Дух впереди меня бежит, И успевать за ним мне надо — Не думать ни о мелочном, ни о пустом, А жизнь моя – душе отрада. Какое счастье просто жить! Природы мир боготворить И удивляться зорям летним, И лёгкой птицею парить В дни непростого лихолетья, И уносить свою беду Подальше от дурного взгляда. Помочь себе сама смогу, Лишь только мне вредить не надо. Я снова крыльями взмахну В Ергаках на крутой вершине, И снова дух мой воспарит Над чудной плюшевой долиной, И обниму простор Саян Я необъятными крыльями, И душу миру распахну — Всю душу, – духи гор, Парю я на вершине вместе с вами.
Монастыри Москвы: Донской монастырь
Иконостас взметнулся ввысь, Сияя позолотой дивных кружев, Великих зодчих, мастеров Баженова и Клаудио – с ним вместе, И дивные полотна возвещают нам о житии святых, Иконы Иверской и Всепослушной Богоматери Донской — И изумительная люстра освещает лики их. С высоких хоров льётся песнь семинаристов, Сплетаясь с тенями от множества свечей, И дух намоленный, витая в поднебесье храма, Сияньем отражается в зерцале их очей.
Высоко-Петровский монастырь
Здесь жизнь с эпохи Калиты Текла в молитве, в послушаньи, Пред исповедником миряне Вели здесь тайные признанья. И трапеза на двести лиц, Высокий свод над головой, И дух высокий без границ Царил в обители святой. Лак реставрации увёл в преданье Намоленности дух и послушанья, И ныне, как музей, собор хранит завет Истории те ярких лет. И Тамерлан оставил свой набег на Русь, Во сне заступничество Богородицы признав — Так высшая духовна сила, Легенде следуя, войска несметные их вспять поворотила. А староверы на Руси не пили, не курили, Купцы держали неизменно слово И были поддержать всегда готовы Товарища в артели в трудный час. Собор, поддерживая их труды, Предоставлял им склады для храненья снеди — Ведь, знамо дело, без еды Не очень-то прибудут силы. Нарышкиных палаты в ряд О родовом гнезде Петра здесь говорят. Нарышкины и Боголюбские здесь скрещивали шпаги В борьбе за первенство, что из истории известно нам, Не уступая в родовитости, да и отваге, В итоге мирно трон делили пополам. И Пётр святой, и Пётр Великий Оставили в истории свой яркий след — Один духовностью и послушаньем, Другой в дерзании осуществленья Великих для Отечества побед. И о стрелецких бунтах память здесь хранится: Ведь кровь людская – не водица, Пред волей царской должно бы смириться. Да только есть всему предел. И серый лемех, злато куполов, Шатровый древний храм, стрелой летящий в небо, Преданий сколько в памяти хранит, Где обитает быль и небыль. Призывный звон колоколов И таинство служенья в храме говорит — Высокий дух в сердцах служителей царит И оставляет веру нам в наследство, Святую веру во грядущую эпоху человечности, Духовности, добрососедства.
Николо-Перервинский монастырь
В те стародавние былые времена, при наводненье, Река Москва вдруг прервала свой бег, В былое русло не вернулась — Оно тогда ушло в забвенье, — Петлёю чудной изогнулась, Излучиною обозначив свой побег. Там дивный белоснежный монастырь Расцвёл небесно-голубыми куполами, Там храм о золотой главе с высокой звонницей поющей, С призывным колокольным звоном, Иконостасом, затканным златыми кружевами, Сияющими росписями Васнецова С призывною молитвою с амвона, Священнодействиями в алтаре И пением на поднебесном клиросе семинаристов — Они не об одном же хлебе живы. Их взгляд глубокий родниково-чистый О вере искренней их говорит, О той, что зачастую чудеса творит. Их дух служенья окрыляет И укрепляет волю их в деяниях благих.
