Наталья Мокроусова Инструмент

Глава 4

Всю ночь шел дождь, и наутро дороги покрылись ледяной глазурью. Люди передвигались по стеночкам, а особо смелые и с крепким вестибулярным аппаратом шли напролом, то скользя, то падая. Водителей было жалко, на шипованную резину явно переобулись не все. День обещал быть шумным, богатым на какофонию сигналов и очередей в травмпункте.

Ломов не постеснялся вызвать Репейникова, чтобы тот довез его на службу хотя бы в физической целости.

– Ебучий случай! – Ломов практически распластался на подходе к машине, но все же сумел удержать равновесие, растопырив руки. – Сегодня работенки-то младшеньким привалило, да?

Он занял пассажирское сидение рядом с Репейниковым и пристегнулся, не глядя на напарника. Достал пачку сигарет из кармана, но не закуривал, крутил в руках, взгляд был расфокусированным. Репейников осторожно глянул на начальника и аккуратно тронулся с места. Под колесами заскрипел лед.

Ломов эту ночь спал херово. То проваливался в сон, то всплывал на поверхность в холодном мерзком поту. Снился брат.

Эпизод из детства, когда он умотал с друзьями на рыбалку, а Витьку оставил дома одного, как тот ни упрашивал взять с собой. Почему не взял? Да западло было. Витька был младше на два года и требовал внимания брата, сыпал вопросами, щипался. Его друзья не хотели брать мелкого, который мог всю рыбу распугать, а Ломов-старший не хотел лишней возни с младшим. Хотелось побыть взрослым и думать только о том, вытянет ли его удочка рыбу потяжелее. Наличие брата рядом навесило бы грузило удушающего чувства ответственности.

Он, Кирюха и Леха приехали на речку. Свесили ноги и удочки со старого мостика и стали ждать. Тихо переговаривались, замолкали, услышав плеск, вглядывались в мутную воду, стискивая губы и прищуриваясь.

У него не клевало. Эти двое уже по рыбешке вытащили, им стало скучно, считай, план на день выполнили, а у Ломова – ну никак! Те уже начали ныть и буквально сматывать удочки.

– Да погодите вы, щас будет!.. – зашипел он.

Он не заметил Витьку, который, оказывается, все это время следил за ними. Мальчишка торчал в кустах, стойко перенося укусы комаров, притаившихся в прохладной траве. Витя видел, что ребята уже встали, а его брат напряженно смотрел в воду. Он заволновался и не выдержал. Покинул свое укрытие и с криком: «Да стойте, он же вам сказал!» – бросился к ним.

А у Ломова дернуло поплавок и потянуло. Он не обратил внимания на подбежавшего Витьку, он тащил, как ему казалось, огромную рыбину на себя. Витька хотел помочь, лез руками. Ломов оттолкнул его, не рассчитав силы.

Всплеск. Тощий Витя не удержался, спиной плюхнулся в воду. До Ломова дошло не сразу, секунд пять он не мог сообразить, что вообще произошло. Он всучил удочку кому-то из друзей и, не думая, прыгнул в воду следом за братом.

Было неглубоко, но Витька топориком ушел под воду. Сердце у Ломова стянуло так, что казалось, оно сейчас лопнет. Он искал его наощупь в грязной воде, руки бешено тряслись. Нашел. Слава Богу, нашел!

Выволок на мокрый берег с потухшим кострищем, как-то догадался перевернуть его на спину, стучал кулаком по спине. Витька закашлялся и задышал, прерываясь на рыдания. Мертвой хваткой он вцепился в старшего брата и, сквозь слезы, извинялся:

– Рома, прости, Рома, прости!

Рома тоже расплакался. Может, испугался даже больше, чем Витька. Тот бы даже не понял, как и что, а Ломов… Ломов на всю жизнь запомнил, как из-за своей тупости и черствости чуть не угробил брата.

На рыбалку он больше никогда не ходил.

Репейников припарковался у отделения и заглушил двигатель, не торопясь выходить из машины. Ломов прислонил затылок к подголовнику и, наконец, прикурил, открыв окно.

– Вчерашнего деда передаем в СК, это их забота, – он сделал затяжку.

Репейников нахмурился, он не ожидал, что начальник так просто отпустит это дело из своих рук, когда оно явно к нему лично и «приплыло».

– А как же?..

