Наталья Горская Сказки Торгензема

Пролог. Волшебство осени

С гор спускались первые осенние туманы. Они длинными полупрозрачными лентами свешивались с заснеженных вершин. А яркие краски, наоборот, ползли вверх, янтарь и багрянец примешивались к торжественной зелени склонов. Долины уже оделись в пурпур и золото. Вода в озере отражала всё буйство жёлтого, красного и оранжевого, среди которого затерялись голубые осколки небес. Пока ещё дожди бывали короткими. Они промывали воздух и наполняли его холодной свежестью, к которой примешивался терпкий аромат осени.

Из туманной дымки к воротам дворца приблизилась карета. Элегантный экипаж, запряжённый четвёркой мышастой масти, описав большую дугу по подъездной аллее, остановился у мраморных ступеней крыльца. Лакей поспешно распахнул сверкающие тёмным лаком дверцы кареты и замер в поклоне. Из её глубины показался хозяин дворца — ещё вовсе не старый и недурной собой шатен в мундире полковника кавалерии. Хозяином Торгенземского дворца считался младший сын его королевского величества Фредерика III Дагона — Гарольд Вильгельм.

В Торгензем он приехал не один и едва сошёл со ступеней кареты, как обернулся и подал руку кому-то ещё. Из полумрака экипажа показалась спутница эрцгерцога Морейского. То была невысокая молодая и ослепительно прекрасная женщина.

Её глаза — большие, лучистые, голубые, почти синие, вмещали одновременно и восторг, и любовь, и какую-то детскую наивность. Мягкий овал лица с чувственными губами и очень аккуратным носиком обрамляли пепельно-русые, необычного оттенка локоны. Когда красавица несмело улыбнулась Гарольду Дагону, тёмные изогнутые брови слегка шевельнулись, дрогнули густые ресницы, а на щеках обозначились небольшие ямочки, придавшие дополнительное очарование лукавой улыбке. Хозяин дворца бережно поддерживал свою спутницу, что-то говорил ей, сгорая от нетерпения и нежности.

Уже к исходу дня слуги узнали, что любовницей эрцгерцога, оказалась итальянская танцовщица, тайно от всех привезённой сюда. Хозяин распорядился отнестись к ней как к подлинной госпоже, и вся прислуга с радостью и наслаждением хлопотала. Такой ослепительной красавицы никто из них отродясь не видывал.

Нынешней счастливой осенью часто слышался звонкий, весёлый смех и в гостиной, и в столовой, хоть размеры и величие Торгенземского дворца вначале немного испугали Бьянку — так её звали. Но испуг длился недолго, красавица всё вокруг особенно и не рассматривала, она с обожанием глядела лишь на своего любимого Гарольда и казалась совершенно счастливой. Когда же перед ней распахнули двери танцевального зала, то замерла в восторге, а потом, сорвавшись с места, закружилась по светлому паркету, что-то напевая и бесконечно радостно вскрикивая. Гарольд Дагон, не скрывая чувств, тоже негромко смеялся ей в ответ и любовался непередаваемой грацией в движениях любимой. Он был похож на мальчика, который заполучил-таки желанную игрушку и с наслаждением ею забавлялся.

Глава 1. Бастард

— Отстань от меня, Бегемот проклятый!

Дан отскочил, пряча за спину ладонь. Мгновением раньше по ней щёлкнула длинная гибкая линейка, пальцы обожгло болью, а из глаз брызнули слёзы. Сегодня ладошке досталось вот уже четвёртый раз, она покраснела и горела от ударов. Господин Бедингот всегда так наказывал за кляксы и небрежность при письме. Вот и нынче он, поджав бесцветные губы, следил, чтобы его воспитанник тщательно выводил буквы. А у Дана как назло именно сегодня ничего не выходило, перо царапало бумагу, и предательские кляксы украсили лист в нескольких местах. А на ладошке отпечатались розоватые полоски от линейки. Последний удар был особенно болезненным, Дан взвизгнул и невольно выкрикнул грубость в отношение своего гувернёра. Тот, не меняясь в лице, приблизился, брезгливо скривил губы и опять занёс ненавистную линейку. Она противно подрагивала, и на её лакированной поверхности зажглась злая искра.

