Нестор Ксенофонтов Тихо

Пролог

В январе сорок седьмого Илай Сноу сверял имя, которое двести лет назад вписал в приходскую книгу человек с плохим пером. Книга пришла из Уэльса копией, и в ней на одной странице стояло «Эванс», а через три строки тем же почерком «Эвенс», и по датам это был один человек. Сноу положил рядом лупу и карточку и вписал оба имени, одно под другим.

Хранилище Дома Горы уходило в гранит почти на двести метров: шесть залов за стальными дверями, ряды шкафов до потолка, круглый год тринадцать градусов и сухой воздух, от которого трескалась кожа на пальцах. Снаружи над каньоном лежал снег. Здесь не было ни зимы, ни лета, и Сноу двадцать лет любил его за это.

Старейшина Кимбалл сел на второй стул и подождал, пока он допишет.

— Тебя призвали, Илай. На Луну, вести копию архива.

Сноу положил ручку.

— Я переписчик.

— Знаю.

— На Луне нечего переписывать. Там два десятка баз, и там никто не умирает.

— Пока никто.

Кимбалл встал и пошёл вдоль рядов, и Сноу пошёл за ним: сидеть, когда старейшина стоит, в этом доме было не принято. Ящики в шкафах стояли по годам, и годы шли от двери вглубь горы. У двадцатых Кимбалл остановился и положил ладонь на ящик.

— С этих лет к нам стали носить личные архивы. Люди перестали верить тому, что видели в сети, и несли то, в чём были уверены. Мы принимали и не спрашивали зачем.

Дальше ящиков было больше, и Сноу знал, что в них: он сам это переписывал. С тридцатых люди несли сюда свои больничные бумаги — что им ставили на висок, чем лечили во сне. С сороковых несли договоры, по которым продали свою модель, и справки, где врач подписывал, что воспоминание вложено в лечебных целях. Несли, чтобы через десять лет было с чем сверить.

Кимбалл вынул из кармана серую пластину размером с ладонь и положил ему в руку. Пластина была холодная и тяжелее, чем казалась.

— Из Турина. Пустая.

— Я видел такие.

— Мысли теперь читают, Илай. И правят. Лечат во сне от психических расстройств, правят по приговору тех, кого не смогли воспитать, и вкладывают рекламу. Если человек хочет понимать, какие мысли его, а какие вложенные, ему нужна эта пластина. На таких хранят слепок сознания. Изменить или скопировать его нельзя. Поэтому их держат в Боббио, под холмом.

— Это Боббио. Мы копируем.

— Мы копируем то, что можно скопировать. Свои записи, на кварц. — Кимбалл забрал пластину и убрал в карман. — Если здесь кто-нибудь тронет хранилище — войной, решением или правкой тех, кто держит ключи, — должно остаться место, куда не дотянутся.

— Почему Луна?

— Потому что туда трое суток, и никто не летит туда за бумагой. Штольню пробьют у советской базы. Тамошний грунт лучше всех крепят их проходчики. И закон у них такой: в чужую голову без согласия не заглядывают.

— Пока не заглядывают.

— Согласен.

— Жить будешь при их базе и по их порядку: полгода там, полгода дома. На эти полгода тебя сменят.

Они вернулись к столу. Карточка с двумя Эвансами лежала под лупой.

— Ты не калиброван, — сказал Кимбалл. — У тебя нет семьи. И ты двадцать лет переспрашиваешь каждую букву.

— Это не довод.

— Нет.

Он не сел. Сноу ждал, что он скажет что-нибудь о долге, о назначениях дома, о том, что призывают не спрашивая. Кимбалл смотрел на карточку.

— Если там кто-нибудь умрёт, кто запишет имя? Заверить на Луне некому. Консорциум ведёт списки, ты знаешь как.

Сноу знал. Он переписывал списки погибших на стройках, на буровых, в шахтах, и в каждом третьем кого-нибудь не хватало, а у кого-нибудь стояла чужая фамилия. Он долго молчал. Потом спросил, сколько брать бланков.

— На десять лет, — сказал Кимбалл.

