Она не умела находить подход к таким детям. В деревне, где она выросла, всё было проще: все друг друга знали, все помогали, и если ребёнок не хотел учиться, его просто ставили в угол или давали ремня. Но Томми был не из тех, кого можно поставить в угол. Он был из тех, кто просто уйдёт и никогда не вернётся.

И тогда Элизабет вспомнила про Лизи.

Она нашла нужный дом без труда — тот самый, с забором, на котором кто-то нацарапал лягушку в пиджаке. Элизабет постояла минутку, разглядывая рисунок, потом постучала в калитку.

Открыла ей сама Лизи. Девочка выглядела удивлённой, но не испуганной.

— Мисс Хейл? — она оглянулась на дом, будто проверяя, не видит ли кто. — Вы опять? Томми нет. Честно. Я его не видела сегодня.

— Я не за Томми, — улыбнулась Элизабет. — Вернее, за ним, но не так. Лизи, можно мне войти? Мне нужно поговорить с тобой.

Лизи колебалась секунду, потом кивнула и открыла калитку. Они прошли в сад, к той самой яблоне, где, как догадалась Элизабет, обычно сидели дети. Трава была примята, валялось несколько черешневых косточек.

— Я слушаю, — сказала Лизи, садясь в траву и жестом приглашая Элизабет последовать её примеру.

Элизабет присела рядом, подобрав юбку.

— Лизи, Томми не хочет со мной заниматься. Говорит, что дела, что он артист, что учёба убивает вдохновение. Но я знаю, что это неправда. Он просто боится.

— Чего? — удивилась Лизи.

— Не знаю. Может, боится, что у него не получится. Может, боится привыкнуть к кому-то, кто хочет помочь. Может, просто не верит, что это всё всерьёз. Но я не могу до него достучаться.

Лизи задумалась, теребя в пальцах травинку.

— Он правда боится? Томми? Он же ничего не боится.

— Боится, — твёрдо сказала Элизабет. — Все боятся. Просто он умеет это прятать. За улыбкой. За шутками. За этим своим дурацким пиджаком.

Лизи посмотрела на дом, потом на Элизабет, и в глазах её мелькнуло понимание.

— Вы хотите, чтобы я с ним поговорила?

— Я хочу, чтобы вы занимались вместе, — сказала Элизабет. — Если ты придёшь, может, он тоже согласится. Ему будет не так страшно, если рядом будет друг. А ты... ты хочешь учиться?

Лизи моргнула.

— Я... я не знаю. Меня мама иногда учит читать. Но у неё мало времени. А в школе... в школе нам с такими, как я, не очень рады.

— Я буду рада, — просто сказала Элизабет. — И Томми будет рад. Если согласится. Лизи, это бесплатно. Для вас обоих. Я просто хочу помочь.

Лизи смотрела на неё долго, очень долго. Потом открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

— Лизи!

Голос раздался со стороны дома — низкий, чёткий, с неприятными металлическими нотками. Элизабет обернулась и увидела мужчину, который стоял на крыльце и смотрел на них с высоты своего немалого роста.

Он был одет с иголочки: тёмный сюртук, накрахмаленный воротничок, трость с серебряным набалдашником. Лицо — холёное, надменное, с тонкими губами и холодными глазами. Типичный аристократ, каких Элизабет видела только издалека, в городе.

— Папа, — Лизи вскочила, и в голосе её появились испуганные нотки. — Это... это мисс Хейл. Она учительница из школы.

Филип — а это явно был он — неторопливо спустился с крыльца и подошёл к ним. Вблизи он оказался ещё более внушительным: высокий, сухой, с брезгливым выражением лица, которое, казалось, въелось в кожу навсегда.

— Учительница? — переспросил он, оглядывая Элизабет с головы до ног. Взгляд его задержался на её выцветшем платье, стоптанных башмаках, дешёвом платке. — Из школы Святого Бенедикта? Хм.

— Здравствуйте, — Элизабет встала и присела в лёгком реверансе, как учили в деревне для важных господ. — Меня зовут Элизабет Хейл. Я прошу прощения, что пришла без приглашения. Я хотела поговорить с вашей дочерью.

— О чём? — тон Филипа не изменился, оставаясь ледяным.

