Распахни врата полуночи

Наталья Калинина
Распахни врата полуночи

Закончив переводы, я отправила обе статьи в бюро координатору по заказам и увидела новое письмо. Адресат мне не был знаком, но в теме значилось: «Заказ. Для Анны», поэтому я торопливо щелкнула «мышкой».

Письмо оказалось коротким: клиент, представившийся Петром, спрашивал, не возьму ли я в работу его небольшой заказ? Петр ссылался на некого Владислава Короткова (я напрягла память, но не смогла вспомнить заказчика с таким именем), для которого я когда-то переводила справки. Внизу Петр приписал, что требуется перевод небольшого текста с испанского на русский.

Вечер у меня был свободен, к тому же к переводам с испанского я всегда относилась с особым вниманием, поэтому ответила, что с удовольствием возьму заказ, и указала расценки.

«Ок! Сейчас вышлю!» – сообщил мой собеседник.

И действительно, спустя пять минут я получила другое письмо.

«Пусть вас не удивляет столь странный заказ. Он будет оплачен по двойному тарифу. Перевод нужен сегодня», – приписал Петр.

Заказ и в самом деле удивил, с подобным я еще не сталкивалась: в прикрепленном к письму файле оказался не текстовый документ, а… аудиофайл.

«Что это?» – уточнила я, прежде чем запустить присланный файл.

«Это песня. Переведите ее и, пожалуйста, запишите также текст на испанском».

Я отправила лаконичное «ок», скачала песню и, надев наушники, приготовилась набивать слова.

Но меня хватило лишь на запись первой строфы. Позабыв о том, что заказа ожидает клиент, я, прикрыв глаза и абстрагировавшись от текста, вслушивалась в музыку и голос – сильный и гибкий, льющийся легко и живо, словно родниковая вода по расчищенному руслу. На душе становилось светло, будто ее и вправду омыли ключевой водой. Немного освежающей прохлады, немного тепла и света, чуть-чуть грусти по скрытому за облаком солнцу, взрыв радости от пойманного в ладони солнечного зайчика. Солнце, растопленное в кристально чистой воде – вот такое сравнение пришло мне на ум.

Я слушала гитарные переборы, и казалось, что кто-то невидимый ласково касается струн моей души, выдававших раньше незатейливое дилетантское бренчание, а сейчас, под пальцами маэстро, зазвучавших как райская арфа. Эти переборы в сочетании с глубоким голосом пробуждали эмоции, заводили сердце, дробь которого органично вплеталась в барабанные ритмы. Голос, проникнув в душу, ластиком стирал следы старых неудач. Мои мечты – прежние – умирали, и взамен рождались новые, более смелые.

Слушая песню, я вдруг подумала, что она – персональное послание. Потерянный и вновь обретенный шифр к ячейке, в которой хранились забытые ценности. Не знаю, почему мне так показалось…

…Я очнулась внезапно, будто от неожиданно сморившего сна. Открыла глаза и заморгала от света, показавшегося излишне ярким. В наушниках уже давно была тишина, а незнакомый голос в оправе гитарных переборов продолжал звучать только в моей душе, пуская корни в сердце.

Что это было? Что за странное наваждение? Я потрясла головой и, сдергивая наушники, усмехнулась. Ну что я, право, как маленькая… «Персональный шифр», «ключ от ячейки с ценностями»… Я всегда была неравнодушна к испанским песням и сейчас, услышав одну из них, очаровалась мелодией и приятным голосом. И только.

Напомнив себе, что заказа ожидают, вновь надела наушники и, в этот раз стараясь абстрагироваться от исполнения и сосредоточиться на словах, принялась быстро набирать текст.

Он был простым, без каких-либо сложных метафор, теряющих в переводе свой смысл и требовавших художественной обработки, но интересным. Невольно на ум пришло сравнение с творчеством Хоакина Сабины, хоть на первый взгляд между песнями знаменитого певца и неизвестного общего обнаруживалось мало: не были похожи ни голоса, ни музыка, ни тексты. Разве что песня неизвестной группы, как и у Хоакина, оказалась положенной на музыку историей.