Дан в панике попятился. Раньше Бедингот бил линейкой только по ладони, а сейчас собирался ударить по голове или лицу! Мальчишка поднырнул под занесённую руку гувернёра, обежал Бедингота сзади и в отчаянии схватил тяжёлую стеклянную чернильницу – единственное, что могло послужить ему оружием в неравном поединке. И когда Бедингот обернулся, запустил в его костистое лицо увесистую стеклянную ёмкость. Чернила плеснулись длинной блестящей лентой, пачкая стол, листы бумаги и сюртук господина Бедингота, а склянка угодила в бровь. Чернила, смешиваясь с кровью, потекли по тщательно пробритой щеке. Гувернёр дернул головой и слепо замахал длинными руками. Он пытался схватить дерзкого мальчишку, но чернила и кровь не давали глазам открыться. Дан, разумеется, не стал ждать, когда его поймают. Он выскочил из надоевшей пыльной комнаты, где проводил большую часть дня за скучными занятиями и бросился через анфиладу залов, скатился кубарем с парадной лестницы и помчался в глубину парка.

Скорее, скорее, скрыться ото всех! Убежать, убежать, как можно дальше! Убежать и спрятаться! Чтобы не наступило жестокое и неотвратимое наказание за дерзкую выходку. Он мчался на берег озера, где однажды нашёл среди серых валунов удобный и незаметный грот. Там он скроется ото всех! Пусть он лучше замёрзнет насмерть, чем согласится на унизительное наказание. Проклятый Бегемот-Бедингот и так грозил розгами постоянно. Уж теперь-то он добьётся своего! Спрятаться!

Господин Бедингот появился в Торгенземе к началу зимы. Он протянул управляющему поместьем не только рекомендательные письма, но и письменное распоряжение его высочества эрцгерцога Морейского — хозяина всего Озёрного края и роскошного богатого Торгензема. Немного позже, когда к нему привели подопечного, которого предстояло воспитывать и опекать, холодно, без единой нотки участия, заметил:

— Его высочество эрцгерцог Морейский предупредил меня, что ребёнок сильно запущен и избалован. Он дал мне прямые указания на особенно строгий подход к воспитанию и определённые полномочия в столь непростом деле

До появления в Торгенземе господина Бедингота за маленьким бастардом Гарольда Вильгельма Дагона эрцгерцога Морейского недолго приглядывал Отто Моликер. Был он старшим садовником при огромном парке, но по приказу управляющего сменил занятие, его назначили дядькой при юном господине. При виде важного сухопарого англичанина добродушный Отто оробел, но попытался было возразить, что пятилетний ребёнок не может быть чрезмерно запущен. Но в ответ получил строгую отповедь:

— Вы приставлены к мальчику для того, чтобы он был одет, умыт, накормлен и вовремя уложен спать. В вопросах воспитания молодого господина вы, любезный, ровным счётом ничего не смыслите. Попрошу вас впредь держать мысли при себе и не мешать мне выполнять ответственное поручение его высочества. Я сделаю из непослушного ребёнка образцового джентльмена, как принято у меня на родине.

Господин Бедингот был англичанином до мозга костей, занудным, педантичным и недобрым. По его надменному и бесстрастному лицу невозможно было даже определить возраст. Он требовал от всех людей, окружавших Даниэля, соблюдения каких-то немыслимых правил, им же и придуманных. Для себя же он чётко определял время утренней и вечерней молитвы и требовал, чтобы никто не смел тревожить его в часовне, когда он беседует с богом. Они и говорил ровным, бесцветным голосом, будто бы бесконечно читал псалтырь.

В первый день любопытный от природы Даниэль озадаченно его разглядывал и собрался было чем-то интересоваться, но тут же его остановила холодная, короткая нотация:

— Молодой человек, если он хорошо и правильно воспитан, должен задавать свои вопросы только с соизволения старших. Поэтому для начала потрудитесь получить от меня это разрешение.

Дан открыл от изумления рот и даже забыл, о чём собирался спросить англичанина, требования и методы воспитания которого вошли в жесточайшее противоречие с его живой, подвижной, любознательной натурой. Даниэль возненавидел его сразу со всей врождённой итальянской страстью, прозвал Бегемотом, хотя на бегемота тощий как палка гувернёр никоим образом не походил.

