Леля Немичева Мистика Степи

Глава

Пролог

Город Элиста -удивительное место на земле. Осознание этого пришло ко мне спустя многие годы. А в пору моего детства это был просто небольшой, пыльный от степных ветров городок, где бок о бок жили и трудились люди самых разных национальностей. Летом ветер гонял по улицам перекати-поле, зимой степной холод пробирал до костей, а весной всё вокруг наполнялось запахом сырой земли и молодой травы.

О нём почти не слышали в большой стране, зато мы знали каждый его уголок, каждый переулок, хранящий тихие истории своих обитателей. Здесь всё было своим: и соседские разговоры через забор, и лай дворовых собак по ночам, и далёкий гул грузовиков на пыльной дороге.

Сегодня об Элисте слышали, если не все, то многие. Путешественники едут сюда, чтобы увидеть буддийские храмы и бескрайние степи, прочесть о её истории можно в путеводителях или статьях. Но я хочу рассказать вам не о том, что можно увидеть глазами или прочесть в книгах. Я хочу поведать мистические истории, услышанные мною за те годы, когда я жила там. Ведь в каждом уголке нашей необъятной родины под покровом обыденности таится своя магия, то, что не поддаётся научному объяснению и рациональному взгляду.

Эти истории мне рассказывали самые обычные люди: бабушка, друзья, случайные знакомые. Они говорили о них негромко, будто боялись спугнуть память или потревожить невидимое.

А уж верить им или нет, решать только вам.

Уточка и заговорённый клад

Как сейчас помню: за окном воет стылый степной ветер, а в доме тепло. Печка тихо потрескивает, отдавая жар, и воздух густо пахнет свежевыпеченным хлебом. Бабушка моя, Анфиса, восседает за старой машинкой «Зингер» — той самой, с чёрным лакированным боком, что досталась ей в приданое ещё от матери. Игла мерно пробивает ткань: тук-тук-тук Будто не ситец шьёт, а само время сшивает.

Я, устроившись на старинном кованом сундуке, поджав ноги, болтаю ими в воздухе и прошу:

— Бабушка, ну расскажи мне про свою Николаевку!

Бабушка родом из Астраханской области. Сейчас туда на машине часа четыре ходу от нашей Элисты, а тогда мне казалось, что это самый что ни на есть край света. Место далёкое, таинственное, где чудеса запросто ходят по улицам.

Она поправляет очки, перестаёт крутить колесо, смотрит куда-то поверх моей головы — сквозь стены, сквозь годы — и начинает:

— Ну, слушай. Об этом мне ещё моя мама рассказывала

Приехала к ним в село молодая семья. Муж, жена и мальчонка с ними, лет трёх от роду, кудрявый, светлый. Денег у них почитай что и не было, вот и купили они избу на самом краю села, у оврага, за сущие копейки. Никто из местных в тот дом селиться не хотел — дурная слава про него ходила. Говорили, выживает изба хозяев: то тоска навалится смертная, то ночами шаги тяжёлые по половицам стучат. А молодые обрадовались, что свой угол появился, сплетням верить не стали. Рукава засучили и начали обживаться.

Всё вроде бы ничего, дом отмыли, печь подмазали. Только с мальчонкой твориться неладное стало. Пока мать с отцом в избе — ребёнок как ребёнок. Играет тихонько лучиной да тряпицами. Но стоило матери выйти во двор — птицу покормить или бельё развесить, — а потом вернуться в сени, как она слышала горький, отчаянный плач.

Вбежит в избу — сынишка сидит на полу у самой печки, кулачками красные от слёз глаза трёт и кричит обиженно:

— Зачем пришла? Опять ты мою уточку испугала!

И никак его не унять. И так каждый божий день.

Мальчик от переживаний даже есть перестал. Осунулся, глазки ввалились, всё у печки сидит, ждёт. Родителям страшно стало. Ведь если верить ребёнку, стоило им за порог выйти, как из-под старой печи вылезала уточка. Не простая — пёрышки белые, а по краям будто золотом горят, светится вся в полумраке, ласковая, к рукам идёт и в игры с ним играет.

Сначала отец не поверил. Мужиков соседских позвал, даже печника старого привели. Облазили они всю печь вдоль и поперёк, простукали каждый кирпичик. Никакой щели, ни потайного хода, ни места, где могла бы живая птица спрятаться. Решили проверить. Сделали вид, что ушли за калитку, а сами в сенях притаились, дышать боятся. Тишина. Но стоило им по-настоящему уйти во двор, рубить дрова, и вернуться через полчаса — ребёнок снова рыдает навзрыд. Ушла уточка.

