Нэтали Штиль Запретный снег

Глава 1

Последний пиксель на экране погас, соединив в цифровом рукопожатии две финансовые империи. Сделка стоимостью в три годовых бюджета небольшой страны была закрыта. Игорь Петрович Светлов откинулся на спинку кресла, сшитого из итальянской кожи такой мягкости, что она казалась живым существом, и закрыл глаза. Не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы хоть на секунду спрятаться от давящего груза собственной успешности.

Усталость пришла к нему не внезапно. Она подкрадывалась годами, поселяясь в мышцах, костях и, что было гораздо страшнее, в душе. Сейчас она была физической, почти осязаемой. Давящая тяжесть в затылке, отдававшая тупой болью в висках. Напряженные трапеции, каменные валуны, вросшие в его плечи. Он поднял руку и начал медленно, с силой массировать висок, чувствуя под пальцами пульсацию переутомленных сосудов. Другой рукой он инстинктивно потянулся к запястью, к своим Patek Philippe, тихому символу его статуса. Замок браслета расстегнулся с едва слышным, влажным щелчком. Он снял часы и положил их на стеклянную поверхность стола. На бледной коже, никогда не видевшей настоящего солнца, остался четкий, красноватый след – отпечаток времени, которое он больше не мог контролировать.

Его взгляд упал на панорамное окно. За ним, в тридцати этажах ниже, раскинулся Москва – ослепительная, холодная, бессердечная. Огни ночного города были похожи на рассыпанные бриллианты, но для Егора они давно превратились в пиксели гигантской торговой платформы, в циферблат гигантских часов, отмеряющих его жизнь сделками и совещаниями. Он не чувствовал гордости. Он чувствовал отчуждение. Этот город был его завоеванием, его царством, но правил он им из золотой клетки с прекрасным видом. Воздух здесь был стерильным, пропущенным через десятки фильтров, лишенным каких-либо запахов, кроме легкого аромата кожи и дорогого дерева. Тишина в кабинете была абсолютной, гулкой, как в склепе. Его собственное дыхание казалось ему чужим и слишком громким.

Он разжал пальцы, которые сами собой сжались в кулак, и почувствовал легкое онемение в кончиках. Постоянная работа с клавиатурой, бесконечные подписания документов – все это оставило свой след. Он посмотрел на свои руки – ухоженные, с идеально обработанными ногтями, сильные. Руки, которые могли подписать приказ об увольнении сотен людей или одобрить многомиллионный транш. Но сейчас они слегка дрожали от усталости. Он вспомнил, как в юности, на самой первой своей стройке, он заработал мозоль, разгружая кирпичи вместе с таджиками-гастарбайтерами. Та боль была честной, простой, мышечной. Её можно было залить водкой и забыть. Эта усталость была другой – хронической, разъедающей душу, от которой не было спасения.

С трудом поднявшись с кресла, он подошел к окну. Ладонь коснулась ледяного стекла. Снаружи бушевала ранняя зимняя ночь, но здесь, внутри, была вечная температура двадцать два градуса по Цельсию. Идеальные условия для функционирования человеческого механизма по имени Егор Светлов. Он посмотрел на свое отражение – высокий, еще сохранивший мощь силуэт в белой рубашке с расстегнутым воротником, седина у висков, которую он перестал закрашивать несколько лет назад. Отражение смотрело на него пустыми глазами. Где заканчивался он, Егор, и начиналась его империя? Он уже не мог найти границу.

На столе, рядом с часами, лежал личный телефон. Всего один непрочитанный сигнал. Он взял аппарат, и его пальцы привычным движением набрали номер, не глядя на клавиатуру.

– Макс, – сказал он, и его голос, привыкший командовать, звучал хрипло и устало. – Вылетаю через два часа. Сохрани для меня тот виски.

Голос в трубке ответил что-то шутливое, бодрое, полное жизни. Егор слушал, глядя в ночное окно, и на его лице на мгновение появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Максим. Единственный мост, связывающий его с тем человеком, которым он был когда-то. Единственное напоминание о том, что у него когда-то была жизнь, а не список активов.

– Договорились, старик. Скоро буду.

Он положил трубку. Действие, занявшее не больше минуты, почему-то отняло последние силы. Он вернулся к столу, взял часы, снова посмотрел на них. Сложный механизм, шедевр инженерной мысли, тикающий в такт его жизни. Он оставил их лежать на столе. Пусть полежат. На несколько дней он хотел быть человеком без времени.