Я записала весь текст. К счастью, произношение исполнителя было четким. В песне рассказывалось о том, как два брата, неразлучные, как близнецы, стали смертными врагами из-за одной красавицы.

 
Dos hermanos, cautivados
por los ojos de una mujer,
acabaron enfrentados
por un mismo querer.
 
 
Два брата, плененные
Глазами одной женщины,
Восстали друг против друга
Из-за любви.
 

В припеве воспевались зеленые, как у кошки, глаза девушки, красота которых разрушила крепкие братские отношения. Дальше же история повествовала о том, как братья долго соперничали за любовь красавицы, пока один из них, младший, не завоевал ее. Но история не заканчивалась счастливо:

 
Por el amor de esa mujer
un hermano al otro mató,
y no fue amor, sino magia,
lo que su corazón hechizó.
 
 
Ради любви этой женщины
Один брат убил другого,
И не любовью, а магией
Было околдовано его сердце.
 

В песне не уточнялось, кто из братьев стал убийцей – сыскавший удачу в любви или отвергнутый красавицей. И я решила, что преступление совершил последний. В припеве вновь говорилось о зеленых глазах, которые на этот раз назывались уже не кошачьими, а ведьминскими, приносящими несчастье.

Ох уж эти зеленые глаза… Я поднялась, сделала круг по комнате, вышла в ванную и, прежде чем умыть раскрасневшееся лицо, бросила взгляд в зеркало.

Внешностью я пошла не в красавицу-маму, которая даже сейчас, на пороге пятидесятилетия, оставалась очень привлекательной. Мамина внешность была кукольной: большие голубые глаза с длиннющими ресницами, маленький аккуратный носик, четко вырисованные губы, не утратившие с возрастом аппетитной пухлости. Черты моего же лица казались слишком резкими, словно вытесанными грубыми торопливыми взмахами, а не любовно вырисованными тонкой кисточкой, как у мамы. К недостаткам я относила крупный нос. Но все же меня находили привлекательной: кто-то считал мое лицо, лишенное славянской пухлости и мягкости, экзотичным, но большинство сходилось на том, что главным его достоинством являются большие зеленые глаза редкого изумрудного оттенка и отличная кожа. Что касается фигуры: некая склонность к полноте и невысокий рост компенсировались правильными пропорциями и густой копной каштановых кудрей, оттягивающей внимание от неизящного сложения.

Мама с детства внушала мне, что недостатки нужно превращать в достоинства, а достоинства – подчеркивать. Я отшучивалась, что тогда уж точно буду состоять из одних достоинств.

Я плеснула в разгоряченное лицо холодной воды и вернулась в комнату к компьютеру.

Перевод написала быстро, но, уже собираясь отправить письмо заказчику, остановилась. Желание узнать, кто исполняет эту песню, оказалось слишком сильным. Я открыла поисковик и набрала первую строфу песни, потом – вторую и так далее, пока не перебрала весь текст. Ничего не находилось. Значит, остается другой путь, простой – спросить у заказчика.

Я вложила в письмо файл с переводом и ненавязчиво поинтересовалась исполнителем песни.

В ожидании ответа в нарастающем возбуждении нарезала круги по комнате под непонимающим взглядом кошки Дуси. Два раза бросалась к столу, чтобы проверить почту, но ответа все не было и не было. Тогда, чтобы разорвать этот круг, в который я себя сама закольцевала, вышла на кухню, сделала чаю, достала остатки принесенного Ариной торта, проглотила, не ощущая вкуса, маленький кусочек. И, торопливо допив чай, бросилась обратно в комнату.

Есть! Новое письмо! Я нетерпеливо открыла его, пробежала глазами строчки и разочарованно вздохнула. Петр благодарил меня за работу и сообщал, что уже перевел мне деньги за заказ. Мой же вопрос о певце он проигнорировал.

Спать я легла в наушниках, в которых звучала закольцованная испанская песня. Засыпая, подумала, что мне бы очень хотелось увидеть незнакомого человека, чей голос очаровал меня. Хотя бы во сне!