Тогда соседки шёпотом, озираясь, подсказали адрес старушки-знахарки из соседней деревни. Повезли мальчика к ней. Старушка приняла их спокойно, будто давно в окно высматривала. Выслушала мать, посмотрела на ребёнка долгим, тяжёлым, всё понимающим взглядом и сказала тихо:

— Внучек, в следующий раз, когда уточка вылезет к тебе играть, ты ударь её тихонько по крылышку.

— Не буду! — заупрямился мальчик, губы надул и прижал к груди кулачки. — Не буду я обижать мою уточку! Она хорошая!

Старушка только мягко улыбнулась одними глазами и сказала матери:

— Уговорите сына. И всё у вас наладится. Дом вас отпустит.

Долго родители уговаривали. И пряником манили, и плакали перед ним. А он ни в какую — дорожил своим тайным, светящимся другом. Но прошло несколько дней. И вот однажды, когда мать с отцом хлопотали во дворе, раздался из избы пронзительный вскрик. Бросили они вёдра, влетели в дом. Сын сидит на полу, весь в слезах, трясётся:

— Послушался я вас Ударил уточку А она рассыпалась! Пропала!

И в тот же миг в печи что-то тяжело ухнуло. С глухим грохотом вывалился на пол большой закопчённый кирпич, подняв облако серой пыли. А за ним выкатился старый, пузатый глиняный кувшин. Отец кинулся к нему, заглянул — а он доверху полон тусклых золотых монет.

Когда родители поехали благодарить старушку и повезли ей гостинцы, та лишь головой покачала, даров не взяла:

— Клад этот, старыми людьми спрятанный, был крепко заговорён. Открыться он мог только невинной душе — ребёнку трёх или четырёх лет от роду. Раньше в том доме таких малых детей не водилось, вот клад и бесился под печью, гнал всех хозяев, тоской давил, жить не давал. Ждал своего часа. А теперь дом чист. Ушёл зарок. Будет вам, хорошим людям, на что жизнь строить.

Семья та вскоре дом продала, переехала в саму Астрахань, и жизнь у них, говорят, сложилась удачно и сытно.

Бабушка Анфиса замолкает. Убирает цветной лоскут из-под иглы, гладит тёплый металл машинки и говорит тихо, но твёрдо:

— Вот так, внучка. Не всё в этой жизни видимо глазу. И не всё золото в руки даётся. Есть люди, ведающие тайное, и скрытое открывается только тогда, когда срок придёт. Иногда всякое богатство даётся не по жадности, а по чистоте.

Она снова принимается за шитьё. Игла мерно постукивает: тук-тук-тук… А я сидел на сундуке и думаю о той уточке, которая вовсе и не птицей была, а чьей-то древней волей. И о кладах, что десятилетиями ждут своего часа под нашими старыми печами.

И сейчас, спустя столько лет, мне кажется: золото ведь не прячется от людей. Просто оно открывается тем, кто за ним не гонится. Увидеть его может только чистое, не замутнённое корыстью сердце. А мы теперь всё бежим, спешим. Гонимся за призрачным богатством, смотрим, как живут другие, и думаем, что счастье там — за плоским, светящимся стеклом экрана. И за этим шумом мы перестали слышать свой собственный дом. Не слышим свою печку. Не слышим ту глубокую, старинную тишину, в которой иногда с нами говорят самые важные вещи.

Клад, который не давался жадным

Двор. Жара под сорок. Воздух дрожит над раскалённой землёй, как густой кисель. Мне лет шесть. Дедушка с бабушкой в старом саманном сарае наводят порядок. Ну, как наводят: бабушка яростно выкидывает вещи на свет божий и ворчит на деда — зачем он сорок лет хранит весь этот хлам. А я кручусь под ногами, цепляюсь за каждую странную железяку, потому что в шесть лет любая ржавая дрянь — это сокровище невероятной ценности.

— Ба, а что это такое? — обхожу я странную деревянную штуковину, похожую на толстое ведро без ручки.

— Что, что Ступа это, — бабушка даже не оборачивается, продолжая выуживать из полумрака сарая какие-то тряпки. — Вот скажи, зачем она нужна? Сорок лет стоит, а ему всё выкидывать жалко!

— СТУПА?! — у меня глаза становятся размером с те самые настоящие вёдра, что стоят у крыльца. — Как у бабы Яги?!

— Ну да. В ней зерно когда-то толкли. — Она наконец оборачивается, вытирает тыльной стороной ладони пот со лба. — Вот кому это старьё теперь нужно?