– Официально. А не официально мы об этом не треплемся лишний раз и ведем свое наблюдение. Серов… У Серова своих дел выше крыши, примет и деда, но особо и не разбежится. Какая разница, где дед будет лежать?

Ломов вынул руку из окна и стряхнул пепел. Губы тронула болезненная усмешка.

Репейников молчал. Затем начал наводить порядок: смахнул пыль с торпедо ладонью, поправил бумажки в бардачке. В общем, нервничал сам и действовал на нервы Ломову. Тот не выдержал и вперил взгляд на Репейникова.

– А что еще остается? Видел твой протокол, этих двух гандонов-удошников, и?.. Серегин тоже, хуй что найдет, я же, видите ли, свои пальчики оставил, все подпортил!

Он отвернулся, рассмеявшись.

– А нихуя и не будет! Чисто и стерильно! Ни волоска, ни следа… Хоть бы вздрочнул что ли на деда, хоть извращенцем назвали, какая-никакая конкретика была бы!

Ломов отбросил сигарету на лед, так и не докурив до конца.

– Начальство внимание обратит, если мы дело себе зажмем... И самое хуевое то, что, все, сука, все знают, что это для меня значит и никто, никто! Блядь!..

Он сцепил зубы и вывалился из машины. Сначала шел быстро, но лед поумерил пыл, замедлил ход, заставил вытащить из карманов куртки сжатые кулаки.

Репейников тоже не стал задерживаться. Обошел машину, раздавил подошвой недоокурок Ломова и медленно поплелся следом, косолапя, чтобы не упасть.

Тусклый желтый свет. Надвигающаяся фигура отца. Землистый цвет кожи. Перекошенное лицо. Сжатые зубы. Тяжелое дыхание. Промелькнула блеклая наколка между большим и указательным пальцем. Длинный ноготь мизинца. Схватил за шею. Повалил на пол. Звук разбитого стекла. Разбитое стекло?..

Не почувствовала. Валяется на полу и не чувствует кожей стекла… Неправильно. Сон. «Проснись. Проснись. Проснись!».

Сова насилу выдернула себя из сна, открыла глаза на судорожном вдохе. Не шевелилась. Тело как будто осталось еще там, во сне, хотя мозг «вернулся». Иголочки, что держали ее в напряжении, медленно попрятались обратно, жар рассеялся.

– Давно не виделись… – прошептала Сова в тишину, чтобы заякориться, осознать, что она здесь.

Сжала краешек одеяла. Текстура на месте, значит – «реальность подтверждена». Побоялась засыпать обратно, вдруг сон продолжится?.. Проверила часы – позднее утро. Хватило пары дней, чтобы сбить месяцами налаженный режим. Покинула постель и тут же ее заправила, поправив скомкавшуюся простынь.

Произвела контрольный взгляд в окно, чтобы убедиться, что и мир на месте. «Все на месте, правда, никого нет. Кроме дворника, что чем-то посыпал дорожки к подъезду. Значит, гололед».

Сова села за ноутбук, поджала ноги под себя по-турецки. Завела новый файл на практически пустом рабочем столе и пальцы сами начали выводить строчки, практически не останавливаясь, но возвращаясь, обязательно возвращаясь, исправляя опечатку.

Периодически шея сама отворачивала ее голову к окну. Очередная странная фишка, когда она увлекалась процессом. Где бы она ни была – учеба, дом, работа – найти окно считалось жизненной необходимостью, а иначе не писалось, не шло. Нет окон? Хотя бы просто отвернуться в сторону.

В такие моменты она замирала как зверек, пальцы дрожали над клавиатурой, взгляд становился рассеянным и… Поворот головы. Она опять принималась печатать, словно смогла перешагнуть через ступеньку (а то и две) своей лестницы мыслей.

Так прошла пара часов. В желудке урчало (надо же), хотелось в туалет, ноги затекли, но она не реагировала. Нужно было дописать здесь и сейчас, потом будет совсем не то. Солнце пробралось до ее кресла, луч пригревал шею.

Наконец, она закончила потрошение собственной головы. Выдохнула, промотала документ наверх и начала перечитывать.

«…Иногда я вижу тебя во снах, содрогаясь от страха. Вижу, как ты возвращаешься, как ты зол, как все повторяется, как ты рушишь нашу жизнь, которую мы выстроили заново, на пепелище из горечи и травм. «На чужом несчастье счастья не построить». А на своем? На своем несчастье можно? Можно выбраться из «лабиринта страданий», но не тем путем, не «быстро и по прямой»?».