Бланки он укладывал сам, по счёту, в ящик с войлочной прокладкой: пачками по сто, каждая перевязана бечёвкой. Сверху легли жировые карандаши, лупа, одна смена белья и лампа. Лампу он проверил дважды, потому что не знал, будет ли там кому её чинить. Карточку с двумя Эвансами он оставил на столе, чтобы её закончил другой. У двери вернулся, взял её и положил в нагрудный карман.

1

В январе в Роттердаме Ян Херманс третий день считал лунную загрузку. Ему было сорок два; он был длинный, с ранней сединой у висков и с лицом, которое в управлении узнавали не сразу, хотя он работал здесь одиннадцать лет.

Он услышал баржу. Он сидел спиной к окну и знал этот звук: баржа проходила каждый день в десять и в четыре. Он развернулся на стуле. На улице шёл дождь, третий месяц, и до марта будет идти, в Роттердаме так всегда. Окно отдела выходило на канал. Вода в нём стояла чёрная, с масляной плёнкой у стенки, и по ней шла баржа с песком; за каналом — кирпичные склады с заложенными окнами и над ними серое небо.

Ян встал, размял шею и вышел на середину комнаты. Отдел графиков состоял из шести человек и занимал самую большую комнату на этаже. На стене висела таблица окон: Марс — август, потом через двадцать шесть месяцев, потом ещё через двадцать шесть; Луна — сплошная полоса, потому что к Луне окно всегда.

— Потому нас за Луну и не благодарят, — сказал Виллем из-за соседнего стола, проследив его взгляд. — Спасибо говорят за Марс.

— Нас и за Марс не благодарят. Нас замечают, когда не привезли.

Проект корректировки пришёл к нему во вторник. Смысл был простой: марсианское окно в августе, под него с весны поднимают на орбиту всё тяжёлое для Эллады — контуры, мембраны, крепь под второй купол, — а лунную кампанию двигают. Все базы сразу, девять недель. Формулировка в преамбуле: перенос по загрузке с сохранением обязательств по снабжению. Ян читал не преамбулу, а приложение — таблицу с тридцатью тремя строками. У каждой базы стояли численность, расчётный резерв и дата последнего пополнения. Он взял свою старую сетку, ту, которую держал в личных файлах и по которой его никто не просил считать, и загнал в неё тридцать три строки.

Семнадцать баз уходили в минус на второй-третьей неделе задержки и оттуда возвращались за счёт соседей: у них было по два-три партнёра ближе сотни километров. Тринадцать держались сами. Три висели на одном соседе. У Тихо сосед был советский, «Полюс», сорок километров, и сетка засчитывала его как покрытие, потому что сетка не спрашивала, чьё это покрытие и на сколько человек оно рассчитано. Ян спросил. При отказе регенерации, а контур её на такой станции один, счёт на Тихо переставал идти в неделях, и сорок километров этого не меняли.

Он написал записку на полторы страницы, послал и утром зашёл сам: отправленное ложится в очередь, а человек в дверях — нет.

Ренар читал стоя. Ему было под шестьдесят: жёсткий седой ёжик, галстук затянут туго; очки он держал в руке, надевал только для чтения и часто пользовался ими как указкой. Он двадцать лет водил графики и умел читать чужие расчёты быстрее, чем их писали.

— На чём считали резерв? — спросил он. — На паспортном ресурсе или на фактическом?

— На паспортном.

— Значит, на бумаге. Фактический никто не мерил. Знаете почему? Потому что мерить его должен аудитор, аудитора надо оплатить, а строка «партнёры» у всех тридцати трёх стоит ноль, и никого это не смущает девять лет, с первой публикации. Вы принесли мне расчёт по цифрам, которые сами считаете ненадёжными.

— Других нет.

— Других нет, — согласился Ренар. — Поэтому я вас и слушаю.

Он сел, перечитал вторую страницу и спросил, сколько недель Ян считает безопасными. Ян сказал: пять, если контуры держат, и что он не может отвечать за то, держат ли они.

— За это никто не отвечает, — сказал Ренар. — Хорошо.

Через три дня проект вернулся утверждённым, на бумаге: всё, что имело подпись, лежало и на бумаге, потому что её не правят из сети. Наискось, поперёк первой страницы, рукой Ренара стояло: срок задержки сокращён с девяти недель до пяти с учётом возражения Херманса. Ян прочитал это дважды. Первый раз — ради четырёх недель. Второй — ради своей фамилии в чужом почерке. Он подшил записку, убрал папку на полку и к обеду о ней забыл. Обедал он внизу, в столовой для служащих, и ходил туда к одиннадцати, потому что в двенадцать выстраивалась очередь, а в половине первого кончался суп.