В саду цветы
В саду цветы всё о тебе мне говорят, И у нарцисса будто твой лилейный взгляд, И ароматы роз сравню с твоим дыханьем, И у ромашки испрошу с тобой свиданья, Цветенье нежное лилей Сравню я с нежностью твоей. Здесь всё дыханием твоим объято, Здесь образ твой витает грёзою крылатой.
Времена дня: день
День полон суеты сует, В нём сладостным раздумьям места нет — Как вечный двигатель кружит в водовороте Насущных дел, решений и побед. Лица в нём не ищи, скорее он безлик, Но он несёт в себе заряд могучий Для созиданья и для ратных дел — Таков его мирской удел.
Вечер
Теплом домашним вечер окружает, Где даже стены защищают от невзгод мирских. И с мудрой книгой, мысли автора душою разделяя, Мы совершенствуем познания свои.
Ночь
О ночь, царица-ночь, крылатая богиня — Хранит нас в колыбели снов И гонит все печали прочь, Дарует нам блаженство забытья И на своих волшебных крыльях В заоблачные грёзы нас уносит.
Утро
Ах, утро, прелести полно — Восхода солнца торжество Струит свои лучи Сквозь приоткрытых век дремотные ресницы, И вы уже готовы спорхнуть со стрехи мира лёгкой птицей Во вдохновенный труд — Труд творчества своей души.
Родник любви
В женщине имеет место быть Изыск, и ум, и сила воли, Коль не томиться ей в неволе Руководящих грозных сил — Что делать, как ей жить. При ком и для кого служить? Да и никто знать не желает, Какие чувства в ней пылают И что в мечтах она лелеет, И как душа в ней не стареет. Да и никто знать не желает, В каких мирах дух творчества её витает, И в непризнании томится, И отчего ей по ночам не спится. Ведь никогда никто не спросит, Что в жизни горечь ей приносит, И вянут втуне неспроста Её любовь и красота. Не поклоняются Мадонне, Не видят в ней родник любви, Лишь только ветер в горе стонет, Как отзвук горестной судьбы.
Амазонка-воительница
Случилось в жизни амазонкой быть И взращивать в лихие дни Ту психику бесстрашную, Что, закрывая словно бережным щитом, Защитой станет вам служить — Не столь себе, а беззащитным людям И неустроенного общества удар держать, Отважный словно в поле воин, И виду никому не подавать, Что слёзы горестные душат — Наперекор всем злым ветрам Духовный статус не нарушить. Держись, поэт, в лихие дни! Ты человеком быть достоин.
Разговор четырёх стихий
Огонь: Я всех, пылая, согреваю. Вода: А я твой пыл всегда смиряю. Воздух: Я надуваю паруса, Гоняю тучи в небесах. Вода: А я близ вас снежинкой таю. Земля: Я мать-земля, всему исток, Но без воды и без огня Скорей бы не было меня.
Чудо-яблонька
Уродилась яблонька — Краше не бывает, Белой пеной нежится Цвет душистый в мае. Злая буря яблоньку Загубить решила, Вихрем корень вздёрнула С бешеною силой. Мать-земля невестушке Не дала загинуть — Нет у ветра моченьки Землю с места сдвинуть, — Удержала деревце Крепкими корнями, Возродила яблоньку Считанными днями, Одарила красочным Дивным урожаем — Яблоки рубинами На ветвях сияют.
Детство
Довольно странное виденье — И, если верить детским снам, Лишь я взлетаю к облакам, То путаюсь в густые провода: То ль то людские козни, то ль беда, То ль нежеланье провиденья, Чтоб в космос улетела навсегда.
Я в детских снах в безбрежный космос почему-то на ракете улетала
Я в детских снах в безбрежный космос почему-то на ракете улетала — Не самолёт, не крылья, а ракета Несли меня в таинственный мир звёзд, И там, в заоблачной чудесной дали, Мы на волшебной флейте с сонмом звёзд играли, И музыка космической души меня переполняла, И взор сиял средь звёзд счастливою звездой.
Приазовская степь
Я в раннем детстве полюбила степь, Её необозримые просторы И ветра вольного свободный бег, В ночи сверчков звенящие пронзительные хоры, Дружила с вольным ветром в поле И в небе синем с солнцем золотым, Довольствуясь раздольным сим привольем И чистым воздухом степным. А бегать приходилось только по дороге, Не исколоть чтоб об колючки-ёжики босые ноги, С весёлым ветром наперегонки. Вернуть хотя б на миг те вольные деньки!
Раннее детство. Село Рассвет
Вблизи сивашских горьких вод Раскинулась бескрайняя долина. Село Рассвет там по весне цветёт Чудесными душистыми садами. Там детство раннее моё, Гуляло по степи, сбивая ноги, Рассвет встречало дивный и задумчивый закат. Я слушала, как там удод поёт На крыше хатки при дороге, И засыпала под сверчков звенящий хор В сиянии фитильной лампы, И с бабушкой вела полночный разговор, Валетом примостившись к ней на лавку, И вольной ласточки полёт С её весёлым пересвистом Сопровождали грёзы взлёт За нею вслед в простор лучистый. И улетело детство вдаль, Оставив лишь воспоминанье, Но, возвращаясь иногда во снах, Дарит своё лучистое признанье.
Чудо-журавель
Тепла исполненные солнечные дни — Как душу радуют они! Среди степей живёт там над колодцем чудо-журавель, Бессменный сторож здешних всех земель, Несёт свою простую службу — Ну как в жару в степи на самом краешке села Бывает всем он нужен! Он щедро поит взрослых и детей, И стадо скученных овец, коровок рыжих, лошадей, Ведь всем известно: без воды И ни туды, и ни сюды, Особо в приазовской той степи. Бессменный журавель на той равнине Стоит, наверно, и поныне И слышит по ночам степных сверчков немолчны хоры, И с звёздами ведёт любезны разговоры, Да и со мной, бывает, говорит, И до сих пор во снах тот журавель Со мною в детство нежное летит.
Удивительный удод
Изящнейшая птица – веерный удод, Что чаровала в детстве опереньем И настороженным своим негромким пеньем: – Ах, кто идёт? Ах, кто идёт? Ах, кто идёт? Известно, что удод в неволе не живёт, Так и моя душа в людской толпе томится, И если кто-то в мир души моей пытается пробиться, Я про себя в волнении пою: – Ах, кто идёт? Ах, кто идёт?
К 700-летию города Клина
Куда ни кинь, повсюду Клин — Да не повсюду, он один На берегу реки Сестры стоит На Клинско-Дмитровских холмах. Река Сестра гордится братом, Земля историей богата Застройка начиналась, говорят, как будто клином, А по-другому говорят, С подола платья клин оторван был у Катерины, Когда наведалась она в сии места распорядиться В три русла отвести реки Сестры водицу. Кто знает, чей же верен тут рассказ? Но есть ещё один реальный сказ, Что состоялся Клин, поскольку по Тверскому тракту Через него везли купцы товары в град-столицу. И древние торговые ряды Стоят в Клину до сей поры. Не чужда клинская земля изящнейшим искусствам: Чайковский и Танеев здесь оставили свой яркий след, Один музей наследие хранит, Второй же в ожиданьи реставрации томится. И цветоводческий оазис с именем «Победа» Прекрасные цветы клинчанам в праздники дарил, Промышленный Пятьсот Седьмой, Термометровый и «Лаборприбор», Чем Клин гордился, канули как будто в воду В эпоху перестройки незабвенной, И юный мир о них забыл. А некогда Клин славен был мануфактурой ткацкой, Да и скорняжных заведений много был в нём, И обеспечивали граждан тут не только сапогами, Но и штиблетами, и платьем — Одеты и обуты были славно собственным сырьём. Но город хорошеет с каждым днём — Дворец ледовый появился в нём, И ДШИ на загляденье, Как в сказке дивное виденье. И набережная приобрела спортивный вид, И это о заботе мэра говорит. Желаю долгих лет тебе, старинный город, И чтобы дух твой был всегда могуч и молод.
Отчий дом
Есть в Подмосковье чудный городок, зовётся Клин Уже почти семь сотен лет. А вы хоть раз бывали в нём? Там родилась я, был там отчий дом — В расположении военной части, Что звался «дом полковника слепого», — На берегу реки Сестры стоял Средь рукавов её, ольхою обрамлённых. Осталось там и детство опалённое, Да и отрочество моё, Где босиком я бегала по травам, Где сны свои в альбоме детском рисовала, Где грезила, мечтала и летала Среди кувшинок жёлтых, ирисов, осоки С цветными бабочками наперегонки, Плела среди цветов венки — И оными чело своё венчала, Как утра светлого начало. Там вёсны бурные встречала И слушала, как речка лёд ломала, И первые подснежники искала у реки, Что россыпью сияли средь ольхи. Зимой в снегах пушистых утопала, На лыжах и коньках, как метеора, летала, И за окном снегирь меня дивил, Что на сирени почки теребил. Стрижей отлёт осеннею порою Я грустно провожала и мечтала За ними вслед лететь в неведомые дали, Чтоб посмотреть, что там за горизонтом — Быть может, от людских обид там нет печали, А есть страна волшебная из грёз, Где радость творчества царит И где не знают горьких слёз.
Душистое цветенье сада
Душистое цветенье сада И дивное дыхание сирени С приходом солнечной весны, Как будто в сладком сне, Одаривало вдохновеньем. Дурман цветущих лип, Шиповника пьянящий аромат, Айвы японской нежные флюиды Являлись мне как дивный райский сад, И, затаившись от дворовых недругов в густой траве, Свои волшебные мечты лелея, Парила над цветущею землёй, Как маленькая золотая фея.
Летающие коньки
В далёком нежном детстве Фигурные коньки мне были как для птицы крылья, И я скользила ласточкою дивной По глади зимнего замёрзшего пруда, И не беда, коль мой полёт Сменялся вдруг скольжением плашмя — Понаблюдать таинственный подлёдный мир Мне представлялся редкий случай. Как под прозрачным льдом, Где, словно под стеклом, Чернющий жук-плавун вальяжно проплывает, Резные водоросли мир сей обрамляют, И ты вдогонку рыбкою за ним скользишь.
Летающие лыжи
На лыжах, как и на коньках, Зимою снежной приходилось мне летать С высоких клинских гор пушистых — С таких высот, что аж захватывало дух, И представлять себя снежинкой серебристой, Летающей над белоснежною спящею землёй, Украшенной орнаментами россыпей коричневых семянок липы На лаковых покровах настом блещущих снегов, Как будто праздничный пирог, Усыпанный корицею душистой, Который мама нам пекла и для гостей, И даже для моих прелестных кукол — Для милых кукольных друзей На Новый год, который мы встречали Ещё неразделённой нашею семьёй, И мир был сказочней, уютней и теплей. С тех пор семья моя мне только снится.
Бывало и такое
Зима в то время испытанием для нас была — В мороз наш дом лишь маленькая кафельная печка согревала, И для неё мы с мамой уголь и дрова Возили по частям на хлипких детских санках Из кучи дров, что свалена была с машины у моста (От нас в трёх километрах: Подъезда к дому вовсе не было у нас тогда.) И после этого в сарае При минус тридцати Большие чурбаки на части надо было распилить, Чтоб, разрубив потом их на дрова, Возможно было ими печку растопить. И я в помощниках у мамы в минус тридцать, Пытаясь из последних детских сил Двуручную пилу к себе тащить, Она же, извиваясь, в древе застревая, Никак не хочет каменный чурбан пилить. И вот под мамины стенанья и призывы не сдаваться Нам удавалось с горем пополам С дровами до печи добраться И наконец-то печку растопить.
Сказочный Палех
Как Палех в детстве чаровал — Не передать сие словами! И в книги с Палехом войти Так запросто могла тот час И, уверяю в этом вас, Могла там прогуляться я Средь рощ его цветных кудрявых, Из голубого родника воды испить, И в хороводе с девами кружить, И в новогодних их участвовать забавах. Мир Палеха был для меня Чудесной сказкою объят: В любую пору цвёл там дивный сад, Со мною распевали песни птицы и цветы, И музицировал Эол на струнах арфы золотых.
Ностальгия. Остров детства
И вновь я у реки Сестры Стою у пепелища дома И обнимаю лип возросшие В синь необъятную небес стволы, К ним приникая сердцем, словно к давним Златое детство помнящим моё знакомым. Теперь одни лишь эти липы остров детства стерегут И в памяти хранят былые дни, Когда шатрами золотыми, цветением медовым Так душу радовали детскую они. Но дважды в реку не войдёшь — Она уносит вдаль былое, Да и река уж не река — Вкруг вас заросшее озёрье. Но в парке у реки ещё благоухают розы, Чаруя вас своей неувядающей красой, Моё воспоминание о детстве нежном – те же розы, Что, не прощаяся с прошедшим летом, Одаривают вас своим незабываемым чудесным ароматом. И изумительным роскошным цветом.
Космическая ёлка моего детства
Другая сказка у игрушек На ёлке детства в Новый год: В хвое там дирижабль плывёт, Взирая с ели вкруг вальяжно, С символикой СССР, И космонавта два отважных Берут космический барьер. И Стрелка с Белкою бумажной Летят в космический простор, И первый спутник, наш советский, Шлёт позывные с ёлки детства, Вплетаясь в их совместный хор. Рубин звезды их осеняет С навершья ёлки в Новый год И вместе с ними приглашает Нас в общий сказочный полёт.
Отец
Я копия отца, и с малых лет И по характеру, и внешне Крылатая художница-поэт. И в творчестве своём витаю в облаках — Но я в своих и грёзах, и мечтах, А мой отец летал в Отечественную Стрелком-радистом на военном самолёте, Как на ладони, под смертельными прицелами, Прекрасно видимый в прозрачном куполе кабины, И штурманом в полярной авиации затем дерзал, Где компас крутится, как бешеный, Без указанья направленья И штурмана интуитивное виденье Там выручало всякий раз. Не хуже Аккуратова отец летал, Да только вот о нём никто упоминать не стал, Вот и упомяну я об отце своём, участнике войны, Две трети жизни пролетавшем в небе. И подвиги отца, как и его танкиста-брата, Который тоже был участником войны, И дяди их, сражавшегося храбро Ещё в годину Первой мировой И жизнь отдавшего за Родину на поле боя, Мы предавать забвенью не должны, Мы все участники Бессмертного полка в наш День Победы!
К отцу
Минуло уж как девяносто пять годков с рождения отца, И фотографию его в военной лётной форме Храню я до сих пор: Ведь я всецело копия его. Хоть было много и обид, И сердце чуткое щемит, Но я, отец, тебя не забываю И светлые моменты в жизни вспоминаю: Как для меня большого мишку рыжего ты из полёта привозил, И я воскликнула в восторге «Ах, какая мишка!», И как скворцом-игрушкою однажды ты меня будил, И как на речке в три захода плавать столь настойчиво учил, Поочерёдно то бросая в воду, то спасая из воды, И как морзянке ты меня учил, И как сказал однажды при случайной встрече: – Ты отчего же после школы не пришла? Я мог тебя устроить стюардессою летать, Могла бы мир в полётах повидать. Я повидала мир без помощи тебя, отец. Но дух крылатый подарил мне От твоего лица Творец. Ах, сколько утекло с тех пор воды! И от родителей развода натерпелась я беды. Известно, дважды в реку не войдёшь И ничего из прошлого уж не вернёшь, Но как бы ни было, нетленна память о тебе, отец, Фамилией своей горжусь, Призвание и титулы с достоинством несу. Ты в памяти моей, отец, живёшь. P. S. Добился б ты высоких званий, И на гражданке путь бы твой был славен, Коль не увлёкся б ты спиртным И похожденья по чужим домам оставил. А на гражданке же, отец, Твоею жизнью, знать, злой демон правил.
Мама
Моей любимой маме выпало родиться На берегу Причерноморья И позже жить пришлось Средь приазовских соляных степей. Достался ей голодный тридцать третий при рожденьи: Ей вместо молока грудного жмых давали, — В пять лет своих тогда она пошла едва ли, — И все невзгоды запустенья оккупационных грозных дней. Уже в свои тринадцать лет Она достаточно хлебнула бед: В конце войны ушла в детдом, От смерти с голода свою спасая мать, Поскольку старшая сестра заставила коровку их продать — Ту, что не тронули в войну и оккупанты. Своих сестрёнок младших выручать по окончании войны Она поехала к отцу в столичное предместье. Отец лукаво обещал её учить, Но лишь поставил у печи. Всё ж помогла сестрёнкам встать на ноги, Превозмогая и усталость, беды и тревоги, Стояла у печи в свои тринадцать лет И выпекала хлеб для нужд народа, Что было в ней её призваньем Простому человечеству служить, И чтобы сёстры одолели семилетку, Хотя сама была лишь малолеткой И больше всех стремилась к знанью. В замужестве была красавица, певунья И танцевала лучше всех в военной части, Где мой отец служил и где тогда моя служила мать. Любое платье было ей под стать, И фраза мамы «Надо вид иметь» Ей позволяла не стареть. Не передать словами, Как пели на два голоса, сердца тревожа, Она с моим певучим дедом — Мурашки бегали по коже. И оживал бескрайний мир степи раздольной, За песней этой вслед всё замирало, Внимая песне их души привольной. И кулинарные таланты Всегда стяжали ей успех. Работа спорилась в руках — По пять работ тянула враз, И никакой труд был не в тягость. Как утром встану – на работу матушка ушла, Ложуся спасть – ещё с работы мама не пришла. Но для меня ведь мама лучше всех В те дни в меня вселяла радость, Но в десять лет моих мои родители расстались И позже разбежались кто куда, Оставив мне в наследство Незащищённое от издевательств двух соседей Моё пронзённое тревогой детство, А с ним судьбу тревожных дней Скитаться средь чужих людей.
К маме
Какое счастье было в детстве С любимой мамой рядом быть, Хоть с ней видаешься и редко, Её заботу о тебе, как благодать с небес, ловить. Такое счастье осеняло лет по десяти, А в остальном пришлось по терниям дальнейшей жизни Дорогой длинной и мучительной идти.
Увещевала мама в детстве
Увещевала мама в детстве: Поскольку мы семья военных И дан был стойкий дух тебе в наследство, Будь стойкой, как в строю солдатик, И свой настрой держи готовым И к испытаниям суровым. Мне их хватило в жизни вдосталь. Ах, мама, как же были мне нужны В минуту трудную твоё участие и дружба! Вот так пришлось одной мне отбывать Свою немереную не по силам службу.
Мне мама колыбельные не пела
Мне мама колыбельные не пела И сказки не рассказывала на ночь — Одна на всех пяти работах Телегу жизни героически тащить умела, Но прелесть окружающей природы Она в раздольных песнях воплощала. Случалось если с дедом петь ей песни, Но чаще лишь со мной вечор, Так мир души своей она в тех песнях раскрывала.