Господин Бедингот требовал соблюдения строгих условий с того самого момента, когда мальчик произносил: «Доброе утро, господин Бедингот». Короткую фразочку надо было произнести проникновенным голосом, определённым образом склоняя голову. За столом приходилось сидеть с прямой спиной, умело орудовать приборами, для которых маленькие ладошки Даниэля никак не подходили. А Бедингот злился и за особенно неловкие действия легко отправлял из-за стола полуголодным. При этом он сам заканчивал трапезу спокойно, и непременно требовал в конце бокал кларета.

После завтрака Бедингот запирался со своим воспитанником в комнате для занятий. Он распорядился нарочно обустроить небольшое полупустое помещенные, где из всей обстановки оставили два стола и два стула. Даже светлые лёгкие занавеси на окнах Бедингот приказал плотно закрыть, чтобы ничего не отвлекало молодого господина от познания азов наук.

Сначала шло чтение. Дан подолгу складывал буквы в слова, а слова в длинные фразы непонятных церковных текстов. Он старался, но господин Бедингот оставался недоволен и поджимал сухие бескровные губы. Выражение его лица не менялось, когда маленький бастард производил устно математические вычисления. Совсем тоскливо становилось, когда переходили к чистописанию. Господин Бедингот брал в руки длинную гибкую линейку и поднимался из кресла. И тогда Дан искал взглядом место в комнате, где он мог бы спрятаться от ненавистного гувернёра.

***

Скрытый от холодного ветра и дождя в неглубоком скальном гроте у озера, Дан плакал. За шумом ветра и плеском волн его никто не слышал. Несмотря на промозглость и мелкий дождик, мальчишка просидел в своём убежище до самой темноты. Его искали, но он решил ни за что не выходить к своим мучителям. Ему опостылели неумолимые взрослые. После смерти матушки ему запретили сразу всё: весело гулять по парку и играть вволю кубиками, долго спать, бывать в танцевальном зале, есть по вечерам булку с мёдом и слушать сказки Отто. Он вдруг оказался один-одинёшенек.

Дан сидел неподвижно в своём надёжном убежище и мечтал замёрзнуть насмерть, чтобы очутиться рядом с мамой. Мысли о маме, смерти и жалость к себе заставили разрыдаться его сильнее прежнего. По этим звукам его нашли старый псарь и рыжая овчарка Тучка. Умная собака привела к небольшому гроту, где обнаружился залитый слезами, окоченевший и посиневший от холода беглец.

Дан сопротивлялся с бесконечным отчаянием, даже кусался и царапался. Но что может сделать одинокий пятилетний мальчик против сильных многочисленных взрослых? Отто быстро взял его на руки и попытался уговорить, успокоить, но Дан вывернулся и бросился вновь бежать по берегу. Собака с громким лаем кинулась следом, перепугав беглеца окончательно. В панике он зацепился ногой за какую-то корягу, с разбегу ткнулся лицом в мелкие камни, устилавшие берег озера, и затих, оглушённый падением и ужасом. Совершенно измученного, обессилевшего от отчаяния, перемазанного кровью из ссадин и царапин на лице, его, наконец, принесли в дом.

Кормилица, увидев, только всплеснула руками. Управляющий Реддон, из опасений больших неприятностей, заметил недовольно:

— Бедингот, вы должны заниматься воспитанием молодого господина. Но мне кажется, вы несколько переусердствовали и не справились с возложенными на вас обязанностями.

Бедингот в ответ изрёк высокомерно:

— Ничего толкового из этого ребёнка не выйдет, он избалован, распущен и глуп. Я извещу его высочество о дурном нраве воспитанника.

Вздрагивающего от пережитого несчастья и холода, а в Торгенземе уже начиналась настоящая зима, Дана отнесли в постель и препоручили заботам доктора, спешно приглашённого из соседнего городка. Ночью мальчику стало совсем плохо, он заболел. Его душил кашель, мучил жар, он беспрерывно плакал и звал матушку.

И ему даже почудилось, что дверь бесшумно отворилась, и в комнату вернулась мама. Она была в простом серо-голубом домашнем платье с кружевными манжетами. Их она пришивала всегда сама, служанкам не доверяла. На плечи привычно накинута шаль. От неё пахло мёдом и сухой горькой травой, которую велел пить доктор.

