Natalya Fox Сердце Аляски

– Выжили. Повезло.

Он швырнул её чемодан в сани.

– На восточном маршруте сегодня нашли растерзанные нарты. Волки. Или не совсем. Не время для героизма. Особенно для чужаков.

Его взгляд на миг задержался на её животе – будто читая историю недавней утраты. И в глубине его глаз на долю секунды мелькнул отблеск собственной, выжженной боли.

Когда они тронулись, Эмили вцепилась в обледеневший борт так, что хрустнули пальцы. Каждый ухаб отзывался в копчике тупой, ноющей болью. Собаки бежали, оставляя за собой облака пара. Холодный воздух резал лёгкие – не как лезвие, лезвие острое, а как ржавый, зазубренный край консервной банки.

Пейзаж проплывал мимо: бесконечные белые равнины, скелеты чёрных, обледеневших деревьев. Всё это давило, внушало чувство ничтожности.

Именно тогда она заметила.

Его тень, падавшая на снег, удлинилась неестественно. Тянулась за санями на десятки метров – жидкая, чёрная, не хотела отпускать.

Эмили обернулась – сердце заколотилось о рёбра. Позади, у брошенного бульдозера, трепыхался на ветру брезент. Ничего. Никого.

«Паранойя», – прошептала она, сжимая в кармане наконечник. Но камень отозвался учащённой, тревожной дрожью.

Она вгляделась в бульдозер внимательнее. Ржавая машина стояла на обочине, полузанесённая снегом, но брезент – ярко-синий, неестественно чистый для этой грязи – трепыхался так, будто под ним кто-то прятался. Или что-то.

Эмили хотела спросить Джейка, но он сидел к ней спиной, и его плечи были напряжены.

Собаки внезапно заскулили, задирая морды к свинцовому небу. Не просто заскулили – они выли, поджимая хвосты. Джейк рявкнул на них, и упряжка на мгновение вышла из повиновения, вильнула в сторону, едва не опрокинув сани.

– В городе, наверное, каблуки носите? – он не обернулся, но голос его прозвучал отчётливо, перекрывая вой. – Тут даже волки зимой поджимают хвосты. А вы приехали сюда, как на экскурсию.

Ярость – горькая, живительная – хлынула в голову.

– А вы всегда так… дружелюбны с теми, кто носит это?

Голос её дрожал, но не от страха. Она вытащила амулет – медвежий коготь в медной оправе, ту самую трещину, что расколола металл в больничной палате.

– Амулет Итана. Тот, что он нашёл в руинах шаманского капища вашего отца.

Джейк резко дёрнул поводья. Упряжка остановилась так внезапно, что Эмили чуть не вылетела вперёд, больно ударившись плечом о борт.

Он повернулся. Его лицо стало маской – не изо льда, из ярости.

– Где взяла? – голос зарычал, низкий и угрожающий.

– Итан говорил, ваш отец… – начала Эмили.

– Мой отец был дураком! – рявкнул он, и его рука молнией вырвала амулет из её пальцев. Шнур впился в шею, обжёг кожу. – Думал, пляски с бубном остановят бульдозеры Кроули. А они… – голос сорвался, ушёл в хрип. – …раздавили его, как куропатку.

Он сжимал амулет в своей огромной руке, и металл жалобно скрипел под давлением пальцев.

– Но он пытался спасти вашу землю! Вашу культуру! – крикнула Эмили.

– Спасение? – Джейк горько рассмеялся. – Видишь?

Он оттянул рукав, обнажив старый, уродливый шрам – не ожог, а клеймо. Выжженный знак: птица с расправленными крыльями.

– Отец выжег мне это. Оберег от злых духов. Говорил, свяжет с духами-хранителями. А когда Кроули поджёг наш дом… – Он замолчал, глядя сквозь неё. – Духи молчали. Или смеялись.

Он дёрнул поводья, и сани рванули с места. Направил их под низко свисающую ветку – Эмили едва успела пригнуться, но удар всё равно хлестнул по плечу, осыпав колючим снегом. Это не было случайностью.

– Дружба здесь – роскошь. Выживание – необходимость. Запомни, Городская.

Домик оказался крошечным, с покосившейся трубой. Словно старая кость, выброшенная на снег. Джейк бросил её чемодан у порога – прямо в сугроб.

– Печку растопи до темноты. И окна не открывай: медведи любят глупых девочек в красном. А духи – самоуверенных.

Он разворачивался уйти.

– Мне кажется, или вы намеренно пытаетесь меня унизить?

Джейк замер. Затем шагнул так близко, что она почувствовала его дыхание – пар, пахнущий крепким чаем, табаком и холодом.

– Унижение – это когда ваши кости весной найдут в овраге, – его голос был плоским, как лезвие ножа. – А это, миссис Городская Слабость, правда. Выживание.

Он развернулся, свистнул собакам, и упряжка рванула прочь.

Дверь хижины захлопнулась за его спиной. Наступила тишина – настолько гнетущая, что давила на виски, выдавливала воздух из лёгких.

В этот момент она почти сдалась. Почти.