Через пятнадцать минут его «Рейндж Ровер» уже мчался по ночному городу в сторону аэропорта Внуково. Егор откинулся на мягком кожаном сиденье и впервые за долгие месяцы, а может, и годы, отключил свой рабочий телефон. Не выключил звук, не перевел в беззвучный режим, а именно выключил. Физически. Маленький бунт, единственный, на который он был способен. За окном мелькали огни, силуэты зданий, которые он знал как свои пять пальцев. Но сегодня он смотрел на них не как владелец, а как путник, который наконец-то добрался до станции и может позволить себе передышку.

Он чувствовал, как напряжение понемногу отступает от его плеч, сменяясь слабым, почти забытым предвкушением. Всего три дня. Три дня в горах, в роскошном отеле «Вершина», который он когда-то инвестировал, с единственным другом, который не хотел от него ничего, кроме его компании. Три дня, где он мог быть просто Егором. Не боссом, не переговорщиком, не живым активом. А человеком. Он закрыл глаза, вдыхая запах кожи в салоне, и впервые за весь день его дыхание стало глубоким и ровным. Побег начинался.

Глава 2

За неделю до того, как Егор Светлов отключил свой телефон в дорогом внедорожнике, Анна Орлова стояла в просторной, залитой зимним светом студии своего отца. Воздух здесь пах иначе, чем в офисе Егора. Здесь пахло старой бумагой, древесной пылью, масляной краской и кофе, который Максим варил в старой эспрессо-машине, считая это единственным достойным способом начала дня.

– Пап, мне нужны ключи от твоей студии на Мясницкой, – сказала Анна, подходя к массивному деревянному столу, заваленному чертежами и эскизами. – Там идеальное освещение для съемки новой коллекции ювелирки. Заказчик жадный, но платит хорошо.

Максим Орлов, мужчина лет пятидесяти с густыми, уже седыми волосами и живыми, умными глазами, не отрывался от эскиза, над которым работал. Его пальцы, испачканные графитом, выводили на ватмане изящные линии будущего здания.

– На столе, в синей чашке, – бросил он, не глядя на дочь. – Только, пожалуйста, не переставляй мои макеты. В последний раз ты их чуть не похоронила.

Анна нашла ключи, но не уходила. Её внимание привлекла старая серебряная рамка, стоявшая на полке за отцовским рабочим столом, среди многочисленных архитектурных наград и макетов. В рамке была черно-белая фотография, пожелтевшая от времени. На ней – двое молодых парней в заляпанных грязью рабочих комбинезонах, стоявшие на фоне бетонного каркаса будущего здания. Они обнялись за плечи и смеялись, глядя прямо в объектив. От их смеха, запечатленного десятилетия назад, словно исходила физическая волна энергии, молодости, дерзости.

Одним из них был её отец, двадцатипятилетний Максим, с густой шевелюрой и бесшабашным огнем в глазах. Второго Анна узнала не сразу. Это был Егор. Но не тот Егор Светлов, чье имя мелькало в деловых колонках и чьи фотографии с благотворительных гала-ужинов иногда появлялись в глянцевых журналах. Этот Егор был другим. Молодым, с разбитой в кровь скулой, с открытым, ясным взглядом и улыбкой, которая делала его лицо удивительно легким и притягательным. Таким его она никогда не видела.

– Это вы со Светловым? – спросила Анна, беря рамку в руки.

Максим наконец оторвался от чертежа, посмотрел на фото, и его лицо смягчилось, глаза ушли вглубь памяти.

– Ага. Наша первая серьезная стройка. Торговый центр на юге. Сорвали все сроки, недосыпали, недоедали, но выгорели. – Он подошел к дочери, взял у нее из рук фотографию, с нежностью рассматривая ее. – Светлов тогда за меня горой встал. Нас пытались «кинуть» заказчики, местные рэкетиры хотели отжать почти готовый объект. А он, как бульдозер, прошел по всем, никого не испугался. Бульдозер, а не человек. Но с душой. Таким я его и запомнил.

В его голосе звучала неподдельная нежность, гордость и та особая, грустная ласковость, с которой говорят о чем-то безвозвратно ушедшем. Анна знала, что Егор Светлов – единственный человек, кроме нее, кого Максим по-настоящему любил и уважал. Их дружба была тем стержнем, на который отец опирался, рассказывая ей о своей молодости.