— Мой Маурицио не спит, — прошептала она с улыбкой, присаживаясь на краешек кровати. — Опять ждёт песню?

— Опять, — прошептал Дан в ответ и прижался щекой к её тёплой ладони.

Рядом с мамой мрак переставал быть пугающим. Тени в углах светлели и сжимались, делаясь нестрашными.

— Какую же сегодня? — Бьянка склонилась над ним, поправила одеяло, провела по светлым волосам. — Ту, где рыбачка поёт морю?

— Ту, где корабли возвращаются.

— Ах, корабли… — она улыбнулась той грустной улыбкой, которую дети замечают, но не понимают. — Хорошо. Слушай.

Она запела тихо-тихо, почти на одном дыхании. Не так, как пела бы на сцене — без блеска и силы. По-домашнему, чтобы услышал только он. Это была грустная итальянская песенка о море и луне, которая держит корабли на плаву. И ещё о том, что любовь возвращается всегда.

— Ti amo , mio piccolo sole . Я люблю тебя, моё маленькое солнце. И никто никогда не посмеет тебя обидеть. Пока я рядом.

— Ты всегда рядом, — сонно буркнул Дан, проваливаясь в тёплую темноту.

— Всегда, — шепнула Бьянка и поцеловала его в макушку.

В своём бреде он слышал её голос и песню. Ему казалось, что её ладонь касается лба и поправляет волосы. Но рука вдруг оказалась чужой, незнакомой и жёсткой. Над ним склонился доктор. Но запах мёда подушка сохранила.

***

Рядом с Даном больше не было матери, она ушла. Всё случилось в один из сентябрьских солнечных дней. Он стоял у её кровати и немного недоумевал, отчего мама не встаёт и больше не танцует с ним в зеркальной комнате, не смеётся и не поёт ему красивые итальянские песни. Она лежала в постели, хотя давно наступил день, за окном светило яркое, но по-осеннему нежаркое солнце. Добрая весёлая кормилица Летиция вытирала слёзы и молчала, а Отто вздыхал и крепко держал его за руку, наверное, чтобы мальчик не боялся? Дан не боялся, он просто немного недоумевал. Наконец его красивая, самая лучшая в мире мама открыла глаза и прошептала по-итальянски только ему, прижавшемуся к бледно-восковой прохладной щеке: «О, мой маленький, мой любимый мальчик, мой Морисио». И больше она уже ничего не говорила, а почему-то быстро заснула. Почему она заснула, если только-только открыла глаза?

И он остался один в пугающе огромном роскошном доме. В галерее на втором этаже Дан никак не хотел отойти от портрета матери, упрямился и плакал. Он не мог понять, отчего она не может вернуться к нему.

— Почему она ушла от меня, — спросил он у Отто, — разве я такой плохой?

— Нет, ты не плохой, — поспешил с ответом дядька, — но она не может больше быть с тобою.

— А она вернётся, если я стану самым лучшим и хорошим?

— Нет, дружок, оттуда не отпускают. Но она увидит, каким ты стал, с небес всё видно.

— И сейчас?

— Всегда. Оттуда всегда всё видно.

Дан хотел представить, как такое возможно, но ничего не вышло. Необъяснимое его пугало.

Пришедшая ночь принесла не успокоение, а запоздалое горе и ужас. Прежде с ним рядом всегда была мама, она пела песенки, и он засыпал. А злые тени не смели появиться. Но её постель в эту ночь осталась нераскрытой, и привычный милый голос не звучал. Вместо него тёмная спальня наполнилась необъяснимыми тревожными шорохами.

Дан сел в кроватке и прислушался, глянул в пугающую темноту, тени шептались и скрипели, скользили вдоль стен и тянули к нему тонкие нити. Колючий холод пробрался под одеяло и кусал за голые ступни. Дан торопливо подобрал ноги, подтянул коленки к подбородку, закрыл их подолом сорочки, залез под одеяло с головой. Липкий ужас сдавил горло. Сердце заметалось в груди. Он поспешно скинул с себя покров и вдруг увидел на потолке светящиеся пятна. Как глаза! Дан завизжал и кинулся из спальни, замолотил кулаками в прочные двери, те со зловещим скрипом раскрылись. Из коридора пахнуло холодом и ещё большим мраком, что-то схватило его за подол сорочки.