— Деда-а-а-а! — ору я так, что куры во дворе, до этого мирно копавшиеся в пыли, с возмущённым кудахтаньем разлетаются кто куда. — Деда, посади меня быстрее в неё!

— Господи, — бабушка хлопает себя по лбу, оставляя там тёмный след от пыльной ладони. — Да зачем?

— Как зачем?! Я хочу знать — удобно ли в ней летать было!

— Вот, — дед высовывается из спасительной темноты сарая, — ещё одна ведьма растёт!

И, недолго думая, подхватывает меня под мышки и заталкивает в ступу.

Ощущения, прямо скажем, разочаровывающие. Тесно, пахнет старым, трухлявым деревом и мышами. Совершенно неудобно. Заноза — вот она, тут же в палец впилась, зараза. Неужели баба Яга не могла чего-нибудь покомфортнее подобрать? Корыто, например. В корыте хоть ноги вытянуть можно и подушку подложить. А это — карцер какой-то.

Мои гениальные размышления прервало коромысло, которое бабушка с грохотом выкинула из сарая прямо под ступу.

— Деда-а-а, быстрей вытаскивай меня! Баба-а-а, дай вёдра, мне за водой на речку надо!

Речка та, правда, и в те времена была воробью по колено, но гордое название носила — Элистинка.

— Господи, покалечишься же! — бабушка всплеснула руками, но в глазах уже заплясали смешинки.

— Нет! Мне надо!

Тогда к детям было другое отношение. Нас не пасли, не водили за ручку, не спрашивали каждые пять минут «чего ты хочешь?». Нам просто давали попробовать. И если выживал — молодец, значит, будешь жить дальше. Мне выдали два старых, гремящих железных ведра и провели краткий инструктаж, уложившийся в одну ёмкую фразу: «Просто не убейся». И, со вздохом облегчения, что получили хотя бы полчаса тишины, взрослые продолжили заниматься своими делами.

Скажу честно: водонос из меня получился не сразу. Схема оказалась невероятно сложной. Первые десять раз я потерпела полное фиаско, которое вылилось в ободранные локти, сбитые коленки и одежду, мокрую с головы до ног — так, будто я не воду носила, а купалась прямо в вёдрах. Коромысло норовило соскочить с плеча, вёдра раскачивались, расплёскивая драгоценную влагу на раскалённую пыль, и я проклинала всё на свете.

Но я была упёртым ребёнком. Методом проб, ошибок, синяков и ссадин я вывела-таки правильную формулу. Воды должно быть строго — только на самом донышке. Осторожно цепляешь один край коромысла, и главное не разбалтывать. Потом, затаив дыхание, медленно, очень медленно цепляешь второе ведро. И дальше самое страшное. Идти. Не спотыкаясь, не раскачивая вёдра, не вертя головой и желательно вообще не дышать. Только так, ценой нечеловеческих усилий, можно было за месяц нанести воды на одну кастрюлю борща.

И вот я иду. Солнце палит макушку так, что мозги, кажется, плавятся. Вёдра тихонько позванивают в такт шагам. Из-под босых пяток пыль взлетает столбиками — и я чувствую себя маленькой волшебницей, несущей живительную влагу. Я — герой. Покоритель коромысла и реки Элистинки. Повелитель ступы и будущая лётчица-испытательница бабы Яги.

Вода плещется, но я держусь. Ещё немного, и я донесу. А из сарая доносится ворчание бабушки и заразительный, густой смех деда. И этот день кажется бесконечным, как сама степь, а жизнь — ясной и правильной, как та вода на донышке ведра, которую всё равно расплескаешь за три шага до порога.

Вечер. После жаркого степного дня и баньки, пахнущей дымом, берёзовым веником и горьковатой полынью, бабушка смазывает мои ободранные коленки зелёнкой. Я шиплю, дёргаюсь и готова лезть на стену — щиплет так, будто в раны крупную соль сыплют.

— Бабушка, расскажи ещё что-нибудь, а то щиплет эта зелёнка, сил нет терпеть!

— Да я тебе сто раз уже всё рассказывала, — она дует на коленку, но легче не становится.

— Ну, ба-а-а

— Ладно, — вздыхает она, макая ватку в стеклянный пузырёк. — Дед мой рассказывал. Пастух он был хороший, самый лютый бык его слушался.

Село наше, Николаевка, было большим, но все друг друга знали, все были друг за друга. Как одна семья. А началось всё с того, что предка нашего, Николая Ермолова, ещё при царе из Сибири в кандалах привезли и выкинули здесь на вечное поселение. Голый край, степь да ветра — выживай как хочешь. На том месте он сначала хутор построил, потому и Николаевкой назвали, а потом оно людьми обросло. Полсела до сих пор Ермоловы, все друг другу хоть дальняя, да родня.