Но в кармане зашуршала записка Итана. Та, первая, с координатами. И она вспомнила его слова – не из дневника, из памяти: «Если дрогнешь – они победят».

Она втолкнула дверь плечом. Дерево скрипело, словно протестуя.

Хижина была ледяной. Воздух стоял густой, с привкусом старой древесины, пыли и мышиного помёта. Холод щипал ноздри, смешиваясь с этим запахом заброшенности.

Она захлопнула дверь, прислонилась спиной к грубым доскам. Дрожь прокатилась по всему телу – не от холода, от ярости, горя и отчаяния, замешанных в равных пропорциях.

Она прижала к лицу свитер мужа – тот самый, что лежал на дне чемодана, которым она обернула его полевой журнал. Он пах им. Всё ещё пах. И поверх – невыносимым больничным запахом: лекарства, антисептик, утрата.

Печь, ржавая и неподатливая, стала её первым испытанием. Первая спичка – чиркнула, сломалась, упала в темноту. Вторая – зажглась, погасла, чадя едким дымом. Третья – она чиркнула так сильно, что головка слетела.

Всё её тело напряглось от бессилия. Моя вина… Я не могу даже разжечь огонь.

Четвёртая спичка. Эмили выдохнула, замедлилась. Разорвала одну из страниц полевого журнала Итана – самую первую, с аккуратным почерком и датой, когда они ещё верили, что всё получится. Бумага вспыхнула яростно, жадно. Огонь перекинулся на щепки, взревел, заплясал на ржавых колосниках.

В этом свете она заметила в ящике стола охотничий нож. Лезвие – бритвенной остроты, рукоять – обмотана чёрной изолентой, стёртой до блеска чужими ладонями.

Она взяла его. Тяжесть успокаивала. Эмили положила нож на стол рядом с обсидиановым наконечником. Два куска заточенного камня и металла, разделённые веками, но объединённые её миссией.

За окном выл ветер. Но сквозь его завывание пробивался другой звук. Щелкающий. Словно кто-то огромный перебирал сухие кости, пробуя их на вес.

Эмили подошла к окну, протёрла стекло рукавом. На снегу, в нескольких метрах от крыльца, отпечатались следы. Не собачьи. Не волчьи.

Большие, с длинными пальцами и когтями. И между пальцами – перепонки, оставившие на насте тонкий, паутинистый узор. Следы вели от леса к окну, обошли хижину по кругу и скрылись обратно во тьме.

Сердце вырвалось в горло, перекрывая дыхание. Холодный пот выступил на спине мгновенно – вопреки морозу, вопреки здравому смыслу. Она схватила нож.

Вибрация обсидианового наконечника усилилась, превратившись в панический гул. Он пульсировал в такт её бешеному сердцебиению, и каждый удар указывал в сторону следов.

«Духи? Или Кроули уже здесь?» Она простояла у окна, вглядываясь в темноту, пока пальцы не онемели на рукояти ножа. Ничего. Только ветер и снег.

Усталость – тяжёлая, всепоглощающая – накатила волной, смывая острые грани страха. Она рухнула на койку, даже не раздеваясь, накрылась его свитером.

Сон настиг мгновенно, без предупреждения.

Ей снился Итан. Он стоял на краю пропасти, и за его спиной – обожжённые, обугленные крылья, выкованные из кости и обсидиана.

– Ты зажжёшь огонь, но сгорю я, – прошептал он, и голос был эхом из бездны.

Она хотела закричать: «Нет!» – но не могла. Взгляд упал на её собственные руки. Они стали прозрачными, и внутри, под кожей, пульсировала тёмная, маслянистая субстанция – не чужая, уже своя.

Она увидела своё отражение в пустых глазницах Итана. За её спиной прорастали дымчатые тени – крылья. Ещё не раскрытые. Ждущие.

Рядом с Итаном, чуть позади, стояла старая женщина. Лица её было не разглядеть – только глаза, два куска обсидиана, в глубине которых горел слабый, тёплый свет. Она молча протягивала Эмили что-то – маленькое, тёмное, что никак не удавалось разглядеть.

– Нет! – беззвучно крикнула она.

Итан покачал головой. В его глазах – невыразимая печаль.

Его фигура растворилась в рое чёрных воронов. А она осталась на краю, чувствуя, как тёмная субстанция внутри бьётся в такт гудящей пустоте.

Эмили проснулась от тишины. Ветер стих. Собаки не выли. Даже печь, прогоревшая до углей, молчала.

Она села на койке, всё ещё сжимая в кулаке край свитера. Сердце колотилось где-то в горле, но она уже не понимала – от страха или от того, что осталось от сна.

На столе, там, где она оставила обсидиановый наконечник, лежало перо.

Длинное, чёрное, с ядовито-фиолетовым отливом. Оно лежало на грубых досках, будто выпало из самого воздуха, и всё ещё пахло пылью и гарью далёкой пустыни.

Эмили протянула руку. Осторожно, будто боясь обжечься, взяла перо. На нём, выведенная тонкой арабской вязью, темнела фраза. Та же, что она слышала во сне, в Алеппо, в том подвале, где смотрела в глаза умирающей девочке с игрушечным кроликом: «Ты выбрала войну»