— А-а-а! — он споткнулся и полетел, теряя от страха сознание, всё в ту же пустоту. Там какая-то сила его подхватила.

— Не оставляйте его пока одного на ночь, — строго распорядилась экономка, когда прислуга нашла Дана в коридоре. Отто держал обмякшее тельце, а служанка растирала мальчишке виски уксусом. — Так он всё время будет бегать по дому и кричать, и покоя нам не будет. На столике зажгите лампадку. Без матери ему страшно. И положите ему в подушку сонной травы. От неё слаще спиться.

Отто пришлось перебраться из озёрного домика в детскую. Служитель парка ненадолго отвлекал Дана от грустных мыслей и страхов, несильно ворчал и заботился как мог. Песен он не пел, но зато знал волшебные сказки. Под негромкие рассказы Отто Дан грезил наяву и незаметно засыпал, не всхлипывал и не вскрикивал во сне от страха. Злые тени исчезли.

А ещё в этот печальный сентябрь Дан первый раз увидел своего отца. И не только отца, но и деда — короля Мореи Фредерика III Дагона. Но о том, что это был его величество король, Дан узнал уже после.

Утром памятного дня в обычную торжественную тишину Торгензема ворвались громкие звуки. Несколько карет подкатили к парадному широкому крыльцу, звякала упряжь, фыркали лошади, важные люди отдавали приказания зычными голосами, суетилась прислуга. Господин управляющий тоже резко и коротко что-то приказал Отто. А служитель парка, взяв Дана за руку, повёл его по аллее в озерный домик, где прежде жил. Дан хорошо знал туда дорогу, любил бывать в тесной уютном домишке и не сопротивлялся. Непонятно только, зачем Отто так торопился.

— Поживём с тобой, дружок, несколько дней здесь, — сообщил взволнованный дядька, плотно закрывая двери.

Он принялся хлопотать возле небольшой круглой печи. Вскоре в ней загудел огонь, и сквозь причудливую решётку дверцы Дан следил за ярко-оранжевым пламенем. В сгустившемся сумраке отблески пламени делали предметы обихода в скромном доме необычными, а саму комнату таинственной и волшебной. Отто налил душистого травяного отвара себе в большую кружку и мальчику в кружечку поменьше и даже старательно подул, чтобы ребёнок не обжёг губы.

— Сказку, — тихонько выдохнул Дан, — расскажи сказку, Отто.

Он доверчиво приткнулся к пропахшей табаком и зелёным соком растений суконной тужурке садовника и приготовился слушать. Отто любил рассказывать и умел это делать. Он пристроился поудобнее на старом стуле и пыхнув дымком из трубки неспешно заговорил.

— На берегах Янтарного моря, что плещет водами у белых скал в Морее, разбросано много рыбацких деревень. Тянут рыбаки сети, тащат из глубин серебряную рыбу. А рыбачки вяжут на берегу сети и ждут с промысла мужей, поют протяжные песни. Рыбацкие дети тоже при матерях, мальчики — пока малы и нет в руках силы, чтоб управиться с парусом и сетью, а девулечки — чтоб перенять материнский промысел и умения. Перенимают они и песни. И вплетаются детские голоса в многоголосый хор словно ниточки яркие в грубую холстину.

Такой же маленькой девочкой учила песни Софийка. Красоты была она редкостной, а уж как подросла и в девичество вошла, так не нашлось прекраснее её на всём побережье. И голос у Софийки особенный оказался, чистый-чистый и ясный. Уходила ранним утром Софийка на высокий обрывистый берег и дарила морским волнам чудные песни. И если утром провожала на промысел Софийка песнью, то улов в далёком море случался удачным.

— Матушка тоже пела мне песенки, — горько прошептал Дан и шмыгнул носом.

Отто приобнял его, прижал к себе как маленького тощего котёнка и поспешил продолжить, чтоб мальчишка не расплакался от воспоминаний.

—Только встретился ей на беду на морском побережье, злой и жадный человек. Возвращался богатей из города по своим делам да услышал доро́гой волшебное пение. А как Софийку увидал, так и совсем голову потерял. По его приказу слуги схватили морскую певунью и увезли в земли неизвестные. Долго горевали люди, потеряв Софийку, мать все глаза выплакала, отец побелел от несчастья раньше времени, и даже море билось штормом в тоске и печали. И много лет прошло. Почти не осталось тех, кто слышал песни Софийки.