2

В марте, в шесть утра по бортовому времени, Матиас Кёлер обходил контуры, и это было лучшее время суток: люди ещё спали, приборы врали меньше. Снаружи станции не было видно: три горба реголита — толчёного ударами камня, лежащего на Луне слоем в несколько метров, — посреди серой равнины в мелкой ряби и длинная тень от мачты, вытянутая на восток, к валу кратера — ровному, как насыпь, в четыре километра высотой, — над которым невысоко и всегда на одном месте висела Земля, в три четверти, голубая, с белым завитком над Атлантикой. Напротив, над западным валом, так же низко висело солнце: лунный день шёл к концу. Матиас мельком взглянул на экраны внешних камер и пошёл дальше. Он шестой год отвечал здесь за воздух, которым сейчас дышали сорок человек.

Первый контур он прошёл за двенадцать минут. Углекислота по куполам держалась ровно: четыре и две сотых, четыре и одна, три и девять в жилом, где ещё спали. Влажность в норме. Он записал цифры в журнал рукой, потому что панель врала раз в полгода, а журнал не врал никогда, и только потом продублировал в панель. Там же, в конце обхода, он опрашивал жилу — кабель, уложенный в реголит поперёк станции: тот слушал грунт по всей длине и умел сказать, что над куполом пошла осадка. За шесть лет жила говорила это дважды и дважды ошиблась.

Второй контур был типовой, такой же, как на всех лунных базах: вентилятор гнал воздух станции через кассеты, кассеты вбирали углекислоту, раз в час их прогревали и сбрасывали её наружу, в вакуум, — и так без конца, пока крутится вентилятор. Отличался этот от остальных одним: он шумел. Шумел с осени — не гудел, не стучал, а именно шумел, на четверть тона выше, чем должен, и Матиас слышал это через переборку, не входя.

Он вошёл, снял показания и записал те же цифры, что стояли в журнале третий месяц: производительность девяносто один процент от паспортной, потребление на семь процентов выше расчётного, вентилятор с выработкой. Комплект на замену стоял третьей строкой в мартовском грузе, который с января числился апрельским. Он писал заявку трижды, и трижды ему отвечали, что комплект в грузе.

В семь пришёл механик Барбоза — широкий, тяжёлый, с бородой, подстриженной коротко, чтобы влезала в шлем, и с руками в белых точках старых ожогов, — злой со сна.

— Паршиво выглядишь, Барбоза, — сказал Матиас.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Я только что со второго контура. Фильтр грубой очистки надо менять.

— Ты вообще в курсе, что нам рейс задержали? — ядовито заметил Барбоза. — Если будем менять каждый раз, как тебе захочется, шести оставшихся может и не хватить. Почистим, помоем и поставим обратно старый.

— Нет. Есть регламент, его и будем придерживаться, — не согласился Матиас.

— Расскажи про регламент своим друзьям в Роттердаме, — огрызнулся Барбоза.

Матиас вяло попытался возразить, но под напором Барбозы сдался. Фильтр они промыли вдвоём и поставили обратно.

В восемь Матиас сидел в столовой над квартальной сводкой, которую надо было подписать и отправить вниз. Сводка была на две страницы и состояла из цифр, которые он же и давал: расход по контурам, запасы, потери, замкнутость по воде — восемьдесят один процент, по воздуху — семьдесят четыре. В самом низу, отдельной строкой, шло то, что писал реестр:

Партнёры по методике: 0.

Строка стояла в сводке двадцать три квартала. Ноль стоял у всех тридцати трёх лунных баз. Это значило, что никто ни разу не считал, сколько на самом деле проживёт станция, если снабжение прекратится: до Земли трое суток, в любое время года, при любом положении планет. Льда тут не было: до полярных пятен тысяча четыреста километров, и воду, как и всё остальное, возили снизу. Он подписал и отправил.