Мне привиделся мужчина тридцати трех – тридцати пяти лет с черными волосами, стянутыми сзади в хвост, невысокого роста и коренастого сложения, одетый в шелковые брюки и свободную яркую рубаху в цыганском стиле, открывающую смуглую грудь с густыми завитками волос. Через плечо у незнакомца был перекинут ремень гитары. Взгляд черных, как безлунная ночь, глаз показался цепким и настороженным, как у хищника, но всего лишь до того момента, когда незнакомец улыбнулся мне. Улыбка смягчала резкие черты его лица – красивого и… опасного.

Когда я, на что-то отвлекшись, повторно взглянула на мужчину, вдруг поняла, что вместо шелковых брюк на нем – застиранные джинсы, гитара исчезла, а цыганская рубаха сменилась майкой, открывающей смуглые накачанные плечи, на одном из которых красовалась татуировка в виде пантеры. «Пойдем?» – Незнакомец протянул мне руку, сопровождая жест располагающей улыбкой. Я, поначалу оробевшая, приободрилась и доверчиво вложила свою ладонь в его. Пальцы у незнакомца оказались холодными и цепкими, они сомкнулись на моем запястье, будто браслет наручника. Я испуганно подняла голову, надеясь увидеть успокаивающую улыбку, но вместо этого наткнулась на хищный взгляд. Секунда – и на губах незнакомца вновь заиграла улыбка. «Доверься мне». Пантера на его плече вдруг выгнула спину, но мгновение спустя вновь свернулась мирным клубком, словно ласковая кошка.

Рамон, Испания, Sanroc, 1929

– Я считаю, что поступил правильно! – в запальчивости воскликнул юноша, смело глядя в выцветшие глаза старой Пепы, уступившей ему по старой привычке самое удобное в ее доме кресло.

Пожилая женщина, слушая Рамона, неодобрительно качала головой, но по морщинистым, обвисшим, как у старого бассета, щекам катились крупные слезы. Ее широкая добрая душа никак не могла принять то, что случилось с ее любимым мальчиком, вынянченным с пеленок. Пепа и не предполагала, что в семье, ставшей ей родной, в которой она верой и правдой служила вот уже третье поколение, может произойти подобное несчастье. Она пришла в семью Сербера еще молодой девушкой – нянькой для новорожденного Луиса, отца Рамона и Хайме. Луиса вырастила, потом и братьев – Рамона с Хайме. И, если бы бог дал, помогала бы в будущем женам Рамона и Хайме ухаживать за их первенцами. Но кто бы мог подумать, что в такой приличной, такой крепкой и дружной семье произойдет раскол? И по чьей вине? По вине девчонки – прислуги в доме, нищей как церковная мышь, не прослужившей у Сербера даже месяца. Старуха поджала сухие морщинистые губы и неодобрительно хмыкнула.

 

– Пепита, послушай, – взмолился Рамон, складывая на груди руки, – я догадываюсь, о чем ты думаешь. Но не уподобляйся моему отцу, пожалуйста. Ты единственная родная душа, которая у меня осталась. Ты, Пепита, только ты мне теперь и мать, и отец. Неужто тоже отвернешься от меня, вышвырнешь как собаку?

Рамон говорил взволнованно и несколько возвышенно, будто произносил церковную клятву на первом причастии, но голос его дрожал не столько от важности момента, сколько от осознания, что взвалил он на себя непосильную ответственность. И, разговаривая со старой нянькой, он стремился убедить в правильности своего поступка не столько ее, сколько самого себя. Сомнения, будто жучки-древоточцы, уже прогрызли извилистые ходы в его, казалось бы, твердом решении. И если не вытравить их сейчас, все рассыплется трухой. Все – это и его жизнь, и жизнь доверившейся ему Аны Марии. Имел ли он право так поступить – в отношении Аны Марии, в отношении матери? В отношении всей семьи? Имел ли право уверять любимую в том, что справится, что все будет хорошо? И даже если старая Пепа поможет им, как быть дальше? На что жить? Он, двадцатилетний сеньорито из состоятельной семьи, до недавнего времени ведущий праздный образ жизни, как и многие парни его возраста и положения, в одну ночь повзрослел на пару десятков лет – благодаря сомнениям. «А ведь у отца на фабрике и совсем мальчишки работают. Лет четырнадцати-шестнадцати. И все они старше и мудрее меня, потому что знают, как заработать на хлеб».