Время посыпает мою боль пеплом. Чтобы ощутить ее заново, нужно опустить руку в эту холодную золу и пыль, нащупать оставшиеся угольки и сжать их в руке. К счастью или нет, слой пепла становится толще, да и не хочется больше марать руки, насильно оставлять ожоги там, где уже отболело, зарубцевалось. Старые раны ноют иногда, куда уж без этого, но ко всему можно привыкнуть, адаптироваться. Замечательное свойство человеческой психики. Правда, иногда саморазрушительное».

Она нажала кнопку «Сохранить» и закрыла файл. Переименовала его с безликого «Документ» на более личное «Письмо». Утащила документ в левый уголок экрана, чтобы не маячил, но был на виду, если потребуется подредактировать или дописать.

– Ну-у… – она наморщила нос и слабо усмехнулась. – С пивом потянет, да?.. Пафосно, но куда без этого?..

Она закрыла ноутбук, отвернулась. «Еще один день. Продержаться еще один день. А потом еще один… Как-то свои десять тысяч дней я же преодолела? Кажется, механизм налажен. Все не так плохо. Могло быть и хуже. Нет, не смерть. Смерть – это… освобождение… Стоп».

Она потрясла головой и встала, колени заскрипели.

«Просто еще один день, ладно?».

Весь остаток дня они с Ломовым провели слишком тихо. Пару раз скатались на вызовы (кража в магазине да разборки между соседями – скучно). Большую часть времени просидели в кабинете. Ломов практически не разговаривал, только чеканил фразы по делу: «Напиши», «Составь», «Позвони тому-то», «Передай этому». Это было хуже, если бы он просто послал его нахуй. «Нахуй» – это хотя бы эмоция, искра жизни, как никак!

Папка со скудным делом деда из церкви лежала на краю стола Репейникова с визой от Ломова на отправку в СК. Серегин никак не отметился, свидетелей, конечно же, тоже не обнаружилось – толпа зевак еще тогда ничем полезным не отличилась, никто и ничего не видел, как всегда. Прикинулись слепоглухими, классика.

Ломов досидел до конца рабочего дня и ушел, пробурчав «до завтра». Репейников решил посидеть еще и подумать. Все равно дома Ритка с подружкой сегодня ночевку устроили, не хотелось смущать девчонок своим присутствием или храпом на диване под телевизор.

Он раскрыл папку с делом. Внимательно изучил бумаги (хотя большую часть сам и написал). Взгляд снова зацепился за описание свечей и выбивающуюся из общей картины свечку для торта.

– Свечки, свечки…

Подкатился ближе к столу на кресле и полез в интернет, проверить чужую дочь – «дочь декабря» – может, чего нового написала?

Но, нет, профиль никак не изменился за сутки. Ни прибавить, ни убавить.

Подперев голову кулаком, он открыл каждый ее стих и начал погружаться. Иногда сбивался с ритма, возвращался, начинал заново, втягивался, находил нужную интонацию и ударение. Эта «декабристка» жонглировала словами как угодно – выискивала какие-то странные, древние словечки или намеренно искажала ударение, впихивая нужное слово в строчку, ориентируясь на свой замысел…

Репейников ввел ее ник в строку поисковика браузера. Запрос подсветил ему фиолетовым сайт со стихами и… все. Ни ссылки на настоящую страницу, ни на фейк в другой соцсети. Только ее стихи и несколько чужих рассказов о зиме (он и их проверил, но это было не то, не резонировало).

Позакрывал ссылки и оставил то стихотворение про «огарок свечки во мгле». Распечатал, сложил листок вчетверо и спрятал во внутренний карман куртки.

Он понятия не имел, что с этим делать и зачем вообще сохранил это нытье. Что-то внутри, какая-то проснувшаяся чуйка толкала его носом в спину, шепча: «Надо, Гриша, надо!».

Он представил, как мялся бы перед Ломовым, объясняя свою «работу на территории». «Я тут нашел кое-что… Может, посмотришь? Связь, как никак… У нее свечи и у нашего маньяка. Прикинь, если это она и есть, а?».

– Да… Тогда бы он меня точно послал нахуй…

Репейников подчистил историю браузера, выключил компьютер, погасил свет. Завтра папка с делом отправится в СК, а его наработки… Могут пригодиться, а могут и нет. Говорить пока рано, но готовым быть обязан.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.