За соседним столом доктор Айно — маленькая, с седой косой, заколотой на затылке ручкой, потому что заколки она теряла, — спорила с ним через плечо, не оборачиваясь, о норме кислорода на человека. Норма стояла в регламенте с прошлого века и была рассчитана на мужчину восьмидесяти килограммов при умеренной нагрузке; Айно говорила, что на станции восемнадцать женщин и четверо мужчин весом за сто, и что норма врёт в обе стороны сразу. Матиас отвечал, что по норме все базы считают одним числом, а если каждую мерить по её людям, сравнивать будет нечего.

— У тебя все медосмотры на панели, — сказала Айно. — Возьми и посчитай по людям, хотя бы раз.

— Мне не надо считать, я их знаю. Ты в прошлом квартале дала мне двадцать девять сатураций — кислород в крови под нагрузкой — и четырнадцать проб на выносливость. Я помню всё.

Это было правдой, и от этого она злилась ещё больше.

В девять сорок на графике стояла посадка грузового борта — та, что была назначена до январской корректировки. Перенос пришёл ещё в январе: пять недель, общая корректировка загрузки, причина — подготовка марсианского окна, август. Сегодня борт просто не сел, и Матиас, проходя мимо графика, поставил на дате галочку и пошёл к дозаторам. Переносы приходили и раньше, и не по одному разу за контракт. Луна двигалась в графике всегда: Марс держится за окно, окно открывается раз в двадцать шесть месяцев и не сдвигается ни на день, а Луна близко, Луна подождёт. За шесть лет Матиас видел пять переносов и каждый переводил в недели запаса. Пять недель при резерве в шесть. Хватает.

В день несостоявшегося борта разговоры на станции шли обычные. Барбоза сказал, что если бы у них был свой прыжковый борт, как у соседей на «Мессье», они бы слетали и забрали груз сами. Айно ответила, что борт у «Мессье» один на весь регион, топливо к нему возят отдельно, а летал он в прошлом году один раз, за больным. Рикс сказал: трое суток до Земли. Ней сказал: вот именно.

Ханна Фогель пришла в столовую в половине первого, взяла поднос и села за общий стол, между Барбозой и Риксом. На Тихо она прилетела шесть лет назад и на третий год стала начальником станции.

— Как рука, Рикс? — спросила она, повернувшись к нему вполоборота.

— Нормально. Заживает как на собаке.

— Это хорошо. — Ханна кивнула и сказала тише, Риксу одному: — Я всё-таки считаю, что про второй контракт ты должен сказать жене.

Барбоза хмыкнул. Вчера Ханна точно так же посоветовала ему первым написать сыну, с которым они поругались и третий месяц не переписывались. Матиас посмотрел на неё. Она была невысокая и седая; поседела, по её словам, в двадцать восемь, за один год, и не объясняла, за какой. Казалось, она знает всё, что происходит на станции, и всё, что у каждого дома.

— Сегодня он должен был сесть, — сказала она Матиасу, поймав его взгляд. — Что у нас по второму контуру?

— Девяносто один процент. Комплект в грузе.

— Дотянет?

— При девяноста одном дотянет. — Он подумал и добавил: — Если сядет ниже восьмидесяти, может не дотянуть.

Ханна кивнула и больше об этом не говорила. Она доела, отнесла поднос и по дороге к выходу задержалась у Айно на две секунды — ровно настолько, чтобы спросить про её напарницу, с которой Айно не разговаривала с января.

3

На двадцать первые сутки задержки второй контур сменил тон. Матиас услышал это из коридора, в пять пятьдесят, ещё до обхода: не на четверть выше — на полтона ниже, с провалом на каждом обороте.

Он вошёл. Контур стоял в своём отсеке — серый барабан в рост человека под кожухом, с одним круглым стеклом, за которым видно было вентилятор; сейчас он шёл с провалом, заметным глазу, как будто на каждом обороте его придерживали пальцем. Производительность шестьдесят три процента. Потребление на треть выше расчётного. Вибрация по подшипниковому узлу — в жёлтой зоне, и стрелка плавала. Он записал в журнал, продублировал в панель и позвонил Барбозе, не дожидаясь семи.