– Рамон, мальчик мой, одумайся. Вернись к родителям, не ломай жизнь и этой молодой девушке! – взмолилась старая Пепа.

Она – эта старуха с высушенным солнцем и возрастом лицом, с покрытой пигментными пятнами кожей, первая принявшая его, новорожденного, на руки – безошибочно умела читать мысли. Не обманешь ее. За наигранно бодрым тоном Пепа давно научилась слышать его истинное настроение.

– Нет! – упрямо возразил молодой человек. – Нет.

Он даже, зажмурив глаза и стиснув зубы, замотал головой – как делал в детстве, когда наотрез отказывался выполнять чье-то указание.

– Рамон…

– Я уже не ребенок, Пепа, – излишне грубо отрезал он, – а взрослый мужчина! Я взял на себя ответственность за Ану Марию, я порвал с семьей ради нее, отказался не только от отца, матери и брата, но и от любой их помощи. Я не уподобился моему брату-предателю, который выбрал нагретое местечко и деньги взамен живого тепла любящего сердца. Он клялся Ане Марии в любви, но все его клятвы и гроша не стоят, раз он, не колеблясь, предал любовь ради того, чтобы отец не лишил его наследства. Я не такой! Я докажу родителям, что моя любовь – серьезная, а не проходящее мальчишеское увлечение!

На глаза навернулись слезы, но Рамон говорил, не замечая их. Он всматривался в печальное лицо няньки, но видел перед собой юное личико красавицы Аны Марии: ее глаза редкого изумрудного оттенка, большие, с приподнятыми уголками, «кошачьи», вспоминал бархатистую и нежную, словно персик, кожу с натуральным свежим румянцем, развевающиеся на ветру длинные волосы. Когда на душе становилось плохо, грусть одолевала или ярость, Рамон вспоминал тот день, когда впервые увидел Ану Марию, и солнце вновь возвращалось в его мир, души касался теплый луч, и грусть таяла, подобно снегу.

Она появилась в их доме по рекомендации жены управляющего на фабрике. Восемнадцатилетняя Ана Мария родом была из Галисии и в Каталонию приехала на заработки, надеясь, что ее тетка – та самая жена управляющего – порекомендует ее в качестве домработницы в приличный дом. Так и случилось: Ану Марию взяли в семью фабриканта.

Рамон Сербера спускался по лестнице в гостиную, когда Ана Мария перешагнула порог их дома – робкая, тоненькая, нежная, как лилия. Взгляд зеленых глаз – в пол. Робкая улыбка, чужой, но показавшийся милым акцент.

– О, какой дивный цветок! – раздался восторженный голос за его спиной.

Это Хайме, старший брат, тоже заметил переминавшуюся с ноги на ногу девушку.

Как вышло, что они – два брата, неразлучные, словно сиамские близнецы, ни разу всерьез не повздорившие, стали врагами, соперничая за сердце юной домработницы?

Долгое время Ана Мария дичилась и избегала общества молодых хозяев, но постепенно стала проявлять свой интерес – к Рамону, не к Хайме. Робкие улыбки, взгляды из-под смоляных ресниц, уроненные платки (как в старину!). Рамон летал, Хайме злился, задирал девушку и младшего брата, строил козни и, наконец, поспособствовал тому, чтобы о тайных отношениях Рамона с домработницей стало известно родителям. Скандал! Отец потребовал, чтобы оба сына прекратили общение с «развязной нищей служанкой». Девушка была уволена в тот же вечер. Но Рамон и Хайме, сделав вид, что вняли требованиям отца, продолжили тайно навещать любимую, временно вернувшуюся к своей тетке.

Вскоре отцу стало известно, что оба его сына, так и не помирившись, соперничают за сердце уволенной служанки. Более того, оба желали обручиться с девушкой. Неслыханно: ввести в их состоятельную семью простушку – дочь галисийского рыбака и собирательницы моллюсков! Возмутительно! Отец решил дело своим способом: объявил, что того сына, который не одумается, лишит наследства, а это без малого половина фабрики и часть дома. Старший сын не стал шутить с гневом отца, а Рамон в запальчивости заявил, что настоящая любовь не покупается и не продается за монеты.