Дан старался даже не шевелиться, чтобы не исчезло волшебство сказки.

— Отто, — продолжил шептать Дан, пытаясь проникнуть в самую суть, — а что такое море?

— Оно как наше озеро, говорят люди, только очень уж большое. И вода там солёная.

— А ты его видел?

— Нет, — покачал головой Отто, — я кроме нашего Озёрного края нигде не был. Может, ты увидишь как-нибудь.

— А, дальше, — попросил Дан, — что стало с девочкой?

— Однажды приковыляла по берегу в рыбацкую деревушку сгорбленная старуха, нищая и убогая, милостыню просила у добрых людей. Люди накормили странницу, чем сами богаты, и дали приют в тесном домишке. Шторм разбушевался накануне. Волны так бились о камни, словно хотели расколоть валуны. Поблагодарив людей за кров и пищу, пошла вдруг старуха в самую непогоду на высокий берег, повернулась лицом к бушующему морю и запела. И пока пела она, успокоились пенные гребни, стих ветер, а сквозь тучи проглянули солнечные лучи. И увидели люди красивую молодую женщину. Седые старушечьи космы стали красивыми русыми прядями, а в синих глазах засверкали искры добра. Улыбнулась им странница и обратилась в туман. Понёс ветер прозрачное облачко над морскими просторами, истаяло оно, растворилось в солнечном свете. А дряхлые старики и старухи будто бы даже помолодели, догадавшись, что вернулась в родную сторону певунья Софийка.

Вот и ходит по Морее София-песенница. Появляется она в разных местах, в маленьких селениях и городах, на лесных дорогах и в полях. А песнями предсказывает людям когда радости, когда печали. Они всегда сбываются.

Дан смотрел на гаснущее пламя и красные уголья, мысли его шли каким-то своим образом.

— Она у нас тоже ходит? — поинтересовался он.

— Не знаю, — Отто подлил себе ещё отвара, а мальчику подвинул глиняную плошечку с мёдом. — Я не встречал, да и не слышал ни от кого.

— Может, я и её как-нибудь увижу, — зажегся волшебной идеей Дан, — раз море увижу, так и Софию встречу. Надо поискать.

— Может и встретишь, жизнь она длинная, — согласился Отто и понёс сонного мальчишку на койку.

Дан повозился немного под мягким пледом и заснул, уткнувшись носом в тёмный пыльный гобеленчик на стене.

Утром он снова остался один, но в озёрном домике ему страшно не было. Отто ушёл куда-то по своим бесконечным делам, а Даниэлю вдруг очень захотелось увидеть маму и рассказать ей про Софию-песенницу. Он, нарушая строгий наказ Отто никуда не выходить, выбрался из домишка и отправился знакомой дорогой в Торгенземский дворец. Надо было пробежать по тропке мимо серых замшелых валунов, свернуть на боковую аллею, а оттуда добраться вдоль стены дома. Главное, чтобы его не заметили охранники в красивых чёрных мундирах. Но они о чем-то разговаривали, собравшись кружком, и маленькой мальчишечьей фигурки у серой стены не заметили.

Было раннее утро, воздух пах сыростью и всё явственнее ощущался терпкий аромат осени. Торгензем прощался с летом, горьковатый запах опавшей листвы витал в старательно прибранных аллеях бесконечного парка и на открытых террасах, где яркими прощальными кострами доцветали георгины и гладиолусы. Дух осени наполнял просторный холл дворца, он перебивал запах воска и лака, витавший внутри дома. Дан шмыгнул за приоткрытую тяжёлую дверь и вдруг столкнулся с величественным и сердитым стариком. Мальчишка отпрянул от неожиданности, но зацепился за порожек и неловко завалился назад. Старик не рассердился, а усмехнулся, помог подняться и едко поинтересовался:

— Куда направляешься, милое дитя, в столь ранний час?

Дан на всякий случай поклонился и очень вежливо ответил:

— К маме, господин.

Седые редкие брови у старика удивлённо приподнялись, но он продолжил расспрашивать забавного мальчишку. Тот был маленького росточка и больше походил на огорчённого гнома, не хватало лишь полосатых чулок и колпачка.