Барбоза пришёл в шесть десять, без ругани и в рабочих очках, сдвинутых на лоб: в них на стекло ложилась разметка, и носили такие на станции двое, он и электрик. Снял кожух, посветил, приложил ладонь к корпусу и сказал, что подшипник доживает последние часы, гнездо под ним разбито, вал в нём болтается, и держит его один кожух. Запасных подшипников этого типоразмера на станции не было: оба лежали в комплекте, третьей строкой апрельского груза. Он предложил снять подшипник с резервной помпы водяного контура — на размер меньше, поставить через втулку, выточить втулку самому. Матиас сказал: делай.

Сначала Барбоза напечатал втулку на станционном принтере, но пластик поплыл от первого же нагрева, и из металла он точил её около часа. Поставили в восемь тридцать, запустили. Вентилятор пошёл ровнее, и десять минут производительность держалась на семидесяти. Потом втулка нагрелась, посадка ушла, и стрелка вибрации ушла в красное. В девять пятьдесят восемь они остановили контур сами, не дожидаясь автоматики, чтобы вентилятор не разнёс корпус, потому что корпус был один.

В десять ноль четыре второго контура на станции не стало.

Считал он у себя, за столом, на панели. Второй вентилятор не крутился, и кассеты за ним стояли полные и бесполезные. Первый контур углекислоты не снимал: он гнал воздух и держал влажность, снимал второй. А второй встал. Сорок человек дышали на запасе патронов поглотителя — банок с гидроксидом лития, каждая вбирает углекислоту одного человека за сутки и потом идёт в отход, химия, один раз, — и кислорода в баллонах. Матиас считал кислород и патроны, и патроны кончались раньше. Патронов на складе стояло, по описи, четыреста. Каждый — сутки на одного человека при норме из регламента. Четыреста человеко-суток. На сорок человек — десять суток.

До грузового борта — четырнадцать.

Он пересчитал через фактические цифры Айно, потому что она была права насчёт нормы: восемнадцать женщин, четверо тяжёлых мужчин, двадцать девять сатураций, четырнадцать проб на выносливость, вес каждого по последнему медосмотру. Норма врала в обе стороны, и ошибки сошлись: десять суток и несколько часов. Он записал десять.

Он погасил панель с расчётом и пошёл по станции: снял показания первого контура, поменял фильтр — на этот раз новый, — проверил дозаторы. На складе он задержался перед стеллажами с патронами и не считал их, потому что опись была верна. Мимо шлюза он прошёл не глядя: там висели двадцать четыре скафандра, по числу тех, кто ходит наружу, и он знал каждый по номеру.

Ханна Фогель сидела у себя. Кабинет начальника станции был размером с кладовую: стол, две табуретки, панель на стене. Дверь она держала открытой. Матиас перебросил расчёт на её панель и сел на вторую табуретку. Она читала долго. Дочитала, вернулась к началу, дочитала снова.

— Четыреста — это по описи?

— По описи.

— Пусть Барбоза пересчитает руками. Каждый ящик.

Барбоза считал патроны сорок минут, снимая каждый ящик и ставя обратно. Четыреста. Он назвал число с порога и остался стоять в дверях, потому что третьей табуретки не было.

Ханна смотрела на расчёт и некоторое время молчала. Матиас видел, куда она смотрит: мимо него, в коридор, где к обеду шли люди. Прошёл Рикс, придерживая правую руку. Прошли две монтажницы, о чём-то споря. Прошла Айно и заглянула, увидела три лица и не спросила ничего.

— Что делать с людьми, я скажу сама, — сказала Ханна. — В час, в столовой. До этого никому.

Она развернула панель к себе и открыла канал на Землю. Сообщение она диктовала молча, с неподвижным лицом, и строки ложились на экран медленно, потому что она подбирала слова; Матиас читал их, потому что сидел рядом. В отсеке был слышен один вентилятор.

Станция Тихо. На двадцать первые сутки задержки рейса — отказ второго контура, регенерации углекислоты, невосстановимый собственными средствами. При работе первого контура, вентиляции, расчётный запас жизнеобеспечения на сорок человек — десять суток. До назначенной даты рейса — четырнадцать. Прошу внеочередной рейс либо перенос назначенного на срок не позднее восьми суток от сегодняшнего. Расчёт прилагаю. Фогель.

Она приложила расчёт Матиаса, отправила и закрыла панель.

— Часа три, пока дойдёт до того, кто может ответить, — сказала она. — Иди поешь.