– Почему ты никогда не знакомил нас? – вдруг спросила Анна, все еще рассматривая лицо на фотографии. – Я в жизни его не видела. Только на фото, да в новостях.

Максим вздохнул, положил рамку на место, вернулся к своему чертежу, но было видно, что его мысли теперь далеко.

– Он живет в другом измерении, дочка, – сказал он тихо. – Его мир – это цифры, контракты, сделки. Настоящий акула. Моя студия, мои проекты – для него это что-то вроде хобби, красивой игрушки. Он стал… другим. Сильным. Очень усталым. Забыл, как это – быть просто человеком. – Максим посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнула тревога. – Наши с тобой ежегодные вылазки в горы – это, наверное, его единственная отдушина. Ежегодная реабилитация. Единственное, что еще связывает его с тем парнем с фотографии.

Анна слушала, и в ней шевельнулось что-то острое, колючее. «Другое измерение». «Настоящий акула». «Очень усталый». Отец говорил о Светлове с пиететом, почти с благоговением, как о неком титане, сошедшем с Олимпа бизнеса лишь для того, чтобы на пару дней вспомнить о простых радостях. А о ней, о своей дочери, он говорил с снисходительной тревогой, как о непутевом ребенке, который «бегает с фотоаппаратом по чужим домам» вместо того, чтобы строить карьеру.

Она снова посмотрела на фотографию. На молодого Егора. На его уставшие, но полные огня глаза. «Бульдозер с душой». Ей вдруг страстно захотелось увидеть, что осталось от того парня. Увидеть эту легенду, этого титана, эту «отдушину» своего отца. Не как дочь своего друга, а как… женщина. Просто женщина.

– А какой он сейчас? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и нейтрально.

– Сильный, – повторил Максим. – И одинокий, я думаю. Жена ушла от него лет пять назад. Детей нет. Друзей… кроме меня, вряд ли кто остался. Империя требует жертв. – Он покачал головой. – Жалко его. Гениальный был парень. Мог бы жизнь прожить по-другому.

Позже, вернувшись в свою квартиру-студию, заваленную фотографиями, объективами и холстами, Анна села за компьютер и подтвердила заказ на съемку интерьеров отеля «Вершина». Престижный журнал о роскоши и стиле жизни. И пока загружались файлы, она узнала, что ее отец и Егор Светлов традиционно встречают там Новый год.

И тогда в ее голове, сначала смутно, а потом все яснее, родилась дерзкая, почти детская, но оттого не менее властная мысль. Идея маленькой мести. Идея игры. Не злого умысла, нет. Скорее, острого, непослушного любопытства. Она хотела посмотреть в глаза этому «бульдозеру», этой «акуле», этой «легенде». Увидеть ту самую усталость. Услышать его голос. Понять, что он за человек. И, может быть, доказать самой себе и своему отцу, что она не маленькая девочка, а женщина, которая может вызвать интерес даже у такого гиганта, как Егор Светлов. Просто посмотреть. Просто из любопытства. Просто чтобы доказать, что она тоже сильная. Сильная по-своему.

Она не искала романа, страсти, любви. Она искала подтверждения своей собственной значимости. Она хотела увидеть, сможет ли тень с той фотографии, ставшая титаном, заметить ее. Такую же сильную. Такую же упрямую. Дочь своего отца, но живущую по своим правилам.

Она подошла к зеркалу, поймала свое отражение – решительное, с горящими от азарта глазами. Она брала с собой в горы не только камеру и профессиональное оборудование. Она везла с собой свой вызов. Секрет. И маленькую, пока еще безобидную, но такую сладкую искру предвкушения.

Где-то высоко в горах, в отеле «Вершина», должны были сойтись две линии – усталости и любопытства. И никто из них еще не знал, что снежный буран, надвигающийся на перевал, станет не помехой, а союзником, который заточит их в роскошной ловушке, где правила диктуют уже не они, а сама судьба, жестокая и непредсказуемая.