– Идешь против отца? Против семьи? – взревел Луис.

– Сынок, одумайся, – бросилась к нему мать. – Послушай отца…

Она протянула к нему руки, чтобы обнять, но Рамон невольно сделал шаг назад. Мать так и осталась стоять с поднятыми руками и растерянностью в глазах.

– Променял мать на эту… – и отец выплюнул оскорбительное слово.

Это решило исход дела.

– Не смей так говорить о ней! Не смей оскорблять Ану Марию! – закричал Рамон, багровея лицом и отмахиваясь от пытавшейся остановить его матери. – Я женюсь на ней! Завтра же! И вам придется принять это!

– В таком случае ты остаешься без дома и фабрики. И тебе придется принять это, – припечатал отец. Его голос хоть и звучал строго, но лицо выдавало внутреннюю борьбу: ведь он практически выгонял любимого сына, отказывался от него. Не такого конца хотел Луис, не такого! Но… Рамон не привык к самостоятельности. Помыкается, поскитается да и вернется в родительский дом, прощения попросит.

– Луис! – бросилась теперь уже к мужу мать.

– А тебе я запрещаю помогать ему! Категорически! Говорит, что уже не мальчишка, так пусть и учится обеспечивать себе жизнь, как мужчина!

Рамон развернулся и вышел. Больше у него не было родителей и дома. У него остались лишь Ана Мария и старая нянька.

Дом няньки стоял в том же поселке, что и семьи Сербера, напротив фабрики. Муж Пепы давно умер, своих детей не было, поэтому жила старуха одна.

– Пепа, прошу тебя только приютить нас на первое время…

– Оставайтесь столько, сколько вам будет нужно, – тихо сказала старая нянька, разводя сухие руки будто для того, чтобы окинуть гостеприимным жестом жилье, но на самом деле, чтобы принять в объятия своего мальчика, столкнувшегося с первой серьезной проблемой.

И Рамон бросился к ней, прижал к себе крепко-крепко и, уже не сдерживая слез, прошептал:

– Спасибо… мама.

II

Вчерашняя песня вплелась не только в мои мысли, она доверчиво втерлась в сны и извратила их до абсурда. Такого предательства от песни, понравившейся мне с первых нот, я не ожидала. Будто обнаружила, что аромат очаровавшего меня своей красотой цветка ядовит.

Вначале я долго балансировала между сном и реальностью, то погружаясь в рваную, расползающуюся, словно полуистлевшая ветошь, дрему, то резко выныривая из нее. Меня лихорадило, но не от простуды, а от непонятного нервного возбуждения. А когда я уснула, вновь попала в знакомый кошмар: я шла по территории уснувшей навсегда фабрики, но даже не замечала, что забрела в такое безлюдное место, подчиняясь зову голоса, который заворожил меня накануне. И я следовала за ним, не ведая, что заманивает он в ловушку. Опомнилась уже в дверях какого-то цеха от отчаянного женского крика. Еще шаг – и я бы вышла на освещенный скудным светом лампочки пятачок и оказалась бы словно на подмостках. Счастье, что меня остановил этот крик, потому что развернувшаяся перед глазами сцена была ужасна. Я увидела скрюченное на грязном бетонном полу тело, из-под которого разливалась темная лужа, чуть поодаль – стоявшую на коленях темноволосую женщину, прятавшую лицо в ладонях. И невысокого мужчину с ножом в руке, замеревшего над незнакомкой. Никого из этой троицы я не смогла разглядеть подробно, но в памяти зафиксировался нож – обычный кухонный, используемый для разделки мяса, с длинным прямым лезвием с симметрично заостренным с обеих сторон кончиком, с толстой рукояткой из светлого дерева и тремя «заклепками», удерживающими лезвие. Нож как нож, но он внушил мне такой ужас, что я, глядя на капающую с его лезвия кровь, застыла, не в силах пошевелиться. «Беги! Беги, пока тебя не заметили!» – кричал здравый смысл, а я не могла отвести взгляда от окровавленного ножа.