— Об учёбе. Я предлагаю бесплатные занятия для детей, у которых нет возможности... — она запнулась, подбирая слова, — ...которые не могут позволить себе репетиторов.

Филип поднял бровь. Одна. Это выглядело одновременно смешно и угрожающе.

— Бесплатные? — переспросил он. — В наше время ничего не бывает бесплатно, мисс Хейл. За всем стоит какая-то выгода.

— Моя выгода — видеть, как дети учатся, — ответила Элизабет, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я из бедной семьи. Я знаю, как трудно получить образование, когда у тебя нет денег. И если я могу помочь — я помогу. Без всякой выгоды.

Филип смотрел на неё долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Лизи, которая стояла, замерев, сжимая в руках травинку.

— Ты хочешь учиться? — спросил он у дочери.

Голос его смягчился. Совсем чуть-чуть, но Элизабет уловила это.

Лизи сглотнула.

— Да, папа.

— С этой... мисс Хейл?

— Да.

Филип снова посмотрел на Элизабет. Теперь в его взгляде не было брезгливости. Было что-то другое. Оценка. Прикидка.

— Моя жена, — сказал он медленно, — считает, что дочери достаточно уметь вести хозяйство и нравиться мужчинам. Я же всегда полагал, что женщина должна быть образованна. Не для того, чтобы работать, конечно, — он усмехнулся, — а для того, чтобы поддерживать разговор в приличном обществе.

Он сделал паузу.

— Но репетиторы стоят денег. А моя жена... экономит.

Последнее слово он произнёс с такой интонацией, что Элизабет поняла: в этом доме не всё гладко. Очень не всё гладко.

— Поэтому, мисс Хейл, — Филип вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно тёплой, совсем не вязавшейся с надменным лицом. — Я буду вам чрезвычайно благодарен, если вы возьмёте мою дочь в ученицы. На ваших условиях. Бесплатно. Но если когда-нибудь вам понадобится помощь — любая помощь, — вы можете обратиться ко мне. Договорились?

Элизабет растерялась от такой перемены.

— Я... да, конечно. Спасибо, мистер...

— Филип, — перебил он. — Просто Филип. Для друзей. А вы, мисс Хейл, похоже, из тех, кто может стать другом. Редкое качество в этом городе.

Он протянул ей руку. Элизабет пожала её, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от неожиданного поворота.

— Лизи, — Филип повернулся к дочери. — Ты можешь ходить на занятия к мисс Хейл. Когда захочешь. Я скажу матери, что это моё решение. Пусть попробует поспорить.

В глазах Лизи зажглись такие огоньки, что, кажется, можно было освещать ими тёмные улицы.

— Спасибо, папа! — она бросилась к нему и обняла. Филип на мгновение замер, потом неуклюже, будто не привык к таким проявлениям чувств, погладил её по голове.

— Ну будет, будет. Иди, собирайся, если хочешь. А я провожу мисс Хейл до калитки.

Он взял Элизабет под локоть и повёл к выходу. Когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы Лизи не слышала, он остановился.

— Мисс Хейл, — сказал он тихо. — Я знаю, что вы думаете обо мне. Надменный аристократ, который смотрит на всех свысока. Возможно, вы правы. Но я люблю свою дочь. И я вижу, как ей здесь... несладко.

Он помолчал.

— Этот рыжий мальчишка, Томми. Он приходит к ней. Я знаю. Жена ругается, говорит, что он вор и оборванец. Но Лизи... она улыбается, когда он рядом. Она вообще стала чаще улыбаться с тех пор, как он появился. Поэтому я закрываю глаза. Пусть приходит. Пусть дружат.

— Он хороший, — тихо сказала Элизабет. — Просто ему никто никогда не помогал.

— Помогите, — Филип посмотрел ей в глаза. — И ему, и Лизи. А если понадобится помощь — вы знаете, где меня найти. Я умею быть благодарным.

Он кивнул, развернулся и ушёл в дом, оставив Элизабет стоять у калитки с открытым ртом.

Она шла обратно в свою каморку и думала о том, как странно устроен мир. Надменный аристократ оказался любящим отцом, бродячий мальчишка — верным другом, а бесплатная учёба вдруг стала возможной. И если теперь уговорить Томми...