В час она встала в столовой у раздачи, не за столом, и сказала, что отказал второй контур, что запаса при первом контуре десять суток, что борт назначен через четырнадцать и что запрос на Землю ушёл в половине первого. Потом сказала, что норму по воздуху она снижать не будет, потому что от снижения нормы люди не перестают дышать, а перестают работать, и назвала четыре занятия, которые с сегодняшнего дня прекращаются: наружный монтаж, буровая, теплица в третьем куполе, тренажёрный отсек. Айно сказала от своего стола, не вставая: лежащий выдыхает углекислоты почти на треть меньше, чем тот, кто ходит; уложи всех — и десять суток станут четырнадцатью. Ханна ответила, не дав ей договорить, что не уложит сорок человек ждать, и Айно не стала повторять. Если бы Ханна сказала «ложитесь», легли бы все сорок: Матиас это знал. Вопросов не было.

4

Запрос с Тихо пришёл в Роттердам ночью. Дежурный передал его в службу эксплуатации, а оттуда утром его переслали в отдел графиков — к Яну, потому что его фамилия стояла на январской корректировке и в системе он числился человеком, который эту загрузку считал. Он прочитал в восемь десять. Расчёт был приложен, и он его проверил, прежде чем читать текст второй раз: сорок человек, второй контур мёртв, четыреста патронов. Десять суток. Он получил десять суток и несколько часов и понял, что на станции считают так же, как он. Борт стоял в графике через четырнадцать суток. Ян открыл график и стал искать, что можно сдвинуть.

В половине девятого он коснулся своей дуги, чтобы её активировать, и подумал о Флориде, о человеке на смене, с которым собирался связаться, и дежурный ответил ему в ухо. Ян говорил про себя, не раскрывая рта. Сеть превращала его мысли в звук, и на том конце слышали обычный голос Херманса, чуть ровнее живого. Так звонили все. Шестеро сидели в отделе по своим столам и говорили с Флоридой, с интеграцией, с диспетчером — в абсолютной тишине.

Первый звонок — на стартовый комплекс, во Флориду: носители консорциума летали оттуда. Лунный борт стоял в очереди за двумя марсианскими пусками, но очередь была ни при чём: его носитель ещё собирали в ангаре, и раньше чем через одиннадцать суток к столу он не выйдет, хоть освободи стол сегодня. Минус сутки могут дать, если позволит ветер и если он пришлёт письмо, что консорциум принимает риск досрочного вывоза. Ян сказал, что пришлёт. Минус сутки делали из четырнадцати тринадцать.

Второй звонок — в отдел интеграции. Он спросил, можно ли снять часть марсианского груза и отдать носитель лунному. Ему ответили, что расстыковка полезной нагрузки — девять суток с повторной сертификацией, двое суток выигрыша. Но носитель отдают насовсем: до августа их построено ровно столько, сколько пусков в связке для Эллады, лишнего нет, и груз без носителя полетит на Марс следующим окном, через двадцать шесть месяцев. Голос был доброжелательный, но Ян понимал, что просит у Эллады два года её воздуха.

Третий — региональному диспетчеру по Луне. Есть ли на Луне борт вне графика: прыжковый, суборбитальный, любой. Ответ: у «Мессье» один аппарат, топлива на один вылет в год, и его возят отдельно. Заявку на такой вылет подаёт не Роттердам, а сама база, которой нужен вылет, и решает «Мессье», потому что топливо считают они. Тихо уже подала. Ответа пока нет.

Четвёртый запрос был вне его компетенции, и внешний отдел отправил его письменно: в советскую службу лунного снабжения. Ответ вернулся к обеду, в четыре строки. Советская лунная кампания снабжения также перенесена под августовское окно; ближайший рейс к «Полюсу» по их графику позже консорциумного; передача груза сторонней станции их регламентом не предусмотрена.

В час он попросил службу эксплуатации отправить на Тихо рекомендации по снижению расхода — то, что положено при аварии жизнеобеспечения. Ему ответили, что памятка ушла ещё утром, и прислали копию: остановить работы, ограничить перемещения, проверить герметичность отсеков, вести журнал расхода каждые шесть часов. Полторы страницы, составленные лет девять назад, без единого числа. Он прочёл и не нашёл в ней ничего, чего не знал бы инженер на станции, и ничего не добавил.