Меня очень вовремя разбудило сердитое шипение Дуси. Я вынырнула из кошмара, будто из затягивающего омута, вспотевшая, тяжело дышащая, с ощущением тяжести и холода в груди. Смена антуража оказалась такой резкой – вот я еще стояла в дверях фабричного цеха, а уже через мгновение перенеслась в собственную комнату, – что мне понадобилось какое-то время для того, чтобы осознать, где я и почему здесь нахожусь.

– Сон… Слава богу, сон! – тихо воскликнула я, прикладывая руку к груди, где лихорадочно колотилось сердце. И, вспомнив о разбудившей меня кошке, огляделась, ища ее взглядом.

Комнату слабо освещал сероватый предутренний свет, пробивающийся сквозь неплотные шторы. Уже можно было разглядеть детали обстановки: шкаф, стоявший в самом дальнем, хуже всего освещенном углу, стол у окна с компьютером и факсом. Вытянув шею, я заглянула в старое кресло, высматривая в нем кошку, но ее там не оказалось.

– Дуся? – позвала я любимицу.

И вновь услышала сердитое шипение. Странно, моя кошка была очень ласковой и миролюбивой. Редко, когда она шипела, разве что на ветеринара, сделавшего ей прививку, да на Костю. Мужчин Дуся недолюбливала, видимо, из-за того, что все еще таила обиду на ветеринара.

– Дуська? – оглянулась я на ее голос и невольно поежилась, увидев, что одна из штор слегка колышится, а моя кошка, задрав распушенный хвост, бросается на нее с испуганным шипением.

– Дуся, ты чего? – уже громче окликнула я кошку и спустила ноги с кровати. Первое, что мне пришло в голову, – сквозняк. Я привыкла спать с приоткрытым окном. Но когда я резким движением откинула штору, увидела, что форточка закрыта.

Кошка тем временем уже отбежала от окна и вспрыгнула в свое любимое кресло. Но продолжала оттуда взирать на штору с молчаливым беспокойством.

– Дусенька, что тебя напугало? – ласково спросила я, беря любимицу на руки.

Бедное животное под моей поглаживающей спинку ладонью вздрагивало, будто до сих пор не могло прийти в себя от страха. Что же так напугало мою кошку?

– Это, наверное, была мышь, – высказала я другое, шитое белыми нитками, предположение, чтобы успокоить не столько животину, сколько себя. Грызуны теоретически могли водиться в этой квартире, ужасно запущенной прежней хозяйкой. А Дуся – домашняя кошка, ни разу в жизни не видела мышей. Может, страх одержал победу над охотничьим инстинктом? Как знать…

«Мне не нравится, какая здесь энергетика», – не к месту вспомнились слова Арины. И по спине вдруг пробежал холодок, заставивший меня поежиться. А вдруг подруга права? А что, если мои сны-кошмары активизировались под влиянием этой квартиры?

Да ну, ерунда какая…

Я с кошкой на руках сходила на кухню, выпила воды, а затем вернулась в постель, взяв к себе Дусю. Понадеялась, что любимица мурлыканьем успокоит меня, прогонит страхи. Но мой следующий сон оказался не менее жутким.

В этом безумном, длившемся долго-долго сновидении я набирала в поисковике строфы из песни, пытаясь отыскать исполнителя. Но попадала на совсем странные ресурсы: то на форум убийц, где пользователи смаковали подробности совершенных и планируемых преступлений, то на сайт неудачников, потерпевших крах в любви. Это сообщество напоминало общество анонимных алкоголиков тем, что каждый новичок представлялся по стандартной схеме: «Здравствуйте, меня зовут…» Далее упоминались ники – один страннее другого, будто несчастные влюбленные соревновались в вычурности интернет-псевдонима. Только признание «Я выпиваю уже столько-то времени…» заменилась фразой «Я влюблен столько-то месяцев/лет». А далее следовал рассказ о несчастной любви. Обиды, нанесенные возлюбленным/возлюбленной, смаковались с садистским (или мазохистским?) наслаждением. В ответ на каждый рассказ толпа ревела: «Убить! Убить», имея в виду, конечно, обидчиков.