Жила в ту пору в нашем селе одна наша дальняя родственница. Два сына и дочь у неё были. Жили они богато, крепко, зажиточно. Но характер у бабы был скверный, скупой да злой. Жадность — она как сорняк: если за корень не вырвать — всё погубит.

Так вот, младший сын её загулял с молодой служанкой, что в их доме работала. И та тяжёлая от него стала. Родственница наша, как узнала, взбеленилась. Позор, срам, неподобающая партия! Девочку ту выгнала на улицу в чём была, а сына спешно в Астрахань отправила и там женила на богатой купеческой дочке. Служанка же в родах умерла. Роды тяжёлые, врачей нет, помощи просить не у кого — одна в чужом, холодном углу отмучилась и отошла. От новорождённой девочки все отказались: и отец-гуляка, и его новая родня, и бабка. Забрали младенца в приют. Так и росла сиротой при живом-то отце.

Время шло. Дети той злой женщины выросли, разъехались кто в Астрахань, кто дальше. А сама она так и умерла в одиночестве, в большом пустом доме. Дом её стоял сначала заброшенный, потом дети наезжать стали. Разобрали его по брёвнышку, по кирпичику — искали золото, что мать, по слухам, припрятала. Долго искали, перерыли всё, каждый угол и подпол. Не нашли.

А дом моего деда стоял как раз напротив этих развалин. И вот года через три после смерти старухи видит он: стала по ночам свеча гореть в том пустом доме. Нет там ни стен толком, ни крыши, ни живой души, а свет есть. Точно призрак ходит с огнём, из комнаты в комнату бродит по остаткам фундамента.

Смекнул дед: знать, золото припрятанное наружу просится. Взял он лопату и пошёл проверить. Заходит в развалины — темно, сыростью тянет, мыши в сухой траве шуршат. А свеча в дальнем углу горит. Он к ней делает шаг, а она будто от него уходит, плывёт дальше. Понял он — заговорила старуха клад перед смертью. Не на него заговорила, не по крови он ей, не пустит она чужого.

Передал дед в Астрахань весточку её детям: мол, золото ваше тут, в доме бродит, вас ждёт, а меня не пускает. Те обрадовались, примчались. И началось: кто только ни приходил туда с лопатой — сыновья, дочь, внуки. Свеча горит, но от каждого убегает, не даётся в руки. Никак не подпускает. Плюнули они в конце концов, перестали ездить — далеко, хлопотно, да и видно, не судьба это проклятое золото добыть.

А свеча всё горела. Каждую ночь. Селяне уже боялись мимо тех руин ходить — пугало всех это одинокое бледное пламя, что загоралось ровно в полночь и бродило до самого рассвета. Стали поговаривать, что нечисто там, что душа старой скряги неупокоенная золото своё стережёт и мается.

Тут мой дед и вспомнил про ту девочку, которую когда-то родная бабка на улицу вышвырнула и в приют сдала. Кровь-то в ней текла её, хоть и не признанная! Нашёл он её через знакомых, через людей добрых. Уговорил приехать: мол, может быть, твоя доля там осталась. Может, тебя свеча подпустит, всё-таки ты родня.

Приехала она. Уже взрослая женщина, с глубокими, усталыми глазами — жизнь её, сиротку, потрепала порядком. Зашла она в заброшенный дом, а свеча вдруг как полыхнёт! Ярче разгорелась, так, что всё кругом мягким светом залило, будто солнце на секунду заглянуло. Подошла женщина к ней, а пламя не убегает. Стоит на месте ровно и словно указывает, где именно копать надо.

И выкопала она прямо из-под порога, из самой натоптанной земли, трёхлитровую стеклянную банку. А в ней — золотые монеты, кольца с камнями, серьги старинные тяжёлые.

В селе все вздохнули с облегчением — свеча больше ни разу не зажигалась. Развалины те разобрали до конца. А клад достался по праву крови и по праву выстраданного сердца. Той, кого когда-то не пожалели, а она пришла и забрала своё.

Бабушка заканчивала рассказ, убирала ватку с зелёнкой, прижимала меня к себе и добавляла уже шёпотом, глядя в сгущающуюся темноту за окном:

— Вот так, внучка. Не всё в жизни решают сила да богатство. Иногда сама правда находит того, кто её заслуживает. И свеча та ждала. Годами ждала, когда наконец-то приедет та, кого обидели, и заберёт то, что по праву её. А жадным до богатства не давалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.