Глава 3

«Вершина» возникла перед ним как мираж, материализовавшийся из зимней тьмы. Последний поворот серпантина – и мощная каменная громада отеля, встроенная в склон горы, открылась во всем своем величии. Свет из бесчисленных окон теплился мягким золотом, отражаясь в искрящемся под луной снегу, и это зрелище на мгновение вытеснило из души Егора привычную тяжесть. Он смотрел на творение своих рук – ибо именно его инвестиции и его воля когда-то превратили этот участок дикого склона в эталон роскоши – и чувствовал не гордость, а скорее отстраненное любопытство. Как будто наблюдал за хорошо отлаженным механизмом, к которому уже утратил всякую эмоциональную привязанность.

«Рейндж Ровер» бесшумно замер под козырьком подъезда. Дверь открыл швейцар в безупречной ливрее, его лицо выражало не подобострастие, а скорее почтительное понимание статуса гостя. Егор кивнул, вышел из машины, и его тело, привыкшее к долгим часам в кресле, с удовольствием распрямилось, вдыхая морозный, хвойный воздух. Воздух здесь был другим – острым, чистым, обжигающе свежим. Он пах снегом, пихтой и безмолвием.

Переступив порог, он оказался в атриуме. Его профессиональный взгляд мгновенно оценил обстановку: высокий сводчатый потолок с массивными деревянными балками, поддерживающими стеклянную крышу, через которую была видна черная, усыпанная бриллиантами звезд высь. В центре – его главная гордость, трехъярусная хрустальная люстра, специально заказанная у венецианских мастеров. Её бесчисленные подвески переливались в мягком свете, отбрасывая на стены и пол радужные блики, словно собравшиеся в одном месте звезды. Воздух был напоен ароматами старого дерева, выделанной кожи и едва уловимыми нотами дыма от камина, что пылал в дальнем конце зала. Глубокие, ворсистые ковры цвета бордо поглощали каждый звук, создавая ощущение полнейшей, почти священной тишины.

Администратор, молодой человек с безупречной выправкой, уже двигался ему навстречу.

–Господин Светлов, добро пожаловать в «Вершину». Для вас все готово. Ваш люкс «Пик» ожидает. Господин Орлов передал, что будет самым поздним к ужину.

Егор кивнул, его губы тронула легкая улыбка при упоминании друга.

–Спасибо. Передайте на кухню, что ужин я, пожалуй, пропущу. И распорядитесь, чтобы мне не мешали.

– Безусловно, сэр.

Он уже повернулся, чтобы пройти к лифтам, когда его взгляд, скользнув по галерее второго этажа, на чем-то остановился. На галерее, облокотившись на перила из темного полированного дуба, стояла девушка. Она смотрела не на него, а вниз, на люстру, держа в руках профессиональную зеркальную камеру с длинным объективом. Профиль у нее был острым, четким. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, с которого выбивались несколько прядей, падавших на длинную, изящную шею. Она была одета просто – узкие джинсы и плотный серый свитер, но в ее позе, в сосредоточенном, почти отрешенном выражении лица, пока она настраивала объектив, была какая-то пленительная, неоспоримая грация. Она была похожа на дикую, прекрасную лань, случайно забежавшую в его идеально выверенный, роскошный мир.

Егор замер на секунду. Он видел красивых женщин каждый день – на деловых приемах, в ресторанах, они были частью интерьера его мира, таким же глянцевым и нереальным, как журналы в его приемной. Но эта… Она была другой. Она не пыталась привлечь внимание, не бросала на него оценивающих или заигрывающих взглядов. Она была поглощена своим делом, и эта поглощенность делала ее бесконечно притягательной. Он, не отдавая себе отчета, провел взглядом по линии ее бедер, угадывающейся под тканью джинсов, по изгибу спины, по тонкой шее. В его сознании, словно короткая вспышка, мелькнул откровенный, горячий образ: его руки на этой талии, его губы, прижатые к этой коже у основания шеи. Он резко отогнал эту мысль, смущенный собственной внезапной похотью.

«Профессиональная камера. Не туристка. Фотограф или дизайнер», – холодно констатировал он про себя, пытаясь вернуть себе привычную аналитическую отстраненность.

В этот момент она опустила камеру и, словно почувствовав на себе его взгляд, повернула голову. Их глаза встретились через все пространство атриума. Всего на мгновение. Всего на одно короткое, нескончаемое мгновение.

Егор увидел большие, светлые глаза, цвет которых он не успел разглядеть, но в которых читался острый, живой ум и… вызов? Нет, показалось. Скорее, спокойная, уверенная в себе отстраненность. Он, привыкший к тому, что на него смотрят с подобострастием, страхом или подобранной лестью, почувствовал легкий укол недоумения. Ее взгляд был оценивающим, почти равным. Он изучал ее, а она – его. И в этом изучении не было ни капли подобострастия.

Она первая отвела глаза, снова подняв камеру и сделав еще один кадр, как будто его присутствие было не более значимым, чем игра света на хрустале. Егор, слегка ошеломленный, почувствовал, как по его лицу разливается легкий, почти забытый жар. Он сжал пальцы, ощутив внезапную напряженность в мышцах, и продолжил путь к лифту, стараясь, чтобы его шаги оставались такими же размеренными и уверенными.

Лифт, отделанный полированной медью и темной кожей, бесшумно доставил его на верхний этаж. Дверь люкса «Пик» отворилась, и его встретило знакомое пространство. Панорамное остекление, за которым открывался вид на гребень горы, освещенный призрачным светом луны. Глубокие диваны, камин, в котором уже потрескивали подготовленные поленья, и на низком столе – две бутылки виски. Одна – его любимый двадцатипятилетний «Маколлан», вторая – «Балвини», который предпочитал Максим. Все было идеально, стерильно, предсказуемо.

Он сбросил пиджак на спинку кресла, подошел к окну и снова почувствовал ту самую усталость, но теперь она была приятной, желанной, как усталость путника, дошедшего до желанного привала. Он разлил виски по тяжелому хрустальному бокалу, позволил себе не думать ни о чем, и лишь смотреть на темный силуэт горы. Но сквозь эту идиллию пробивался навязчивый образ: пара светлых, умных глаз и изгиб шеи, запрокинутой назад. Он был почти счастлив, но теперь в этом счастье появилась тревожная, сладкая нота неизвестности.

––

Анна перевела дух, только когда дверь лифта за его мощной спиной закрылась. Ее сердце бешено колотилось где-то в горле, а в ладонях выступил легкий, липкий пот. Она его узнала. Мгновенно и без сомнений. Но фотография, даже самая лучшая, была лишь бледной тенью.

В жизни Егор Светлов был… больше. Не физически – хотя он был высок и невероятно широк в плечах, – а энергетически. От него исходила волна спокойной, неоспоримой силы. Та сила, что не нуждается в демонстрации. Он нес ее в своей прямой спине, в чуть замедленных, уверенных движениях, во взгляде, который даже на расстоянии ощущался как физическое прикосновение. Он был таким уставшим. Глубинная усталость, которую она разглядела на старом снимке, здесь, в живом человеке, читалась в каждом движении, в тени, лежавшей в уголках его глаз, в том, как он на секунду замер, смотря на атриум, словно впитывая тишину. Это не была усталость от недосыпа. Это была усталость от жизни.

И когда их взгляды встретились, у нее перехватило дыхание. Он смотрел не сквозь нее, как на неодушевленный предмет, а в нее. Внимательно, чуть отстраненно, но с нескрываемым интересом. И это был не взгляд «друга папы» к дочери своего товарища. Это был взгляд мужчины на женщину. Она это почувствовала всем своим существом – животным, неосознанным чутьем. По ее коже пробежали мурашки, а низ живота сжался от короткого, острого спазма желания. Ее маленький план, ее детский вызов, вдруг показался ей смешным и нелепым. Как она, Аня Орлова, могла думать, что сможет «произвести впечатление» на такого человека? Он был из другого измерения.

Но вместе со страхом пришло и пьянящее чувство азарта. Он ее заметил. Не как часть интерьера, а как женщину. И это было… опасно, но безумно приятно. Она снова подняла камеру и сделала несколько снимков люстры, но пальцы чуть дрожали, а в голове стоял навязчивый образ его широких ладоней и того, как они могли бы ощущаться на ее коже.

«Он друг папы, – сурово напомнила она себе. – Титан. Бульдозер. И он здесь, чтобы отдохнуть с твоим отцом. Не дури».

Но червячок азарта уже точил ее изнутри. Она закончила съемку и направилась к своему номеру, расположенному этажом ниже. Ее люкс «Скала» был меньше, но так же роскошен, с собственным балконом и видом на темнеющий лес. Она заказала ужин в номер, включила камин и села на мягкий ковер, разбирая снимки. На одном из них, случайном, в кадр попал лифт. И силуэт человека, повернувшего голову в ее сторону. Смутный, нечеткий, но абсолютно узнаваемый.

Анна задержала на нем взгляд, потом медленно, почти против своей воли, нажала кнопку «удалить». Палец замер над клавиатурой. Затем она передумала и восстановила файл.

«Просто на память, – прошептала она в тишину номера, ощущая, как предательское тепло разливается по всему телу. – О том, как однажды я видела живую легенду. И как он посмотрел на меня».

Снаружи по стеклу забарабанили первые, редкие капли дождя. Анна нахмурилась. По прогнозу должно было быть ясно. Она подошла к окну. Дождь быстро превращался в крупу, а затем и в тяжелые, мокрые хлопья снега. Они падали все гуще и гуще, застилая собой вид на лес, превращая его в размытое, белое, движущееся полотно.

Начинался буран. И где-то этажом выше, мужчина, чей взгляд заставил ее кровь бежать быстрее, стоял у окна и, сам того не ведая, думал о ней. Ловушка готовилась захлопнуться.

Глава 4

Ресторан «Вершины» был образцом безмолвной, дорогой элегантности. Широкие окна, выходившие на склон, теперь отражали лишь интерьер – приглушенный свет бра, темный блеск полированного дерева и одинокие фигуры немногочисленных гостей. Егор сидел за столиком в углу, откуда открывался панорамный вид на заснеженную пропасть, но его взгляд был обращен внутрь. Перед ним стояла тарелка с идеально приготовленным стейком, но аппетита не было. Он отодвинул ее, взял бокал с красным вином – насыщенным бордо, которое он заказывал здесь годами, – и сделал небольшой глоток. Терпковатый вкус раскатился по небу, но не принес ожидаемого умиротворения. Тишина вокруг была настолько гулкой, что он слышал биение собственного сердца. Одиночество, которое он так жаждал, теперь ощущалось физически – как легкая, но постоянная боль в груди.

Именно тогда его периферийное зрение уловило движение. За соседним столиком, устроившись в глубоком кресле у камина, сидела та самая девушка с камерой. Она не смотрела по сторонам, не изучала обстановку. Она читала. Тонкую книгу в темной обложке. Егор, обладавший орлиной зоркостью, разглядел название: «Баухаус: эстетика функциональности». Неожиданный выбор для молодой женщины, застрявшей в горном отеле на Новый год. Его любопытство, дремлющее и почти атрофированное за годы общения с людьми, интересующимися лишь котировками акций, шевельнулось с новой силой.

Он наблюдал за ней украдкой. Как ее пальцы, длинные и удивительно изящные, перелистывали страницы. Как прядь темных волос выбилась из пучка и упала на щеку, и она легким, нетерпеливым движением отбросила ее назад. В свете огня камина ее кожа казалась теплой, почти светящейся изнутри. Он поймал себя на том, что представляет, какой она была бы на ощупь. Гладкой? Прохладной? Или же горячей, как тот огонь, у которого она сидела?

Их уединение было нарушено появлением официанта. Молодой человек, немного нервный от близости такого важного гостя, подошел сначала к Егору с бутылкой, чтобы долить вина, затем, по инерции, направился к соседнему столику и совершил ошибку: он начал наливать из той же бутылки в пустой бокал девушки.

Егор отреагировал мгновенно, его голос, низкий и властный, разрезал тишину, не нуждаясь в повышении тона.

–Позвольте, это мое вино. «Шато Марго», восемьдесят пятый.

Официант замер, его лицо побелело. Девушка подняла голову. Ее глаза, те самые, светлые и пронзительные, встретились с взглядом Егора. В них не было ни смущения, ни растерянности. Напротив, в их глубине вспыхнула веселая, озорная искорка. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти невидимой улыбке.

– Жаль, – сказала она, и ее голос оказался ниже, чем он ожидал, немного хрипловатым, отчего по его спине пробежали мурашки. – Выглядело многообещающе. Почти как сама судьба, решившая нас познакомить через посредника в лице сомелье.

Егор не смог сдержать улыбки. Ее дерзость была освежающей.

–Судьба обычно не столь прямолинейна, – парировал он. – И предпочитает более изысканные напитки.

Он жестом подозвал растерянного официанта.