 

Неожиданно среди этих «анонимных отверженных» я обнаружила бывшего мужа, который… жаловался на меня. По версии Константина, это я его оставила, закрутила роман с другим мужчиной. Толпа и тут была единогласна в приговоре, более того, моему бывшему предлагали различные способы извести меня, один ужасней другого. Меня затошнило, я попыталась закрыть страницу, но комьпютер «завис». Я бесполезно тыкала во все кнопки, в сердцах выдернула из розетки шнур, но монитор все не гас, отображая, как и прежде, страницу с проклятиями в моей адрес и пожеланиями ужасной кончины.

Меня опять же разбудила Дуся, которая вспрыгнула мне на грудь и выпустила когти.

– Дуська! – вскричала я, подскакивая на месте и стряхивая с себя кошку.

Та ушла, гордо подняв распушенный хвост, а я, повернувшись на бок, выключила будильник. Хоть до подъема еще оставалось полчаса, засыпать вновь не хотелось.

Новый день, новые дела, новые открытия. Настоящее – точка на системе координат, разделяющая прошлое и будущее. Все будет хорошо, и никак иначе.

Встав с кровати, я по старой привычке первым делом включила компьютер и, пока он загружался, собрала постель. Мебель в комнате была новой, купленной в «Икее». Покупала я ее наспех, словно торопливо утоляла голод подвернувшимся под руку пакетиком чипсов. Выбирала не из-за дизайна, а по размерам – как впишется в крошечную квартиру. У меня просто не было времени на то, чтобы подготовить жилье как следует: ни Арину стеснять не хотелось, ни родителей, у которых я жила уже после того, как съехала от подруги (у той как раз закрутился новый роман). Я купила лишь самое необходимое – кровать, шкаф, компьютерный стол и стол на кухню, стулья и стиральную машину. Кресло, которое облюбовала Дуся, осталось от прежней хозяйки. Оно в отличие от всей остальной мебели и техники было в приличном состоянии, поэтому я не стала его выбрасывать.

Компьютер загрузился, я проверила почту на наличие заказов и, убедившись, что электронный ящик пока пуст, со спокойной душой отправилась в ванную. Заказы в основном начинали поступать после девяти часов – когда открывалось бюро переводов и другие офисы. Я привыкла вставать в восемь, чтобы за час успеть привести себя в порядок, позавтракать, совершить утреннюю прогулку в хлебный, собраться с мыслями и потом уже приступить к работе.

Приняв душ, я вернулась в комнату. Ясное небо сулило чудесную погоду, и я достала из шкафа не привычные джинсы и майку, а платье с развевающейся легкомысленной юбкой. Сделала легкий макияж – немного румян на скулы и пудры на нос. Накормила Дусю и позавтракала сама. И в приподнятом настроении вышла за дверь.

На пороге лежала карта. Карта Таро, символизирующая смерть. От неожиданности я замерла, почему-то не решаясь ее переступить. Затем, собравшись с духом, наклонилась и подняла.

Я не разбиралась в картах Таро, это Арина ими увлекалась. И в первый момент, признаться, мне стало не по себе: слишком уж красноречивым «намеком» показался символ. Смерть. «Не лезь не в свое дело. Сунешься – мало не покажется…» – вспомнилась вчерашняя угроза. Кто-то продолжал свою гнусную игру. Бывший муж? Его подруга?

В этот раз я не стала церемониться, вытащила мобильный и прямо тут, на площадке, позвонила Константину.

– Еще раз подкинешь мне очередную гадость – заявлю куда следует, – сказала я без приветствий и других вступлений. – Мое ангельское терпение иссякло.

– О чем ты? – удивился бывший муж.

– Ты знаешь. О вчерашней записочке с угрозами и сегодняшнем «привете», оставленном у меня на пороге.

– Анна, у тебя с головой все в порядке? – В голосе Константина послышались раздраженные нотки.

– У меня – да. А вот у тебя, похоже, нет. Костя, не надоело? Детский сад, честное слово!

– Я не подбрасывал тебе никаких записок! Ты мне вообще на фиг не сдалась! – сорвался он на крик.

– Ну, значит, твоя мадам, – не спасовала я. – Уйми ее, а то этим займутся люди в форме.

– Ты мне угрожаешь?!

– Нет, в отличие от тебя предупреждаю.

Я отключила телефон, но не успела сунуть его в карман, как он разразился возмущенной трелью. Константин. Ну да, конечно, он привык к тому, чтобы его слово оставалось последним. Обойдется. Я нажала на сброс и стала спускаться по лестнице. Настроение не то чтобы испортилось, но слегка омрачилась, будто на ясном небе вдруг нарисовалось маленькое облачко.

Все будет хорошо. Облако – это не туча.

Я вышла на улицу и полной грудью вдохнула воздух, слегка отдающий автомобильными выхлопами. Но даже с примесью он показался свежим после подъездной вони.

До ближайшего продуктового магазина было десять минут пешком. Я пошла неторопливо, растягивая время прогулки. А чтобы продлить ее еще, позвонила Арине.

– Представляешь, я опять получила анонимное сообщение, – сказала я после приветствия. – Только на этот раз это было не письмо, а карта Таро, подброшенная на порог.

– Карта Таро? – оживились подруга. – Это женский «почерк». Думаю, что развлекается не сам Константин, а его девушка.

– Возможно. Я Косте уже позвонила, минут пять назад. Он, конечно, все отрицает.

– А ты думала, что признается? – скептически хмыкнула Арина и с жадным любопытством поинтересовалась: – И какую именно карту тебе подложили?

– Карту «Смерть». Тонкий намек? – усмехнулась я.

– Ты ошибочно предполагаешь, что эта карта означает физическую смерть. В зависимости от положения она принимает различные значения. Как эта карта лежала к тебе? Прямо или вверх ногами?

– Арина, ну ты даешь! – рассмеялась я. – Не обратила на это внимание. Подняла, сунула в карман и пошла себе дальше.

– Подняла и сунула в карман? – ахнула подруга. – А вдруг это не просто предупреждение? Вещи могут оставлять на пороге с целью наведения порчи!

– Э, тебя уже понесло! «Порча»…

– Зря смеешься! Все может быть. Ладно, вернемся к карте. Как я тебе уже сказала, она необязательно означает смерть в физическом смысле. Эта карта – символ перемен. Она указывает на полный разрыв с прошлым. «Смерть» можно толковать как отказ от старых идеалов, от прежних действий. Либо, если брать другую интерпретацию, она предупреждает о кардинальных переменах в жизни, конце прежних связей либо переезде.

– Я больше никуда не собираюсь переезжать. Только-только освоилась на новом месте, – невольно повелась я на предсказание Арины.

– Погоди, я еще не все сказала, – остановила меня подруга. – В правильном положении карта Таро, символизирующая Смерть, означает большие изменения в жизни человека. Такие перемены могут вызвать боль и чувство потери, но в итоге приводят к началу новой жизни. В перевернутом же виде – временное бездействие, инертность, сон, потерю веры или надежды, сопротивление или страх перед переменами, крушение неких планов. Но как бы там ни было, она влечет за собой перемены.

– Уф… Я хочу только покоя.

– Знаю, знаю. Я лишь толкую значение карты. Кстати, сейчас мне подумалось, что тот, кто подкинул тебе этот сюрприз, как и ты, мог не знать значения карты и купиться на страшную символику.

– Логично, – только и оставалось согласиться мне. – И я думаю о «женском почерке». Константин удивился обвинениям в его адрес вполне искренне.

– Значит, его подруга, – уверенно припечатала Арина. – Кто знает, какие ветра гуляют в ее пластмассовой голове? Может, она боится, что ты решишь вернуть себе это «сокровище» – своего бывшего мужа? И пугает тебя так, в качестве профилактики.

– Глупо!

– А что умного можно ожидать от пустоголовой «Барби»? Жаль, для заявления в полицию недостаточно улик… Что можешь предложить? Записку с угрозами?..

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru